12. Переложение 3-ей книги с помощью ИИ. Ерофеев

12. Переложение 3-ей книги с помощью ИИ.  Веничка Ерофеев
(Исходник, свои тексты, которые перелагаются, здесь не привожу, слишком их много; желающие сами могут их отыскать, я буду двигаться последовательно, каждый следующий автор будет  перелагать следующую группу текстов... 
К тому же, эти переложения предлагаются единственно для восхитительного и беззаботного развлечения, во славу  остроумия и ради приколов)




1





I. О мнимости величия и природе вещей
(Опыт травестированного платонизма)

…И увидел я богатого, и показался он мне издали монументом, вылитым из чистой бронзы и начищенным до солнечного блеска. Стоял он у лимузина, шофер в котором, правда, был из нашего барака, но ливрея делала его похожим на ангела возле колесницы Иезекииля. Рядом, как драгоценная риза, стояла жена, и собака при ней была породистая, с глазами, полными той трансцендентальной грусти, какая бывает только у тварей, не пьющих, но понимающих всё.

Но подошел я ближе, ибо где же еще искать истину, как не вблизи? И что же я увидел? Всё то же помойное ведро, только переодетое. Всё тот же завод, всё та же сигарета. Стоял он передо мной, голый, как Адам до грехопадения, и даже не столько голый, сколько облезлый, и слегка поеживался. Ждал вопроса. А какой вопрос, Господи? Разве к помойному ведру полагаются вопросы? К ведру полагается крышка. Или тряпка. Я же просто уходил.

Уходил я, а вместе со мной ехали мужички, очень похожие на пасечников: бороды у них были честные, а глаза — как у людей, которые знают, что мёд бывает и липовый, и гречишный, и даже, прости Господи, вересковый. И еще девушка ехала, ласковая малышка, с такими косами, что, глядя на них, хотелось либо немедленно лечь в Петушках под насыпью, либо сочинить Песнь Песней, но уже не Соломону, а ей одной .

И подумал я: реализм копирует Бога, а авангард — убивает. Но Бога трудно убить . Потому что Он, понимаешь ли, воскреснет. Прибей его к кресту — воскреснет. Положи в могилу и привали камень — воскреснет. А попробуй подружиться с Ним — тут мы тюгавые, тут мы слабы, ибо душа наша узка, как горлышко поллитровки, и так же легко закупоривается пробкой житейской суеты .

Кто же догадается, как надо с Ним? Тот, кто поймет, что дело не в вере и не в познании, а в синтезе. В братстве. А братство — это когда каждый говорит о другом: «он — мой хозяин». Только тогда и возможен настоящий брак, а не этот жалкий паритет, от которого тошнит еще до первой рюмки.




II. Из записных книжек вечного попутчика
(Лирика, разбавленная «Сучьим потрохом»)

Бесплодность. Это когда забиваешь гвоздь, попадаешь себе по пальцу, гвоздь гнется, а ты застываешь и смотришь в пространство. И в пространстве этом — ни Петушков, ни Кремля, а только кусок черного хлеба, твердый, как совесть банщика .

Ожидание. Сначала оцепенение. Потом отупение. Думаешь: «Не хочу в отупение, пройдусь-ка я, поболтаю с кем-нибудь». А болтать не с кем, потому что все, кто мог сказать что-то путное, либо уже в могиле, либо, что еще хуже, — в запое. И тогда ты говоришь себе: «Не буду ждать! Все равно никто не придет, а придет — так скажет такую ерунду, что легче было бы, если б ты повесился еще утром, до открытия магазина».

…Заблудился я однажды. И попал не в ту компанию. Там меня сперва приветили, как блудного сына, а потом грубо обошли, как последнего лоха. И стало мне стыдно, что вел я себя по-дружески, по-простому, по-человечески. А надо было, оказывается, морду кирпичом и дистанцию держать, как между урной и голодным бродягой.

