В половодье

     На Тентеке я знал каждый затон, каждую корягу, каждый песчаный плес. Левая протока Иртыша, что начинается напротив базы отдыха «Черноярская жемчужина» и теряется в камышах у Григорьевки, была моей второй стихией. Особенно в половодье, когда большая вода заливала луга за островом Рудинский, открывая для рыбы и для нас, рыбаков, потаённые места.
      В начале двухтысячных мы с моим другом Саньком на старой моторной лодке «Казанке» рыскали по разливу. Весна выдалась дружная, вода поднялась быстро, затопив низины. Цель у нас была простая: найти укромный закуток, где можно было бы выставить сети подальше от глаз рыбнадзора. Мы лавировали между затопленных кустов, когда вдали, на зеркальной глади воды, заметили чёрную точку. Лодка.
       Через пару минут мы уже шли параллельными курсами с плоскодонкой, в которой сидели мужик в брезентовом плаще и женщина в тёмном пуховом платке.
       Поздоровались, перекинулись парой фраз о клёве, о том, как быстро прибывает вода. Женщина вдруг улыбнулась мне — как-то тепло, но с прищуром — и сказала:
— Что по холоду-то маяться? Вон у нас землянка на островке. Чаю с нами попьете, погреетесь…
       Санёк глянул на меня: дело привычное, рыбаки народ хлебосольный. Я согласно кивнул, и мы направились за их лодкой.
Островок был небольшим, но сухим — редкое возвышение среди бескрайнего разлива.
      На самой его макушке, под старой корявой ветлой, действительно стояла мазанка. Ладная такая, стены из самана аккуратно побелены, маленькое окошко, крыша из камыша. Рядом дымился костерок.
      Мы причалили, вытащили лодку на песок, поднялись к жилью. Мужик представился Степаном, женщина – Анфисой. Сказали, что сами из села ниже по течению, и каждый год в паводок ставят здесь времянку — рыбалят.
Мы выставили на угли нехитрую снедь, прихваченную из дома: сало, хлеб, закуску.
      Выпили по сто грамм за знакомство. Сидели, травили байки. Я краем глаза рассматривал землянку, и меня кольнуло сомнение. Я тут каждую кочку облазил, каждый куст знаю, и этот островок тоже. Но мазанки этой... здесь никогда не было. Ни в прошлом году, ни три, ни пять лет назад. Мысль эта скользнула и пропала — водка сделала своё дело, да и разморило нас на весеннем солнышке.
       Было уже около двух часов дня. Мы засобирались — нужно было ставить сети. Анфиса проводила нас до лодки. Когда я уже садился в «Казанку», она взглянула на меня, опять чуть прищурясь. Взгляд был странный, долгий, немигающий. Не взгляд — а рентген, будто она меня насквозь видит и читает все мои мысли.
     Мне стало не по себе. Спина мгновенно покрылась холодным потом, хотя солнце припекало. Санёк завёл мотор, и мы отчалили. Я обернулся: женщина всё стояла на берегу и смотрела вслед. Наваждение отпустило только тогда, когда остров скрылся за поворотом.
     Мы проверили свои выставленные сети, улов был добрым. Часа через два, когда мы возвращались назад, я вдруг хлопнул себя по карману:
— Саня, стой! Нож! Я нож-то, талисман свой, в ветлу воткнул, когда сидели на острове. Надо вернуться.
       Санёк нехотя развернул лодку. Подходим к острову. Всё те же очертания, тот же песок. «Казанка» мягко ткнулась в берег. Лодки наших новых знакомых на месте не было.
— Уехали, — пожал плечами Санёк.
      Я поднялся на бугор. Ветла, куда я воткнул нож, стояла на месте. Нож был там. Я вытащил его, довольно взвесил на ладони, убрал в ножны. Поднял глаза...
И меня словно обухом по голове ударили.
     Там, где мы только что сидели, пили, ели, где тлели угли костра... не было ничего. Пустое место. Ни землянки, ни кострища, ни примятой травы. Только высокая сухая прошлогодняя трава, какой не могло быть на людном месте.
— Саня... — осипшим голосом позвал я.
Санёк подошёл, встал рядом. Молча осмотрелся. Я увидел, как у него заходили желваки на скулах.
— Валим отсюда, скорей! — выдохнул он.
      Мы рванули с места, скатились к лодке, навалились на борт, толкая её в воду. Заскочили. Санёк — на румпель, дёрнул шнур стартера. Мотор чихнул и заглох. Ещё рывок — тишина. Казалось, сам воздух давит на барабанные перепонки. Санёк схватился за вёсла. Я греб с ним, греб, что было сил, стараясь побыстрее увести лодку от этого про;клятого места. «Казанку» словно держала неведомая сила, она тяжело ворочалась, не слушалась, но мы выгребли, выгнали её на стремнину. Мотор наконец-то завёлся.
    В деревню мы влетели как ошпаренные. На берегу сидели местные рыбаки — человек пять. Кто сети чинил, кто просто курил, обсуждая дела. Мы выскочили из лодки, и, перебивая друг друга, выложили всё. Про гостеприимных Степана с Анфисой, про их землянку, и про пустое место.
     Я ждал, что нас поднимут на смех: мол, перебрали вы ребята, спьяну и не такое привидится. Но никто и не думал смеяться. Мужики лишь многозначительно переглянулись.
     Александр Иванович, опытный рыбак, десятки лет просидевший на этих водах, докурил папироску, придавил окурок сапогом и спокойно так, буднично сказал:
— Сожрать вас хотели. Это вурдалаки были.
       Повисла тишина. Только ветер шуршал прошлогодним камышом.
— Вам просто повезло сегодня, — добавил Иваныч. – Не судьба, видать.
     Все согласно закивали. И я кивал тогда вместе со всеми, в глубине души надеясь, что это всего лишь бред старого рыбака.
      Однако с того дня мир для меня перевернулся. Теперь я знаю, что вурдалаки есть. Иногда по ночам я просыпаюсь от дикого холода — хотя жена укрывает меня вторым одеялом, а батареи пышут жаром. А потом я долго не могу уснуть и всматриваясь в темный угол комнаты вижу там только густую тьму, но которая с каждым разом будто все ближе подбирается к кровати. И кажется иногда, что из этой тьмы кто-то улыбается мне в ответ. С недобрым прищуром.
     А нож-талисман лежит теперь дома. Но он больше не греет руку. Он холодный, как та вода за Рудинским, за который в разлив лучше не заплывать. Я это теперь точно знаю. Там не просто вода. Там ждут…