Бегун

У Кевина Ловелла была привычка, от которой у его тренера всякий раз мурашки бежали по спине.

За секунду до выстрела стартового пистолета Кевин поворачивал голову и смотрел назад.

Не на соседа по дорожке. Не на трибуны. Он смотрел в проход под трибунами, откуда прибежал, на стартовую линию, которая теперь была у него под ногами. В его глазах за секунду до выстрела появлялось такое выражение, будто он видел, как из этого прохода прорастает что-то черное и зубастое.

— Ловелл, мать твою, смотри вперед! — орал тренер.

Но звучал выстрел, и Кевин исчезал.

Он летел. Сто метров превращались для него не в дистанцию, а в портал между жизнью и смертью. Он не слышал свиста ветра, не чувствовал жжения в легких до самого финиша. Он слышал только одно — топот.

Тяжелый, влажный, хлюпающий топот множества лап за спиной. Он чувствовал их дыхание. Кислый, мясной запах гниющих зубов. Они были в двух шагах. Еще мгновение — и они вцепятся в ахиллесово сухожилие, рванут вверх, повалят на резиновое покрытие дорожки и начнут жрать.

Он врезался в финишную ленту и хватал ртом воздух, оглядываясь со страхом. Там никого не было. Только солнце и разочарованные соперники. Девушки из команды поддержки хлопали его по спине, Эмми, его девушка, тянула ему бутылку с водой и улыбалась той особенной улыбкой, какой улыбаются хорошие девушки хорошим парням.

— Ты не человек, Кевин, — говорили парни. — Ты машина.

— Ага, — отвечал он, вытирая пот, дрожащей рукой.

Машина. Если бы они только знали, какая дрянь крутит шестеренки в этой машине.

Стыд поселился в нем не сразу. Сначала был просто страх — дикий, животный, который просыпался только на беговой дорожке. Кевин думал, что это просто адреналин, просто особый режим «бей или беги». Но после каждой победы, когда он забирал золото на первенстве штата, когда его фото печатали в местной газете, стыд приходил снова.

Он чувствовал себя мошенником. Он побеждал не потому, что был сильным или быстрым. Он побеждал потому, что был самым трусливым ублюдком в округе. Он бежал быстрее всех только потому, что безумно боялся что его сожрут заживо.

Эмми однажды заметила странность. Они сидели на стадионе ночью, пили колу, и она спросила:

— Кев, а о чем ты думаешь перед стартом?

Он хотел соврать. Сказать про «показать результат» или «побить рекорд». Но ночь была тихая, Эмми пахла яблоками, и соврать ей было невозможно.

— Я думаю о том, что если я не побегу, — он запнулся, — меня догонят.

— Соперники?

— Нет. Не соперники. — он сам не понял, почему сказал это. — Стая. Они всегда там. Ждут, когда я замедлюсь, чтобы сожрать меня.

Он засмеялся, чтобы превратить это в шутку, но смех вышел каркающим. Эмми смотрела на него с жалостью, которая была хуже любой брезгливости.

— Милый, это просто нервы, — сказала она. — Спортсмены всегда...

— Это не нервы, — перебил он. — Я чувствую их зубы у себя на пятках. Каждый. Гребаный. Забег.

Эмми замолчала. И в этом молчании Кевин увидел себя её глазами. Псих. Ненормальный. Хороший парень с тараканами в голове.

Решение созрело не сразу. Оно подкралось к нему после очередной победы на региональных соревнованиях. К нему подошел мелкий паренек, подающий надежды, и попросил автограф.

— Мистер Ловелл, вы мой кумир. Вы никогда не проигрываете. В чем секрет?

Кевин посмотрел на этого чистого, светящегося парня, который еще не знал, что в голове у его кумира сидит голодная стая, готовая вырваться наружу. И его стошнило. Прямо на кеды паренька.

В тот вечер он решил покончить с этим.

Он пошел в лабораторию спортивной медицины при университете. Там работал психолог, доктор Фелпс, сухой старик с глазами рептилии. Кевин рассказал ему все. Про топот. Про запах падали. Про ужас, от которого немеют пальцы ног на низком старте.

Фелпс слушал, постукивая авторучкой по блокноту.

— Классический случай, — сказал он наконец. — Гиперактивность амигдалы. Ваш мозг генерирует ложную угрозу, чтобы мобилизовать ресурсы организма. Многие спортсмены используют подобные техники.

— Я не хочу это «использовать», — прошипел Кевин. — Я хочу, чтобы это прекратилось. Сделайте операцию. Вырежьте это. Я лучше буду бежать последним, но без этого дерьма в голове.

Фелпс улыбнулся, и улыбка у него была нехорошая.