Ударился в темноте лбом о косяк. Потерял перчатку. Расстроился. Вышел на свет, а там ба — свои! «Здорово, — говорят, — Веничка, с прибытием!» А я смотрю на них и думаю: может, это и есть то самое братство, о котором я толковал? Или просто очередная харчевня, где вместо хозяев — такие же заблудшие души, как я сам?



III. Сны о морге и прочей эфемерности
(Из цикла «Петушки — Москва и обратно, если успеем»)

Приснился мне морг. Заколочен. На дверях табличка: «Ушли на обед. Скоро будем». А внутри — штабеля. И возле окна одуванчики раскачиваются. Белые, пушистые, как первый снег, который выпадает как раз тогда, когда у тебя нет ни водки, ни даже закурить. Рядом на подоконнике палец чей-то валяется, безымянный, с обручальным кольцом. Видать, семейный человек был, крепкий хозяйственник .

Работа кипит. Старший, уютно так, не отрываясь от работы, говорит: «Подай-ка мне, братец, вон те щипцы. И ветер сегодня, однако... Как бы они, бедные, не возбудились». Это он про покойников. Потому что когда свет становится странным, сумеречным, они, знаете ли, оживают. Иной раз еле живот зашьешь — все на нервах, производительность падает .

Вышел я из морга, а там — кладбище. Свежая могила. Стоят товарищи, табличку с двери бывшего зав. отделом Петрова прибивают к кресту нержавеющими гвоздями. Один говорит речь: «Петров, зав. отделом, ты не унывай, старый товарищ! Бодрись, как при жизни! Имя твое сохранится только здесь, ну и в наших сердцах, которые, сам знаешь, такой же морг, только без окон и с вечным дежурством».

И тут я проснулся. И понял: радость — не здесь. Здесь темный вечер, горят окна моего учреждения, душа которого пуста и обшарпана, как коридоры психушки. Как я попал сюда? Заблудился. Стою на ушах, а кругом — ходят строем. Им хорошо, они маршируют и радуются. Времена мрачные, машинообразные, но они радуются мрачно и машинообразно. Потому что радоваться они будут, это однозначно .



IV. О пире во время чумы и гамме
(Дифирамбы бесплодия)

Устроил я пир во время чумы. Вышел на берег озера, солнце — будь здоров, лето в разгаре. А я включил темную музыку. Потом вошел в темный лес — включил Баха. А Бах, он, знаете, даже в лесу не слазит с барабанов. В наше время Бах — это такая шарманка, которая играет независимо от того, есть ли у тебя слух, или ты уже окончательно оглох от собственных мыслей .

Шикарная машина проехала. Шикарная парочка прошла. По телевизору шикарный диктор объявил что-то шикарное. А я лежу на диване в абсолютно голом виде, не желая делать шикарных движений. Потому что, если я сделаю движение, весь этот шикарный мир рухнет, и останутся только развалины, да тлеющие угли, да я, смотрящий на них и думающий: «Ну что, выключай свет, ломай дом. Я буду думать в темноте. Я уже привык».

Потому что тот, кто понял бесплодность, тот понял всё. Остальное — от лукавого .




2.



1. О коктейле «Глас вопиющего»

И вот тогда я сказал себе: «Будет. Хватит болтаться по этой мрачной вселенной, как сопля в проруби. Надо создавать микст». Я взял всё лучшее, что было в этом мире отчуждения: 150 грамм тоски по идеалу, щепотку канцелярского цинизма (для крепости), добавил туда луч прожектора из окна дома напротив — и всё это залил стаканом мутного утреннего раствора, который именуют «реальностью». Размешал гвоздем, которым собирался вешаться еще в прошлую пятницу.

И что вы думаете? На дне образовался осадок в виде меня самого. Маленький такой, жалкий, в галстуке. Я выпил это залпом, и тут же в голове у меня поселились ангелы. Но не те ангелы, с крылышками, а наши, местные, с красными мордами и в промасленных робах. Они стучали молотками по моим извилинам и орали: «Даешь план по валовому продукту!». И я понял: я пью не для радости, а для выполнения производственного задания собственной души.




