Зов Наги

    Полуденное солнце плавило асфальт. В открытое окно автомобиля, с тугим напором раскаленного воздуха врывался звук шуршащих по смоле покрышек и монотонный гул двигателя. По обеим сторонам дороги тянулся однообразный пейзаж. Поля сменялись лесополосами, те, в свою очередь, обрывались крошечными поселками, за которыми раскидывались до горизонта новые поля. Как это часто бывает, вдали от крупных городов, дорога ухудшалась буквально с каждым десятком километров. Как будто асфальт и впрямь таял на солнце — то серое полотно превращалось в лоскутное разноцветное одеяло из прямоугольных заплаток, потрепанных еще прошлой зимой, то вдруг оказывалось изрублено гусеницами тракторов, а края при этом убегали за обочину, выдавленные бесчисленными зерновозами. А то и банальная старость асфальта превращала дорогу в сетку из трещин и выбоин.
    В конце концов, скорость пришлось сбросить чуть ли не вдвое. И без того утомленный долгой дорогой, я окончательно вымотался от жары и необходимости выискивать путь в лабиринте ям и ухабов — веки налились тяжестью, до противного медленно моргая перед взором, а голова непроизвольно срывалась вниз, выдавая финальную стадию засыпания за рулем. Кивнув таким образом пару раз, я при первой же возможности скатился в тень придорожной посадки. Вышел из машины, в очередной раз позавидовав владельцам кондёров и климат-контролей, хлебнул воды, перегревшейся в багажнике, и вылил остаток на волосы, смывая с лица пот и пыль. Затем помахал нехитрую зарядку, разгоняя кровь по засидевшемуся телу. Прислушался – из-за посадки доносились веселые крики, гомон нескольких голосов и всплески воды. Недолго думая, я продрался через гибкий кустарник между деревьями и увидел небольшой пригорок, из-за которого и доносился шум.
    С обратной его стороны обнаружился оросительный канал - сверкающая лента, разрезавшая поле надвое, а чуть дальше, шагах в тридцати, через канал перекинулась широкая труба водозаборника, с которой в воду прыгала ребятня. Вот, они заметили меня. Сначала один толкнул соседа под рёбра, шушукнул на ухо, затем остальные обернулись в мою сторону.
    Привет, привет, здрасьте, — закричали они вразнобой, — давайте к нам, тут здорово!
 И, одновременно засвистев, закричав, бултыхнулись в воду. А я — и с удовольствием! Летом у меня в машине всегда лежат плавки с полотенцем на такой случай. Неизвестно, когда выпадет свободный часок незапланированного отдыха!
Как же здорово сейчас искупнуться, — вертелось в голове, пока я доставал из машины вещи.  Водичка, небось, прохладная — то, что надо!
Эй, ты где? — доносилось из-за холма, — давай к нам, тут классно!
Улыбаясь до ушей от предвкушения спасительной прохлады, я вбежал на пригорок и замер на пару секунд, осматривая открывшуюся красоту: берега канала поросли сочно-зелёным кустарником, неспешно бегущая вода была прозрачной и чистой, как в роднике, были даже видны бетонные плиты, устилавшие дно канала.
Давай к нам! — махали руками мальчишки из воды, — давай к нам, тут классно!
И я уже было занёс ногу, чтобы кубарем скатиться с холма прямиком в воду, как был остановлен неожиданным окриком за спиной.
— А ну стой!
Я опустил ногу. Обернулся. Сутулый подросток, девочка лет двенадцати, ломкая тростинка, а голос властный. Странно.
— А почему бы и нет? — удивлённо спросил я, — и почему ты не купаешься со всеми в такую жару?
— И тебе привет, — нахально сыронизировала  она в ответ.
— Привет, — я пожал плечами и кивнул в сторону канала, — отлично выглядит, в такую-то жару. А ты что, купальник забыла?
Улыбка на моём лице намекала, что это шутка, но девочка нахмурилась.
— Обернись-ка, — процедила она, — что ты видишь?
Я обернулся. Мальчишки весело махали руками, по очереди прыгая в воду, поднимая тучи брызг, и тут же выбирались на берег для новых прыжков. Зелень кустарников было все такая же сочная, а вода все такая же притягательно чистая.
— И что? — произнес я, поворачиваясь обратно, но в это же мгновение девочка шагнула вперед, ловя меня на развороте и, смешно вытянув шею, плюнула мне прямо в лицо. Неожиданный удар сшиб с ног, как будто взрослый мужик приложился по щеке с размаху открытой ладонью. Подобной оплеухи на своей памяти я не получал никогда.
Сразу встать не получилось, опершись руками о склон, я медленно сел на колени. Голова раскалывалась от боли, перед глазами плыли круги, в ушах звенело.