— Есть одна методика. Глубокая стимуляция. По сути, мы «прижигаем» тот участок мозга, который рождает страх. Но... это экспериментально. Мы не знаем, что вы получите взамен пустоты.

— Мне плевать.

Операция прошла «успешно». Кевин очнулся в палате с ощущением ваты в забинтованной голове. Эмми сидела рядом, гладила его по руке и плакала, но это были слезы облегчения.

— Все хорошо, милый. Я с тобой. Все позади.

Через пару месяцев ему разрешили бегать. Тренер хмурился, но Кевин настоял на контрольном забеге.

Он встал на дорожку. Солнце светило. Пахло резиной и травой. Тренер поднял пистолет. Кевин ждал страха. Ждал топота. Ждал смрадного дыхания за спиной.

Тишина.

Выстрел.

Кевин рванул вперед. Впервые он бежал осознанно. Он чувствовал, как работают мышцы, как бьется сердце. Воздух чистым потоком входил в легкие. Он бежал быстрее, чем обычно, и финишная ленточка приближалась.

И тут случилось это.

Он вдруг понял, что бежит к чему-то, а не от чего-то. Он бежал к финишу. Просто к ленточке. К куску материи. К толпе зрителей. К тренеру с секундомером.

И ему стало скучно.

Он пробежал дистанцию, установил личный рекорд, но когда остановился, в голове звенела пустота. Не было эйфории. Не было облегчения. Не было даже усталости. Просто факт: «Я пробежал».

Эмми подбежала к нему, сияющая.

— Кевин! Ты быстрее всех! Ты...

Он посмотрел на нее, и внутри ничего не шевельнулось. Она пахла яблоками, но он вдруг ясно, с холодной ясностью хирурга, увидел, что у нее одна ноздря чуть больше другой, а кожа на левом виске чуть жирнится. Мелочи. Раздражающие мелочи.

— Отойди, — сказал он. Голос прозвучал ровно. — Ты загораживаешь свет.

Эмми отшатнулась, будто он ее ударил. В её глазах появилось то выражение, которое он так боялся увидеть раньше: страх перед ним.

Вечером он сидел в общежитии. Парни играли в приставку, ржали, звали его присоединиться. Раньше он отказывался, потому что стеснялся своей «нормальности», боясь, что они узнают про его странности. Теперь странностей не было. Он посмотрел на них и увидел не друзей. Он увидел биологические объекты, издающие шум.

Он встал и вышел на улицу.

Ночь была темная. Он шел к стадиону, туда, где была дорожка. Ему было все равно. Ни хорошо, ни плохо. Ровно.

Он вышел на беговую дорожку. Встал на старт. Сел в позицию. Свежий ветер дунул в спину.

И тут он это услышал.
Не топот. Не дыхание.
Шепот.

Тысячи голосов, шелестящих прямо у него в голове.

— Мы не ушли, Кевин. Мы просто перебрались поближе.

Кевин вскочил, дико озираясь. Стадион был пуст.

— Ты хотел, чтобы мы убрались с дорожки? Мы убрались. Мы теперь здесь, — шепот стал громче. Это была та самая стая. Только теперь она была не сзади. Она была внутри. В каждой клетке его мозга.

Кевин побежал. Он рванул так быстро, как никогда в жизни. Но ветер в ушах больше не заглушал страха, потому что страх бежал вместе с ним, внутри него.

— Ты больше не убежишь, — засмеялись голоса. — Мы — это ты. Добро пожаловать домой.

Он бежал по кругу. Первый. Второй. Третий. Он не мог остановиться, потому что стоило замедлиться, и он слышал, как они скребутся в его собственные мысли, готовясь разорвать то последнее, что в нем оставалось человеческого.

На следующее утро Эмми пришла к нему в комнату с коробкой его любимых печений, которые сама испекла. Она хотела извиниться за вчерашнее, решив, что это было следствием стресса.

Дверь была открыта.

Кевин сидел на кровати, сгорбившись, лицо серое. Он раскачивался вперед-назад. Его губы шевелились, но звука не было.

— Кевин? — позвала она.

Он медленно, очень медленно, повернул к ней голову. И в его глазах, некогда полных ужаса перед бегущей сворой, теперь не было ничего. Совсем ничего. Только чернота, в которой, если приглядеться, копошились тени.

Он улыбнулся. Зубы у него были белые, ровные, как у хорошего парня с фотографии из местной газеты.

— Беги, Эмми, — сказал он голосом, в котором скрежетали когти по стеклу. — Беги. Я посмотрю, каково это — быть по ту сторону погони.

И она побежала.

А он остался сидеть, слушая, как топают её каблуки по коридору, и прикидывая, успеет ли она добежать до выхода, прежде чем он решит, что голоден по-настоящему.

Ведь внутри него теперь жила целая стая. И её нужно было кормить.