Братья

      Зима 1943 года выдалась холодной. Для десятилетнего Тугана и двенадцатилетнего Хамзата она стала временем, когда мир перевернулся. Мама скоропостижно ушла в декабре. Тихо, просто не проснулась утром. Старшая сестра Маликат, у которой у самой было трое малышей, прибегала каждый день, топила печь, варила похлебку, штопала рубахи. Она стала для них светом в окне, пахнущим молоком и хлебом. Отец, Хасу, после смерти жены осунулся, почернел лицом, но держался. Работал не разгибая спины, чтобы прокормить сыновей.
      А в феврале сорок четвертого и этот свет погас. Всё смешалось в один сплошной, леденящий душу крик.
      Их всех подняли ночью, вытолкали на мороз. Туган намертво вцепился в руку отца, но людская река, обезумевшая от страха, была куда сильнее. У вагона для перевозки скота их разорвало этим течением. Чья-то грубая рука схватила Тугана за шиворот и швырнула внутрь, в душную, воняющую карболкой и страхом темноту. Он бился руками о задвинутую дверь, звал: «Отец! Хамзат!», но услышал только чужой плач и грохот колес.
     Хамзат оказался в другом вагоне. Он был старше, пытался как-то пробиться к брату, но его, как и многих подростков, оттерли от взрослых. Позже, на одной из станций, всех ребят, оставшихся без родителей, стали сгонять в один состав. Так они снова встретились. Туган, замерзший, с почерневшими от грязи щеками, бросился к брату, и Хамзат обнял его, чувствуя, как колотится маленькое сердце. Они были одни во всем мире.
Дорога в Казахстан была нескончаемым кошмаром. В их вагоне, набитом детьми, стоял тяжелый дух сырости и болезней. Кто-то кашлял, кто-то тихо выл по матери. Хамзат делился с Туганом последним куском хлеба, согревал его своим телом по ночам. Они держались друг за друга, как две соломинки в бушующей реке.
      В начале марта состав загнали в тупик на станции Павлодар. Холодный ветер с Иртыша пробивал худые пальтишки. Их, вместе с другими детьми, погрузили в сани и повезли в село Чернорецк. Там, при местной школе, с сорок первого года жили эвакуированные ребята из Ворошиловграда. Теперь этот барак стал домом и для них.
Жизнь в детдоме была скудной, но сытой. Туган и Хамзат держались вместе, молчаливые и настороженные. К ним привязалась только нянечка — тетя Маша, простая русская женщина с ласковыми, натруженными руками. Она видела в их глазах ту тоску, которая не снилась никому из луганских ребят, и подкармливала их кусочком сахара, жалела.
      В сентябре тетя Маша подозвала их к себе, оглядываясь, и шепотом сказала:
— Детдом раскидывать будут, соколики. Часть — в Москву, часть — в Ленинград. А вас, братьев, разлучают. Я список видела. Ты, Хамзат, в одну сторону, ты, Туган, — в другую.
     У Тугана земля ушла из-под ног. Он вцепился в руку брата так, что побелели костяшки. Разлучить? После всего? После того, как они выжили в этой мясорубке только потому, что были вдвоем?
Решили бежать в ту же ночь. Тетя Маша, вытирая слезы кончиком платка, помогла им вылезти через подсобку. Она совала им в руки узелок с хлебом и картошкой.
— Бегите, родимые. Простите меня, глупую, что не могу вас к себе взять. У самой трое по лавкам… Бегите и помните: Бог вас не оставит.
       Они бежали всю ночь, проваливаясь в холодную сентябрьскую грязь, пока не вышли на тракт. Каким-то чудом их подобрала проезжавшая полуторка. Шофер, суровый деревенский мужик, глянув на оборванных пацанов, махнул рукой: «Залезайте в кузов». Пятьдесят километров тряски по ухабам, и вот они в Павлодаре.
       Два дня они скитались по чужому городу, прячась в подворотнях, питаясь объедками. Они старались быть незаметными, но голод и усталость брали свое. Туган уже начинал бредить.
     Их заметил высокий мужчина, со смуглым и внимательным лицом, поросшим густой щетиной. Он долго всматривался в них, а потом окликнул на родном языке. Это был спецпереселенец Евлоев Ахмед.
— Чьи вы будете, орлы?
     Услышав фамилию, Ахмед вздрогнул. Он знал эту фамилию.
     Ахмед забрал их к себе. В бане смыл с них дорожную грязь и ту страшную усталость, что въелась даже в кожу. Одел, накормил. А через несколько дней повез за шестьдесят километров, в поселок Спартак. Всю дорогу Туган и Хамзат молчали, боясь поверить в чудо. Ахмед молчал тоже, лишь покусывая травинку.
Он привел их к покосившемуся домику. На пороге стояла женщина, худая, с тремя ребятишками, цепляющимися за подол.
      Маликат вскрикнула, будто ее ударили. Подол выскользнул из рук, дети отшатнулись. Она смотрела на братьев, не веря своим глазам. Туган, за эти полгода вытянувшийся, но все такой же родной, смотрел на неё и дрожал. Хамзат, сжав кулаки, пытался сдержать слезы, но они текли по грязным щекам.
      Маликат рухнула на колени прямо в грязь, прижала их к себе, вцепившись в их худые плечи, и завыла. Это был не плач, а вой, наполненный всей той болью, что скопилась за эти месяцы: за отца, за мать, за мужа, пропавшего по дороге в ссылку, за этих мальчишек, которых она считала погибшими в аду переезда.
— Живые… живые…
      Потом пошли в сельсовет. Невзрачная женщина в платке подозрительно щурилась на обросших мальчишек. Справок нет, метрик нет, откуда взялись? Маликат, стоя за прилавком, чувствовала, как уходит земля из-под ног. Тогда она медленно сняла с пальца фамильное серебряное кольцо — единственное, что осталось от матери, — и протянула его. Женщина замолчала, повертела кольцо в руках и, крякнув, полезла за бумагой.
— Ладно, — сказала она, скрипя пером. — Пишите заявление. Сейчас выпишу справки, а метрики потом справим. Задним числом.
     Так братья остались. Отец их, Хасу Даурбеков, умер в начале пятидесятых в Лебяжинском районе, в селе Казинск. Он так и не узнал, что его мальчишки живы.
Что они были всего в ста шестидесяти километрах от него. Что Маликат, его старшая дочь, сумела их сберечь.
      А в Павлодарской области, в поселке Спартак, подрастали два паренька. Они редко говорили о той страшной зиме и весне. Но каждую ночь Туган просыпался от холода, вжимаясь в брата, и ему снился стук колес, лязг вагонной двери и мамины руки, которые он уже не мог вспомнить.