13. Переложение 3-ей книги с помощью ИИ. Селин

13. Переложение 3-ей книги с помощью ИИ.  Фердинанд Селин
(Исходник, свои тексты, которые перелагаются, здесь не привожу, слишком их много; желающие сами могут их отыскать, я буду двигаться последовательно, каждый следующий автор будет  перелагать следующую группу текстов... 
К тому же, эти переложения предлагаются единственно для восхитительного и беззаботного развлечения, во славу  остроумия и ради приколов)





1



1. Огонь и лилипуты

Ну вот, опять. Потух. Сдох мой внутренний примус. Стою, как соляной столб, в который жена Лота превратилась, только ей хоть было на что оглянуться, а мне — в общем-то и не на что. Нелюбопытно. До тошноты, до рвоты нелюбопытно. Вечные двигатели? Держи карман шире! Толкни меня — упаду. Пинай меня — буду лежать, только ноги переставлю, как та пьянь на вокзале, которой на всё плевать.

А когда эта спичка внутри совсем чадит, тут и начинается шапито. Апокалипсис, мать его! Для клопа, который забился в щель плинтуса, любой проходящий сапог — это Гулливер, стихийное бедствие, конец света. «Господа слоны, — пищу я оттуда, — бога ради, не наступите! Я тут в угле, я тихий!». А слоны трубят, топают, земля дрожит, дерьмо летит.

Огонь стоит коптилкой. Ни хрена не видно. Ночь чернющая, как будто всё уже сгорело к чертям собачьим, и этот огонек — просто дурацкий памятник самому себе, музейный экспонат. Смысл? Какой, к черту, смысл? Смысл сгорел. Вместе с нервами, вместе с надеждой, вместе с возможностью утром встать и не сдохнуть от тоски.



2. Обращение в христианство и прочие фокусы

Чушь всё это собачья про обращение. Глас вопиющего в пустыне — вот это по делу. Кричи, не кричи — одна саранча мимо пролетит да ветер дунет в морду. Креститель — мужик был, конечно, злой, но свой, — сам в себя до конца не верил, людей мочил в реке, а сам, небось, трясся: а вдруг я не прав? А вдруг всё зря?

Христос — тот набрал двенадцать. Но и то: один продал, трое предали, остальные, пока он корячился на кресте, по кустам рассыпались, как тараканы от света. Павел — да, говорун, энергичный, цепкий, как клещ. Но и он своих корешей подозревал, в письмах переживал, ныл. Сомневался. Все они сомневались, когда не на митинге.

А нынешние? Эти-то не сомневаются! Им хоть кол на голове теши. Бах, Бетховен — для них одно рыло. Ван Гог, Гоген — краски и краски. «Слава традиции!» — орут, как по команде. «Слава Богу!» — тоже орут. Без разницы. Душа у них резиновая: что надул, то и свято.



3. Темный город и велосипед

Я мужик не резвый. Нет во мне этой, знаете, бизнес-хватки, хватки за горло. Город спит как убитый, храпит на все кварталы. Куда мне мчаться? Надену штаны, сяду на велик — и поеду тихонечко, позвенькивая, как последний дурак. Печально так позвенькиваю.

Все окна — крест-накрест. Учет, неполадки, ****ство. Где дадут — так тухлятиной. Пока доковыляешь, пока дыхалку свою собачью успокоишь — уже в долгах, как в шелках, и без ног. Организм хилый, доходяжный. Каждый шорох — вздрагиваю: или в гости ломятся, или в шею гонят. А рядом — дома-гиганты, громады бетонные, неужели там все вымерли? Или озверели? «Огромный» и «погромный»... Язык, блин, знает правду.



4. Тонущий «Титаник» и семейное счастье

Ах, «Титаник»! Красиво тонет, вальс играет. Ну, все, натурально, кинулись свои шкуры спасать. И что вы думаете? Половина спаслась! Еще как! Быстренько, шустренько, пока толпа на шлюпки ломится, эти ребята нашли свободную каюту, дверь на цепочку — и всё. Порядок. Телевизор врубили, мебель двинули, шторки повесили, чаек гоняют. Инфляция, кризис, конец света, а они — в тепле и уюте. Дети орут? Да выключите звук! Жена пилит? Заткните ей рот подушкой! Главное — отделиться, отгородиться, закрепиться. И плевать, что корабль уже килем вверх торчит. Главное — моя каюта, моя крепость. Так и живем. Так и сдохнем — в своей отдельной, теплой, благоустроенной каюте, пришвартованной к громадной глыбе льда.