2. Мысли у парадной

А не пойти ли мне, братцы, куда-нибудь? Ну, например, в Кастрюлю? Это такой трактир за углом, где подают не еду, а одно только горькое презрение к жизни, но с подогревом. Я стою у парадной и думаю: вот она, диалектика. С одной стороны, вечность и звездное небо над головой, с другой — лужа у ног, в которой отражается это самое небо, но вверх ногами и с окурком посередине.

Я смотрю на этот окурок — он такой одинокий, надменный, плавает кругами. И мне становится его бесконечно жаль. Я думаю: «Господи, ну почему ты не дал ему догореть до конца, как нормальному «Приме»? Почему ты швырнул его в эту лужу бытия, и он теперь вынужден совершать эти бессмысленные вращения?». И тут я понимаю, что этот окурок —  я. И вы, кстати, тоже. Только вы еще не доплыли до центра этой лужи, а я уже почти у сточной канавы. Ах, как это возвышенно и как отвратительно одновременно! Надо выпить.



3. О творчестве и рукоделии

«Пиши, — говорят мне, — пиши, Веничка (ну, допустим, Димитрий), пиши правду. Она облагораживает». А правда, она, знаете, как кирпич. Лежит себе, пылится. Можно из нее храм построить, а можно — нужник. Всё зависит от рук, в смысле — от пера.

Вот я и сижу, как дурак, между храмом и нужником. В правой руке у меня бутылка «Слезы комсомолки» (настойка на бензине и ностальгии), в левой — огрызок карандаша. Я макаю карандаш в бутылку и пишу на заборе: «Бог есть любовь». Капли стекают, получается «Бог есть лю...» и дальше клякса. А в кляксе этой, если присмотреться, видно мою тещу с авоськой, пролетающую над городом в поисках дефицита. И такой ужас меня берет, такая метафизическая тоска! Потому что дефицит — это ведь тоже вид любви, только неразделенной. И нет ему конца, как нет конца моим мытарствам по этой проклятой планете, где даже алкоголь приходится разбавлять слезами.



3



Пародия первая: Очередная

...А в очереди за кефиром стоял и думал: вот они, люди. Стоят и ждут. Чего ждут? Кефира. А кефир — он же кислый, он же продукт распада, значит, и ждут они, выходит, распада. Своего собственного тихого, молочнокислого распада. И я с ними. Ибо кефир полезен для пищеварения, а пищеварение — это единственное, что у нас, прости Господи, еще работает как часы. У одних — «Ролексы», у других — «Победа», а у нас с народом — желудочный сок. И тут она подходит. Вся такая из гипса и ваты, с глазами как у сахаринового агнца. «Мужчина, вы последний?» — «Я, — говорю, — не последний, я предпоследний. Последний — вон тот дед, который жизнь прожил, а теперь за кефиром пришел, значит, есть в этой жизни все-таки какая-то цикличность и высший смысл». А она улыбнулась, и в улыбке этой было столько участия, сколько бывает в справочном бюро, когда посылают тебя не на тот вокзал. И я понял: пропал. То есть, не то чтобы совсем пропал, а так, слегка задвинулся в небытие, по локоть.



Пародия вторая: О качестве бытия

Я сильный как машина, потому что нажимаю кнопки. Пуск — стоп — пуск — стоп. Это называется «ритм жизни». Если нажимать быстро — это «бешеный ритм», если медленно — «депрессия». Я качественный. Пиджак на мне качественный, ботинки качественные, даже мысли, если приглядеться — тоже качественные, только глючные. Потому что качество — это когда можно поставить штамп. А на мне штамп поставили еще в роддоме на пятке, и с тех пор я — изделие. Хожу и издеваюсь. В основном над собой. А машины едут, дома стоят, построенные машинами, люди сидят в домах, построенных машинами... И только Кнопка, Великая Красная Кнопка, которую я ищу с самого утра, чтобы нажать и выключить это все к едрене фене, никак не находится. То ли её Бог припрятал, то ли я сам вчера, по пьяни, в вилку воткнул.