— Вот это да, — с трудом выговорил я, — это что?
Девочка криво усмехнулась, резко приблизилась почти вплотную и протянула руку  — Давай!   Сильный рывок одним движением вновь поставил меня на ноги.
— Теперь смотри! Я обернулся и обомлел. Труба двумя проржавевшими обломками свисала ко дну полуосыпавшегося рва. Конечно же, пересохшего, и, судя по всему, давно. Сухой камыш и жухлая трава — вот и всё, что обрамляло его края. Бетонные плиты, обсыпавшись крошевом, обнажили скелет арматуры, а на дне канала, вперемешку с мусором, валежником и камнями, лежали тела. В одежде и без, посиневшие, раздувшиеся и сгнившие до костей. Иссохшие как мумии. Переломанные как куклы. Много. В нос ударил не замечаемый раньше смрад. Внезапно в этом месиве плоти, костей, камней и веток что-то пришло в движение. То появляясь на секунду, то снова закапываясь,  в куче скользило нечто,  похожее на змею.
Ну же, -  хрипел колючий, нечеловеческий голос,— иди к нам, тут весело!
Я отшатнулся. Из шевелящейся кучи вынырнула покрытая блестящей чешуей рука, ловко отбросила пару веток, и я увидел в темном провале лицо, вроде женское, но змеиное. Золотистые глаза пристально смотрели прямо на меня. Не мигая.
— Ну же, — в голове зазвенел хор тонких мальчишеских голосов, — иди к нам!
— Нага! — девочка топнула ногой. — Сплела себе гнездо, тварь. А вы наивные, слепые!
Уже не поддаваясь иллюзии Наги, я отошел с верхушки пригорка, чтобы не видеть пугающих желтых глаз.
— Откуда ты знаешь про нее? И что, на тебя не действует ее ... зов?
— Не действует, — передразнила девочка мой голос, — Радуйся, что успела за тобой.  А другие даже не слушали, так торопились.
Она дернула головой, и сползшая прядь волос откинулась за ухо. Посмотрела  на гнездо Наги, а потом в сторону, на поле.
— А я здесь живу, — внезапно сказала девочка.
Вдалеке действительно виднелись остатки какого-то поселка. Полузаросшие развалины домов, беспорядочно разросшиеся деревья, то тут, то там покосившиеся  штакетины бывших заборов.
— И что, получается, — нарушил я повисшую паузу, — жителей она…?
— Нет, — оборвала девочка. — Нага позже пришла, когда людей уже здесь не было. А поселок просто опустел. Не знаю почему. Люди разъехались кто куда, сначала молодые, потом кого-то из стариков забрали с собой. А многие так и умерли тут, в одиночестве. И я осталась одна. Деревья одичали, из колодцев ушла вода. Я уже тоже было решилась уходить, но вдруг появилась Нага. Шипела себе что-то, в отдалении, устраивалась. А потом раздался ее зов… и появились первые жертвы. Тогда я решила попытаться защитить людей, спасать их и предлагать дом. Мне так не хватает людей!
    Я смотрел на девчонку перед собой, всматривался в глаза, уставившиеся на меня с надеждой, и видел в них ушедшие годы. Кем она была — дриадой, жившей в цветущих здесь когда-то фруктовых садах или берегиней вымершего ныне селения — не знаю. Одинокий страж, ожидающий возвращения людей на руинах своего дома. На руинах, в которых устроила ловушку змея.
— Останься, — шептала она, размазывая текущие по щекам слезы,  - очистим здесь всё, оживим! Оставайся!
    «Иди к нам!», — вдруг эхом вспыхнуло в мозгу. Я махнул головой, отгоняя наваждение, и вдруг понял, что дорога уже далеко за спиной, а мы стоим почти посреди поля.
— Да ты что, сумасшедшая, — я стряхнул её руку с локтя, — как я тебе останусь? У меня есть дом, семья!
— А вы не сумасшедшие? — вдруг пронзительно закричала она во весь голос, вытянувшись стрункой, сжав кулаки до белизны. — Вы, люди, всё, что имели — бросили! Всех, кого любили, забыли! Кого не забыли – предали! Как с вами можно жить, если вы живете иллюзиями, похуже этой, — она мотнула головой, — и больше во сто крат! И страшнее!
    Я попятился, отступил назад, ещё и ещё, пока не пошатнулся, и, развернувшись, побежал, что есть сил, к машине. Та завелась в пол-оборота, и я рванул с места, забыв про ухабы, а в зеркале заднего вида увидел лишь -  на склоне холма, скорбно согнувшись, стоит существо, давно обезумевшее от одиночества.