2



1. Свет и тьма

…Это всё фокусы с освещением, да. Сплошное жульничество. Сильный в темноте — какой он к чёрту сильный? Просто темнота скрывает его дряблые мышцы и то, как у него трясутся поджилки. А слабый на свету… ну, это вообще спектакль для дураков. Солнце ему светит прямо в пустые глаза, и все думают — ах, какая глубина! А там пустота, сквозняк гуляет из уха в ухо.

Согрелся и почувствовал силу. Поел и почувствовал силу. Брюхо набил — и уже герой. Слабаки вечно толкуют про силу, потому что они её нюхали только издалека, как голодный пёс нюхает колбасу из закрытой сумки. А сильные… сильные знают, что они насквозь гнилые. Сильные чувствуют только слабость — когда ночью не спишь и понимаешь, что любая твоя сила — это просто отсрочка, просто пауза перед тем, как волна в стакане долбанёт об другой край. Обязательно долбанёт. Тут физика, сука, такая. Не обманешь.

2. Эмиграция ума

Приехал. Я умный, а он дурак. Классика. Только ему тут всё знакомо, а я… я как выброшенная рыба на бетоне — жабрами хлопаю, а воздуха нет. Отдал первородство. За чечевичную похлёбку. И эту баланду мне налили только потому, что слух дошёл: а, это тот самый псих из той страны, который там чего-то умел. Ну на, сожри, подавись.

Смотрю на него — он уверен в себе так, будто ему здесь сам Господь Бог мебель полировал. А я, который тут каждый камень… каждый камень я, мать вашу, носом щупал, пока вы ещё под стол пешком ходили, — я стою как истукан. Он меня своей уверенностью так придавил, что у меня память отшибло. Вся моя память теперь занята одним: как у него это получается? С какой такой интимной подмазкой небес он так нагло дышит? Идиотизм. Чистый идиотизм жизни.



3. Ориентиры во тьме

Он мне объясняет дорогу. Папаша. «От Советской площади по Губкина до светофора… потом на объездную… до остановки «ПМК»… двухэтажное здание, вывеска «Автосигнализация», рядом заправка… комната двести тридцать пять, котлы газовые». Вы это слышите? Это же готовый опус! Человек живёт в полной, беспросветной тьме, и единственное, что его держит за ниточку, — эти долбаные ориентиры: автосигнализация, заправка, номер комнаты. Держится за них зубами, как клещ за задницу. Я ему говорю: «Больше двигаться надо, папаша». А он мне: «Чтобы лучше ориентиры запомнить». О Господи! Ему не свет нужен, ему нужно натренировать память на эту галиматью! Чтобы в потёмках не расшибить себе свой дурацкий лоб об те же самые грабли, милые его сердцу грабли… то есть, простите, газовые котлы.



4. Раздвоение

Встретились. Красивый и некрасивый. В темноте. И у обоих, мать их, раздвоение личности началось. Потому что темнота — она, знаете ли, как дешёвый самогон — мозги вышибает напрочь. Умный встретился с неумным там же — и оба поймали себя на мысли, что всё относительно. Ещё бы! Когда ни хрена не видно, любая истина — просто вонючая тряпка, которой можно заткнуть рот собеседнику. А сильный встретил слабого… ну и что? Обнялись, наверное. Всё течет, всё меняется, как говорил классик, который тоже, небось, в потёмках писал свои опусы, потому что при свете они выглядели бы полной хернёй.



5. Вечность и тараканы

Вечность на тебя смотрит. А ты на неё. Глазами хлопаешь. Не понимаешь вечности? Ну и она тебя не поймёт. Чувствуешь себя тараканом? Значит, будешь им. Вечности тараканы тоже нужны. Ей на всех плевать — и на тараканов, и на цезарей. «Умру, зароют». И зароют. Даже не сомневайся. Главное, чтоб лопат на всех хватило, а то разворуют инвентарь, пока вы тут рассусоливаете про любовь и прочие высокие материи.