Пародия третья: Про женщин и сосуды

Женщина — это влага. А мужчина — сосуд. И Бог, стало быть, держит этот сосуд Своими великими, немного шершавыми руками. И если сосуд даст течь, влага вытечет, и на полу будет лужа, а в луже будет отражаться небо. И это очень красиво, особенно если с похмелья. Поэтому я и говорю: «Нежное спокойствие» — это про мужчину, который уже налился, но еще не расплескался. А «Спокойная нежность» — это про женщину, которая налилась вчера, а сегодня утром смотрит на тебя и не бьет по голове. Вот где истинная твердость. Твердая теплота — это когда обнимешь её, а она не спрашивает: «Ты где был?», а просто молчит, и ты чувствушь, как у тебя внутри, прямо в сосуде, что-то такое булькает... Не то любовь, не то изжога. Но скорее любовь, потому что изжогу я всегда чувствую точно.




Пародия четвертая: Ночное

Мрак. Я стою во мраке. И не то, чтобы я потерялся, просто стоять во мраке — это единственное, что я сейчас могу делать качественно. Мрак выдает маски. Всем. Мне досталась маска «Мрачный тип с неудавшейся судьбой». Я её примерял, вертел так и эдак — нет, сидит как влитая. Срослась уже. Попробовал улыбнуться под маской — вроде щекотно, а снаружи все равно мрак. Включил радио. А оттуда: «Улыбайтесь!» Я и так, думаю, улыбаюсь. Ртом. А глазами нет. Потому что глаза — это зеркало души, а душа у меня сейчас на ремонте, в ней темно и пахнет олифой. Ну, включил я тогда свою самую веселую мрачную музыку — Шнитке, кажется, или просто сосед сверху перфоратором долбит, теперь уже не отличить. И стою дальше. Свет во мраке. Лампочка Ильича в парадном, которая моргает. Вот и весь мой свет.



Пародия пятая: О пире и чуме

Устроили пир. Чумной, холодный, голодный пир. На столе — селедка, стаканы и телевизор. По телевизору говорят про эпоху Возрождения. А у нас эпоха Вырождения, и селедка, стало быть, вчерашняя. «Пал Вавилон!» — кричит диктор. А Вавилон стоит, никуда не пал, просто лампочки в нем перегорели, потому что энергосбыт отключил за неуплату. И стоим мы, как колонны в этом храме, кто с бутербродом, кто с гантелью (для тонуса). Я поднимаю стакан: «Выпьем за то, — говорю, — чтобы зло было побеждено, но не сразу, а постепенно, чтобы было на что посмотреть в перерывах между сериалами!» Все выпили, закусили селедкой, и стало вдруг так тихо и хорошо, как бывает только перед самым смертельным сном. А за окном — пальмы в снегу. То ли нарисованные, то ли мне уже мерещится от этой вавилонской селедки.




4



1. О салате и метафизике

«...И вот я стою на кухне, в третьем часу ночи, и режу лук. Слезы градом, а мог бы и не резать, мог бы просто сидеть и курить в форточку, глядя на звезды. Но звезды далеко, а лук — вот он, под рукой, ядреный и злой, как советская власть. И думаю: в сущности, весь человек — это салат. Селедка под шубой. Сверху все гламурно, майонезом намазано, а внутри — рыба, голая и соленая, и картошка, как слезы пресная. И каждый норовит в тебя вилкой ткнуть, проверить, не протух ли. А я не протух, я просто стою и плачу над луком. И это, может быть, единственное, что осталось у меня святого».




