Полчаса

      В сорок третьем зима в Галашках выдалась снежная. Река Аса под окнами дома Гаирбека дышала паром, не замерзая, и этот шум воды был единственным звуком, который не тревожил его душу. Остальное — чужая речь, лязг затворов, топот множества ног — заставляло старое сердце тревожно биться.
     Войска стояли по всей реке. Одни спали в палатках прямо во дворе у Гаирбека, другие — у соседей. Офицеры говорили что-то про переформирование, учения, про фронт, который ждет их впереди. Солдаты были разные, в основном молодые, но и были и те, что в возрасте. Но все как один – хмурые и уставшие. Грелись у костров, чистили оружие и с тоской смотрели на дым, струящийся из печных труб саклей.
     Гаирбеку шел семьдесят пятый год. Он давно уже научился читать не по буквам, а по глазам. Он видел, как зябнут и голодают эти мальчишки в шинелях.
Когда зарезал последнего барана, вышел к жене, опираясь на палку:
— Собери бульон. Жирный. И чуреки возьми, кукурузные, вчерашние. Отнеси им.
     Его старая, согнутая годами жена, молча кивнула. Взяла за руку восьмилетнюю внучку Хаву, которая вечно путалась под ногами, и понесла еду солдатам. Хава потом вспоминала, как солдаты радостно улыбались, как жадно, обжигаясь, пили горячее, и как один из них, курносый паренек, погладил ее по голове и сказал: «Спасибо, дочка, век не забудем».
     Тогда все видели в солдатах защиту. Только Гаирбек по ночам не спал. Слишком свежи были его воспоминания. Тринадцать лет назад забрали его сыновей, по какому-то темному делу. Одного за другим. Увели — и словно в воду канули. С тех пор об одном не было ни слуху, ни духу, словно и не жил никогда. А второй... Второй в сорок втором ушел из заключения на фронт добровольцем. Бился с врагами где-то там далеко, за сотни верст от дома. И Гаирбек каждую ночь шептал молитву, чтобы Аллах сохранил его. Чтобы эта война, забравшая стольких, вернула ему хотя бы одного сына.
     И вот теперь, глядя на солдат у своего порога, он думал: «Они такие же, как мой сын. Тоже чьи-то сыновья. Но чьи приказы они будут выполнять завтра?»
Утром двадцать третьего февраля Гаирбек проснулся от шума голосов и скрипа снега от множества шагов. Прибежали соседи, испуганно зашептали: «Всех мужчин зовут на площадь, собрание будет. Сдать оружие велено, кинжалы, всё, что есть». Гаирбек надел черкеску, опоясался. Секунду подумав, вынул из ножен кинжал и положил на лавку. «Собрание, значит, собрание, — пробормотал он. — Ну пойдем, послушаем».
    Еще не дойдя до клуба, он всё понял. Увидев, как солдаты берут в кольцо его односельчан, он резко развернулся и, насколько позволяли старые ноги, зашагал обратно, к своему дому на берегу. Его никто не остановил — солдаты, выгоняющие из домом женщин и детей, были еще в начале улицы.
     Когда ворвались во двор Оздоевых, Гаирбек стоял на пороге. Он узнал этих троих. Те самые, которых он кормил. Которые грели руки у его очага. Курносый паренек, что гладил Хаву по голове, покраснел как вареный рак. Двое других попрятали глаза.
— Сколько у нас времени? — спросил Гаирбек. Голос его не дрогнул.
Курносый шагнул вперед, судорожно сглотнул.
— Полчаса, отец. Больше дать не можем. Берите еду, теплую одежду. Все берите. Вы сюда... не вернетесь. — Он сказал это почти шепотом, оглядываясь на товарищей. Те хмуро молчали.
Началась суматоха. Жена, ничего не понимая до конца, но чувствуя, что пришла страшная беда, заметалась по дому. Хава ревела. Младший внук цеплялся за ее подол.
— Одеяла! Бери одеяла! — крикнул Гаирбек.
      Жена схватила самое дорогое, что у нее было — швейную машинку, чугунную, ее приданое.
— Оставь, — тихо сказал Гаирбек. — Не унесем. Железо не съешь. Одежду бери. Чуреки. Мясо.
     Курносый солдат заглянул в дверь:
— Одежду побольше берите! Побольше! Да брось ты, бабуля, эту машинку, мать вашу!
Машинка со стуком упала на пол, так и оставшись там навсегда.
      Через полчаса они стояли за воротами. Гаирбек, его жена, Хава и внук. Все в шубах, наспех надетых одна на другую. В узле, что лежал рядом на земле, — вяленый курдюк, кусок сушеного мяса и кукурузные чуреки, завернутые в тряпицу.
      Курносый стоял поодаль, курил, пряча лицо в воротник. Он больше не подойдет.
      Их пригнали на станцию, запихали в товарные вагоны. Теснота, холод и запах немытых тел. И страх. Страх неизвестности. Их везли в Казахстан, в Павлодарскую область, в Качирский район, но они об этом еще не знали. По дороге старый Гаирбек развязывал свой узел и делился едой с теми, кто послабее. Отламывал кусочки чурека, раздавал тонкие полоски мяса.
— Ешьте, — говорил он. — Мы живыми должны доехать.
      В вагоне плакали дети. Плакала его Хава, которой было холодно и страшно. Гаирбек сидел у стенки, смотрел в щель между досок и молчал. Он вспоминал своих сыновей. Один пропал без вести тринадцать лет назад. Второй... Где теперь второй? Что с ним? Бьется ли он еще на фронте, не зная, что его отца, мать, племянников гонят в голую степь, как скот? Или, может, уже лежит в земле где-нибудь на чужбине? Гаирбек этого знать не мог. Он знал только одно: его дом на берегу Асы остался там, позади, может быть навсегда.
      Гаирбека с семьей поселили в селе Новокиевке. Они не жаловались. Поставили времянку, топили чем придется, копались в земле. Через несколько лет они тихо умерли один за другим, словно их жизнь просто иссякла, как вода в пересохшем ручье. Внуки так и остались в Казахстане. Хава выросла, так и не узнав, что стало с домом на берегу Асы, и стоит ли он до сих пор, и помнит ли река их голоса. Так и не узнала, вернулся ли с войны второй сын Гаирбека, или сгинул где-то в своей последней атаке.
     Иногда, закрывая глаза, она все еще чувствовала запах кукурузных чуреков и видела лицо того курносого солдата, который дал им эти полчаса...