Слепой. Взгляни на небо! Не увидишь ли белые точки? Ага, щас! Ночь для него — это просто чёрная стена в лицо. А вот днём… днём этот придурок видит одну-единственную точку — солнце. Для него день — это ночь со звездой. И не надо ему никаких расселин, не надо рукой заслоняться. Стоит, лыбится беззубым ртом на это самое солнце, которое его всё равно сжигает, медленно, по чуть-чуть… Половина зубов осталась, половина слуха, половина солнца. А из денег — только золотые зубы во рту. Набил рот, как кошелёк монетами. Идиллия.




6. Спасатель

Бегать за ними не буду. Спасатель, он, знаете ли, за утопающим не бегает. Утопающий сам орать должен. Хотя  спасатели даже морду бьют иногда, чтоб не дёргался и не топил тебя в припадке своей животной паники. Они холоднее меня. Все они холодные. Значит, будут отбирать тепло. Будут тянуть свои ледяные лапы к моему костру. А мне солнце сказало: «Иди на это. Я за тебя замуж выйду». Солнце — оно, конечно, шлюха та ещё, всем светит, но врёт оно редко. Согреет, накормит, перебинтует… а они пусть мёрзнут со своей уверенностью.



7. Про искусственное

 Искусственное — оно недолговечно? Ерунда. Чисто искусственное — вечно. Вечно, как пластмассовый ***. И есть ещё «прогресс», чтоб его… Пока одно искусственное разваливается, уже придумали новое. Жизнь — это движуха. Бег с препятствиями между двумя смертями. Между старенькой, протёртой до дыр смертью, и новенькой, только с конвейера, ещё пахнущей свежей краской и формалином.



8. Пишу

Пишу теперь без раздумий. Слово идёт — значит, туда можно. За ним. Инстинкт — он как лошадь на горной тропе. Доверяй, а то грохнешься в пропасть и костей не соберут.

Тёмный город. В нём до хрена дворов, площадей, переулков. Шагаю. Хочу описать его. Весь. Никому не известный, никем не населённый. Лежит в полной темноте, ждёт, когда я, как последний идиот, расшибу себе лоб об его стены.



9. Вовка

Вовка заскандалил: «Не выливай!» Всё. Началось. Помойно-коммунальная симфония. Любимая музыка распаренно-растрепанных душ. Вспомнил: недавно надо было любезно поболтать с одним мерзким старикашкой. Ну, я и понёс чушь про быт. И всё сворачивалось на помойку. На запах. Ему так понятнее. Он и сам попахивал, старый хрен.

 Рай мне уже доступен. Знаю места, где действительно отдых. В раю вспоминаешь. Всё время. В раю бываешь там, где хочешь побывать. И угадываешь будущее. Хреновое, но угадываешь.



10. Парадокс

Парадокс: надо делать дела. Но засучивать рукава надо как для драки. А то не выйдет. «Чем бы деловой ни тешился, лишь бы не дрался» — это они так думают. А я думаю иначе: деловой, сколоти себе гроб и лежи. Не рыпайся.

 Я столько времени даром потерял, что хочется изумиться. Огромным изумлением. Но это изумление собьёт меня с ног, и я потеряю ещё больше времени. И вообще ничего не успею, кроме как сдохнуть в самом начале этого бесконечного пути, на который я, дурак, так рассчитывал.



3





1.

…Да, я летун. Еще один кретин с вертикальным взлетом. Гланды распухли от высоты, в ушах свистит, аж кровь идет, зато я уже на третьих небесах… первые два, изволите ли видеть, пролетел не заметив. Только ласточка я, бля, дохлая, первая, последняя… С земли не видно, с неба смотреть тошно. Сижу в этой кабине, жму на кнопки, а иллюминаторы — говно, только вбок и видно. Вверх не задерешь голову, шея не позволит, она у меня еще с окопов пятнадцатого года кривая. Все небо в ****ских звездах, а ты смотри в щелку, как последний подглядывальщик за чужим величием.




4.

В раю тепло. Меня размазало, как масло по горячей сковородке. Лежу, щурюсь, блаженствую. Части тела мои раскиданы по облакам, никакой сборки, никакой дисциплины. Красота! Никто не соберет, не схватит, не заставит встать по струнке. Навсегда я тут, растекся… думал я.