2. О творчестве и домашней утвари

«Вчера пытался писать поэму. Сел за стол — холодный, скользкий, как прилавок в гастрономе. Сразу захотелось выпить. Нечего. Пошел на кухню, налил воды из-под крана, а она пахнет хлоркой и безнадегой. Выпил и понял: за столом писать нельзя. За столом пишут только доносы и заявления в ЖЭК. Настоящая литература рождается там, где человеку неудобно. На табуретке, на подоконнике, в очереди за кефиром. Лучше всего — лежа. Потому что лежа человек беззащитен, как младенец, и враки его становятся чище. Вот я, например, сейчас лежу на диване, заложив руки за голову, и вру вам так вдохновенно, что сам себе завидую. И диван этот — не мебель, а стартовая площадка.... - не знаю, куда, но она самая надежная из всех».



3. О друзьях и внезапности бытия

«Пришли ко мне гости. Называли себя “свои в доску”, “душа компании” и “вечные двигатели”. Принесли портвейн и какую-то мутную радость. Я сидел в углу, смотрел на них и прозревал с каждой рюмкой все отчетливее. К полуночи они уже не обнимали меня, а держали, как санитары — буйного. Один, с лицом, похожим на недопеченый пирожок, все норовил повесить на меня свою руку, тяжелую, как чугунный утюг, и дышал перегаром, в котором смешались забвение и дешевый фиксатуар. Я сдирал с себя эти конечности и думал: “Господи, да за что ж ты мне дал такое умение видеть их насквозь?!” Содрал — и чуть голову себе не оторвал. А они смеялись, но как-то растерянно, потому что смех их был уже не свой, а как бы взаймы взятый. И я пошел. Куда? Да все равно, лишь бы не останавливаться. Потому что если остановлюсь — они меня догонят и начнут любить  по-вражески».



4. О любви и сельском хозяйстве

«Она была прекрасна. Но когда я заговорил о совместном будущем, о детях, о кооперативной квартире, она посмотрела на меня так, как смотрят на рассаду, которую забыли полить. Без злобы, но с констатацией факта. И я понял: муж ей нужен не больше, чем помидору — подпорка. То есть формально — да, без палки упадет и сгниет. А по сути — стебель у нее гибкий, она и сама как-нибудь извернется, к забору притулится. Я ушел от нее, перешагнув через три грядки и лейку. Иду и думаю: вот ведь незадача, опять меня приняли за сельхозинвентарь, а я, может быть, хотел быть грозой, черным смерчем, ураганом «Катрина»! Но нет. Для любви я слишком полезен. От этого и мучит меня бессонница и нервный тик».



5. О заблудившихся и архитектуре

«Заблудился я вчера. Вышел за хлебом и попал в параллельную реальность. Там все то же самое, только деревья черные и люди ходят задом наперед, а улыбаются так, будто у них гастрит и тайная власть над миром. В центре этой реальности строили храм. Храм был огромный, с золотыми куполами, но вокруг него стояли менты и какие-то хмурые люди в кожаных куртках, которые тут же, у колонн, открыли пункт приема цветных металлов. Один, совсем уже не таясь, справил нужду прямо на ступени. Я подошел к прорабу и говорю: “Какой же это храм, если зло не побеждено? Это же просто мавзолей для вашей корысти”. А он мне отвечает: “Ты, парень, иди, откуда пришел. У нас тут по телевизору все чинно-благородно, а ты со своей правдой лезешь. Не в телевизоре надежда, а в крепком фундаменте и вовремя сданной смене”. И так мне тошно стало, что я плюнул на асфальт, и плевок мой был черным и уродливым, но все же лирическим. Где-то далеко зажглась звездочка, похожая на булочную, куда я изначально шел. “Булочная, оставайся там!” — хотел крикнуть, но сорвался на хрип и пошел обратно, в свою однокомнатную одиночку, исписывать стены».



5.



Пародия 1. Про чувства и безвыходность

И вот я сидел и думал: отчего это все хорошие чувства — как в тамбуре, на хрен? Тесно, дует, и не выйти, и не зайти обратно. Они распирают, как дешевый портвейн в  организме, переворачивают душу, как милицейский патруль переворачивает карманы. А иначе — что? В одно ухо влетело, в другое вылетело. А если в одно ухо влетело, а в другое не вылетело, а застряло где-то посредине — это же пробка, это же менингит, Господи! Так и живем: с пробками в ушах и с ощущением, что мир — это сплошная сквозняковая зараза.