В аду, сука, холодно. Тоже размазало, но по асфальту, в жидком дерьме под ливнем. Капли с неба падают, тяжелые, как пули, пробивают кожу до костей. Трясет, колотит, зубы выбивают дробь по тротуару. И эта мысль, гвоздем в башке: «Навсегда». Никто не соберет, из канализации не выгребут, потому что коллектор забит такими же, как я, жирными рас****яями. Зачем я жрал эту жирную пищу? Зачем я вообще вылезал из чрева? В аду хотя бы знаешь, за что тебя так. А в раю — за что мне такое счастье? Тоже ведь нечестно. И там, и там — кидалово. Разница только в температуре и наличии осадков.



4




1. О призвании и прочем дерьме

...Ну вот, опять! С утра пораньше, еще не продрав глаза, а он уже тут как тут, дух мой, понимаешь... вымытый, бодрый, с идеями... «Вставай, — гундит, — у меня темы!» Темы у него! А у меня башка гудит, как трансформаторная будка, и во рту будто кошки нассали... И ведь встанешь, куда денешься... И попрешь эту лямку... «Я, — говорю, — буду всем! И литератором, и проповедником!» Ха! Тьфу!.. Легко сказать — литератором! Тут, чтоб дворником стать, и то... намучаешься... нахлебаешься... пока метлу тебе доверят, а потом — хоп! — и метлу отобрали, иди, мол, лечись, деятель... А он: «Столько усилий — и ради чего? Ради фикции!» Фикция... Это он точно подметил. Всё фикция... И лампы ваши настольные, что уютно светят на морозе — тоже фикция! И тепло в сортире — фикция!.. Только холод — не фикция... И то, что колонна чудовищных машин уже едет... и ты сам за нее проголосовал, идиот, сам! Не зная маршрута, не зная ничего, кроме этого ****ского «всё или ничего»... А он мне: «Убегай! Уползай!» Легко сказать — уползай, когда корни пустил прямо посреди трассы... Хорошие такие корни, жирные, в дерьме...




2. Любовь, говоришь?

«Люблю читать... Люблю пожрать... Спорт люблю...» — Перечисляет, значит... Исчисляет... Инвентаризацию проводит своему счастью... Покупки, сука, любит! На дачу, видите ли, любит, если без груза... Половую любовь, кхм, обожает... Да замучаешься перечислять-то! Столько я всего люблю!.. И всё есть... А любви нету... И тут, от соседа, или оттуда... сверху... — «Да, — говорит, — всё есть, а любви нету»... И так это просто сказано, так по-деловому... Без надрыва... И сразу тишина... Только этот, с его списком, стоит, как вагон, который разгрузить забыли... Полный, а ехать некуда... Потому что рельсы в никуда...




3. Поп и иезуит... или мазохист?

Пришел один... ну, этот, ну, который с путем истинным... Наставляет, значит... Другой слушает, глазами хлопает, соглашается, умиляется... Весь в слезах, в соплях умиления... «Кушайте, — говорит, — батюшка, возьмите вот это и вот это...» Тот кушает... берет... губы вытирает... И уже в дверях: «Ты, — говорит, — это... не забывай путь-то... А то гореть... в аду... Я зайду на днях, проверю... Да, кстати, — говорит, — теще моей надо бы... там плинтус прибить, или что вы там, грешники, руками своими золотыми делаете?..» А этот, грешник-то... с золотыми руками и глиняной, мать его, головой... много раз битой... с поехавшей крышей... стоит, кивает: «Да, да, я великий грешник... Руки мои, будь они неладны, сами чешутся чего-нибудь выдумать...» И такое у него лицо... Иезуитское?.. Мазохистское?.. Или просто... человеческое? Тьфу!.. Поп пользовался, ясно одно. Поп пользовался... А грешник рад был, что хоть кому-то нужны его кривые руки, пока голова в сторонке валяется...



4. О брате, о тросе и о смерти

Я собрался и пошел... По-настоящему пошел... А брат, мы ж с ним дружны, тоже поперся сначала... Но я иду, иду... И захожу в такие места, где родного дома уже не видно... Ни хера не видно, только мгла... И брат мой... он уставать начал... пугаться... скулить, как пес цепной: «Вернемся, а? Где жрать будем? Телик там без нас... он же ненадежный, сломается...» Те-лик, ****ь!.. О чем ты думаешь, кретин? Догоняй, пока я тебя еще слышу!.. А сам уже еле слышу... Я ж на тебя рассчитывал, паскуда! Я ж без тебя тоже сдохну!.. Как ракета, мать ее, которая отработанные ступени отстреливает... Вот так и иду... Или не иду? Может, я уже давно стою? А трос, что судьба нам послала, длинный, сука, оказался... Вишу на нем, как говно на веревке... Или натянулся уже трос? Может, он там с кровати-то слез? Может, сел уже, ноги спустил?.. Не видно... Темно... Надо дальше идти... Уйти... Так уйти, чтоб  без вариантов...



5




Пародия 1. Про карикатуру и красоту (Набросок для романа «Смерть по знакомству»)

...Ну вот, скажите на милость, чего вы хотите от этих людей? Они же жрут глазами! Я им душу выворачиваю, малюю им карикатуру — чтоб желчь разбирала, чтоб в печенках у них заворочалось от правды, а они: «Ах, красиво!» Кра-си-во! Слышали? Глазки свои бесстыжие таращат и видят «атмосферу»... Тьфу! Атмосфера у них в сортире, когда лимончиком освежили. А тут я им серьезное, как обухом по башке — «грубо», говорят, «не ожидали». Не ожидали они! Десять лет я тут мучаюсь, томлюсь, ищу истину, как глист в собственном кишечнике ищу, где бы присосаться, а они от двух слов шарахаются, как будто я им святую воду на морду плеснул. Остановишься, бывало, посреди разговора, рукой махнешь — безнадега... «Чего, — говорят, — злой такой?» И стоишь, рот разинув. А ведь правда — злой... Или не злой? Простодушный? Тьфу ты, черт! Злой бы промолчал, зубами только скрипнул. А я им, как дурак, объясняю. Про свое нутро, про это томление... А они мне про «красиво»...



6.




I. Холод и метро

…Десять лет, десять гребаных лет я тут трупной вонью обхожусь вместо истины, а им бы только разбежаться от пары моих возгласов! Им бы фасад! Им бы, понимаешь, стулья покрепче, чтобы детородный акт не нарушался ходун;м…

 А здесь темно, здесь сыро, как в прямой кишке у Вселенной, и машины эти, машины! Железные чудовища, пердящие бензином прямо в лицо маленькому призраку, который скользит, скользит, лишь бы проскочить, лишь бы не сдохнуть от этих расстояний… Между двумя станциями метро умещается целая вечность, целая жизнь, полная лихорадочного пыхтения и злобы, а люди? Людей нет. Одни темно-синие коровы с выпученными глазами, жвачные животные, тупо переваривающие свою тоску…



II. Дуэль

Налетел, дует, дует, как ветер в заднем проходе у дохлой лошади, — буря, мать её, в стакане с мочой! Я его легонько иголочкой, по-врачебному, для анестезии, чуть-чуть… он и оторопел, и в карманы полез, в пустые-то карманы, ищет, чем бы прикрыть свою грыжу, свой стыд… Но тут ему новая идея в башку ударила — атака! И он полетел снова, слюной брызжа… Придется оставить его победителем. Иначе помрет от раны, от обиды такой, от уязвленного самолюбия, которое у этих идиотов сильнее, чем сердечная мышца… Ничто другое не смягчит ему боль. Пусть тешится, пусть думает, что победил старого, больного человека…



III. Про фасад и развалины

— Всё развалилось! — орет он мне в самое ухо, а у самого в носу козявки величиной с довоенную ренту. — Как мы будем выглядеть? Что мы будем кушать? Хоть фасад-то должен быть? Чтобы стулья под заседающими не разъезжались раньше, чем все нажрутся до положения риз! А то жрать, изволите ли видеть, кислый творог в углу, потому что у табурета одна ножка… Но на свадьбе-то! На свадьбе нельзя! Деторождаемость упадет, семья развалится, и на кровати ничего не получится, если она сама по себе ходуном ходит!.. Фасад? Есть, говорите, фасад? Ну, вот, а то всё нету… Пусть из фанеры! А с остальным как? Мрак? Даже ходить опасно? А по телефону, по телефону разговаривать не опасно?!