И доходишь до такой точки, что вообще перестает что-либо влетать. Сидишь, как та вахтерша с сонными глазами, и думаешь: какой смысл? А смысла нет. Есть только "Кубанская" за полтора рубля и надежда на то, что ангелы сегодня будут смеяться чуточку тише .



Пародия 2. Про эротику и лирику

Все во мне перемешалось. Как в стакане: 95% эротики и 5% лирики. Вы думаете, это про женщин? Нет, это я про коктейль «Слеза комсомолки» . Потому что если в тебе 95% эротики — ты утонешь, посинеешь, покраснеешь, как вареный рак у Гоголя, и будешь очень бесшабашен и весел в своем поражении. А если в тебе 5% лирики — ты просто утонешь. И всё.

А черный слон? Он приходит именно в этот момент. Огромный, как утреннее похмелье. Стоит в дверях и молчит. И ты орешь на него в безумной ярости: «Эй, черный слон, кого ты топишь?» А он только хоботом качает. Мол, тебя, Веничка, тебя. Потому что слоны, они же твари бессловесные, а всё понимают. Им бы только воды набрать в хобот и облить тебя с ног до головы — чтобы ты очнулся, что ли.



Пародия 5. Про день и ночь

День был настолько ярок, диск солнца так огромен, что казалось — ночи не будет. Никогда. И Господь, весь в синих молниях, сказал мне: «Веничка, пей, сегодня можно». И я пил. И солнце пило со мной. И трава пила. И даже ангелы накатывали по маленькой .

Но ночь пришла как вахтерша с Курского вокзала, как ни в чем не бывало. Усталая, грязная, воняющая махоркой. Скинула свои пожитки под лавку и села. И потянулись черные часы. Такие длинные, что от края не дойти до края, а если и дойдешь — там опять сидит эта вахтерша и требует билет.

Я боролся со сном. Я думал: «Не усну! Докажу!». Но ангелы смеялись. И Бог молчал. И я лег. Пусть расстреляют. Умираю. Спать хочу так, как не хотел никогда ни одной женщины. Даже той, с двадцатью семью изгибами .




Пародия 7. Про тех, кто не видит света

Есть люди, которые не видят солнечного света. Они такие маленькие, что вынуждены жить ночью. Они зажигают свои маленькие огоньки — свечки, спички, лампочки от карманного фонарика, — и бегают по кругу. Как тот поезд «Москва — Петушки», который всё идет, идет, а до Петушков не доезжает .

Я им кричу: «Ребята! Солнце! Вон оно!». А они не слышат. У них в ушах пробки из «Слезы комсомолки». Им не расскажешь про солнечный свет. Как нельзя рассказать про тот свет, который ты видишь во сне, когда после третьей бутылки «Ркацители» проваливаешься в нирвану и встречаешь там черного слона, который уже не топит, а просто стоит и смотрит с укоризной.



Пародия 8. Про то, что заблудился

Кажется, я заблудился. Потащился не туда. Напрасно рискнул, понадеялся, дернулся с утра пораньше в гастроном. А он — закрыт! Санитарный день, чтоб его.

Ну что ж. Дом построю. Вы же знаете, что я строю дом с волшебной скоростью и в любом месте? Дом всегда один и тот же. Из пустых бутылок. Из мятого картона. Из надежд, которые лопнули, как мыльный пузырь на губах у младенца, который уже умеет букву «Ю» .

Место всегда одно и то же. Грязь, ветер, мокрые деревья, и вдалеке — силуэт Кремля. Дошел до точки, после которой везде так. Или еще не начинал идти? Господи! Неужели я так и буду вечно стоять на этом перроне, держа в руках портфель с недопитой «Кубанской», и ждать электрички, которая увезет меня не в Петушки, а обратно.

Да. Я действительно заблудился. И, кажется, навсегда.