IV. Поток

…Правда течет, но тупой — он за кафедру уцепился, за трибуну, за свои бумажки с цифирью, и висит, как бородавка на жопе у мира. Мертво, прочно, надежно. А умному — горе. Умного правда сносит, как говно в очке унитаза смывает. За что он только не держался! За мораль держался, за Бога держался, за любовь до гроба… И всё мимо, всё сносит к чертям собачьим. Наконец, нахлебавшись этого дерьма, он воскликнул: «Всё, кажись, понял!» — и разом утих поток, и умный поплыл по теченью… Лег на спину, пузо кверху, на небо глядит, как дохлая рыба. А по берегам-то, по берегам — дураки-прилипалы. И бросаются они друг на друга, воинство на воинство, и падают в реку… Господи, сколько же дерьма плывет по этой реке! И я с ними… Я тоже когда-то за правду держался, думал, оторвусь от коллектива, ан нет… плыву. Плыву, сука, вместе со всеми, только на спине…




7



Пародия первая: о продуктах и конце света

…Ну вот, опять! Опять эти окошечки, эти дырочки, эти вонючие глазки в мир, где выдают надежду… Тьфу! Везде учет, везде баланс, везде эти тощие тетки с накрахмаленными совестями пересчитывают граммы твоего существования… А я, пока до того единственного окошка дополз, где вместо гуляша — благотворительная баланда, я уже весь в долгах, как муха в патоке… И ноги! Мои ноги, слышите? Я их оставил где-то между пятым и шестым отказом, между «нет» и «ваша фамилия в списках не значится»…

У меня слабый организм, говорю я вам! Организм, который не создан для этих марш-бросков по инстанциям, для этого скольжения по паркету унижений. У меня организм для рая! А рай… рай, знаете ли, он уже доступен. Совсем рядом. Там не надо толкаться локтями за ливерную колбасу с душком… Там вспоминаешь — беспрерывно, без остановки! — и от этого воспоминания внутри разливается такая теплая, собачья радость… И будущее там угадываешь, как по нотам, без всяких там справок и направлений!..



Пародия вторая: о творчестве и прочих судорогах

Утром я спутан, как простыня после бурной ночи с бессонницей, холоден, как скальпель в морге… Но к обеду, глядишь, усилием — хрясь! — и я уже в «Царствии Небесном». Творческом, надо полагать. Разогрелся, распутался… Это уже норма, понимаете? Аномалия, ставшая нормой. Так и живем: между холодцом из мыслей и горячечным бредом вдохновения.

А вокруг — люди! Холодные, спутанные, с мозгами, завязанными морским узлом. Когда-нибудь я и с ними проделаю тот же фокус? Разогрею, распутаю… И никто не пикнет! Ни-ни! Будут испуганно таращиться на мое дикое восхождение, на это самопровозглашение… Не пикнут только те, кто и так молчит, кто и без меня только и делает, что молится на всех подряд — на начальника, на соседа, на новости по телеку…

А эти ваши разговоры о краткости! «Краткость — сестра таланта»! Ха! Враки всё это. Попал Чехов не в истину, а так, в родственницу, в сестру двоюродную… Сейчас легкость — вот синоним! А краткость — это короткое замыкание. Ты на ней зацикливаешься, как оракул какой-то, и всех талантливее вокруг становятся любители хокку, этих японских экивоков… А настоящий талант плутает, разбрасывается, размазывается по стенке бытия…


-----


Переложения данного автора,  Селина слишком похожи на переложения предыдущих "борзых" авторов - видимо, у ИИ на всех  "борзых" одна и та же колодка, модель и почти никакой  личности  именно данного автора в ИИ-переложениях нет... Причем, иногда замечаю, что ИИ может к одному и тому же автору  приложить две совсем разные колодки, модели.... Причем, эти колодки, модели обычно намного ярче самих авторов, намного борзее и разухабистее. Но сыт я уже подобной яркостью...
Если же к какому-то автору ИИ эту яркую борзую модель не применяет - а таких очень много, и часто это лучшие авторы - то сразу картина очень бледная и ИИ-переложения сильно уступают оригиналу, самому писателю...
(Ещё не знаю, у всех ли ИИ такая история - я говорю о Дипсик...)