Коношская Голгофа, или Дорога которой нет

Коношская Голгофа, или Дорога, которой нет

Утро над Папинской вставало тяжёлое, серое ровно немытая овчина. Грязь на дороге не просто лежала — она жила, дышала, чавкала под сапогами, как голодное чрево. Казалось, сама земля Архангельская стонет, не в силах выносить ту несправедливость, что по ней колёсами катается. А туман над болотами стоял такой густой, будто сама природа пыталась прикрыть этот срам от глаз Божьих.

— Мать твою за ногу, да куда ж ты прёшь, лешак тебя подёрни! — закричал дед Михей, махая заскорузлой рукой старенькой «Ниве», что по самые мосты ушла в рыжее месиво. — Стой, дура окаянная! Там же не дно, там преисподняя открылась! Куда ты на своих копытах против такой хляби?

Из окна машины высунулась женщина, лицо бледное, глаза по плошке. Это была Валентина, она везла внука в Вельск. Мальчонка на заднем сиденье, укутанный в старую шаль, кашлял так, что сердце заходилось, а личико белое, как мел. Местная-то медицина только руками разводила — мол, везите, милые, в другой район, у нас тут скоро и бинтов-то не останется, одни отчёты в папках пухнут.

— Дедушка, миленький, мне в Вельск надо, в больницу! А она не едет, она тонет! — голос её сорвался на крик, переходящий в плач. — Мы же не доедем, мы тут в этой каше и останемся! Глянь, Илюшка-то совсем заходится!

— Тонет... — горько усмехнулся Михей, сплёвывая густую слюну. — Тут, дочка, не машина тонет, тут совесть человеческая в этой вязкой жиже захлебнулась. Ты глянь — как трясёт, как параличного в лихорадке. Кидает машину-то? То-то и оно. Это не дорога, это испытание Господне на выживание. Ты, Валя, не плачь, слезами эту грязь не разбавляй, она и так жиже некуда. Тут впору на плотах пускаться да вёслами начальство по хребту отходить, чтоб хоть раз в жизни их встряхнуло.

В это время со стороны леса донёсся тяжёлый, утробный гул, от которого птицы с веток посыпались. Земля вздрогнула. Из-за поворота, надсадно ревя моторами, выползли лесовозы. Огромные, гружённые «зелёным золотом», они шли, ровно танки на прорыв, окончательно превращая то, что когда-то называлось трактом, в первобытный хаос. Грязь из-под их гигантских колёс летела веером, залепляя лобовое стекло несчастной «Нивы», ровно плевок в лицо всем, кто здесь живёт. Водитель лесовоза, молодой парень в кепке, даже не глянул вниз — у него план, у него кубы, у него своя правда, оплаченная нашими разбитыми судьбами.

— Гляди, гляди! — Михей ткнул пальцем в сторону лесовозов. — Вот они, хозяева жизни. Лес везут, рубли куют, а после них хоть потоп, хоть трясина. А Глава-то наш, сокол ясный, в Области на трибуне небось опять про «спасённые жизни» поёт. Галстук поправит, водички из стакана хлебнёт, ботинки лаковые блестят — ни пылинки, ни капельки папинской глины на них нет. И вещает: «Мы рвёмся в округ! Мы решаем вопросы!». Какие вопросы, мил человек?! Ты сюда приедь, в эту жижу сядь да попробуй до Вельска больного довези, пока он душу Богу не отдал от такой скачки! Ты на дорогу посмотри — тут же смерть за каждым поворотом караулит, косой своей по соснам постукивает, ждёт, когда очередная «Нива» кувыркнётся!

— В Москву надо писать, — подал голос мужик из застрявшего сзади УАЗа, вытирая мазутные руки о штаны. — Пущай посмотрят, как мы тут в двадцать первом веке в Великую Отечественную играем. «Дорога Жизни»... Тьфу! Там-то хоть знали, за что умирали, а мы за что в этой глине гниём? В телевизоре-то у них всё ладно: ракеты в космос летают, нанотехнологии колосятся, роботы блины пекут. А у нас тут нанотехнология одна — как из этого глинистого плена машину вытолкнуть и пупок не развязать. Мы для них — как тени в лесу, вроде есть, а вроде и не жалко.

Гриша, стоявший поодаль и безуспешно пытавшийся подложить под колёса обломки старого забора, только головой качал:
— А вы думаете, в Москве не знают? Знают, да только оттуда наш район — как пятнышко на карте, которое проще пальцем прикрыть, чем асфальтом закатать. Им оттуда не слышно, как Валентинин внук кашляет, им только шелест купюр лесных слышен. Вон даже дорогу для лесовозов не закрывают, плевать им на нас. Лес — он деньги стоит, а мы — мы бесплатные. Нас много, мы ещё нарожаем, если до больницы доедем.

— Писать... — Андроновна, проходившая мимо, остановилась, тяжело дыша. — Под лежачий камень вода не бежит. А под наш камень, только слёзы наши текут, да и те в грязи вязнут.

— Это верно, — ответил ей седой мужик Николай, вытирая пот со лба. — Да только наши камни-то, видать, Архавтодором придавлены так, что их не поднять, чтоб вода правды просочилась. Мы же для них не люди, мы — статистика. Доедем — хорошо, не доедем — «естественная убыль». Они же там, в кабинетах, небось думают, что мы тут на свежем воздухе оздоравливаемся, толкая машины по пять километров.

Николай мрачно посмотрел на свои сапоги, которые дорога уже почти заглотила по самое колено, и добавил:
— Нам бы до асфальта дотянуть, до человеческого жилья. Вы посмотрите, мужики, мы же как в трясине — и физически, и душевно. Один Глава на трибуне чистенький, ровно ангел в пиджаке, а мы все в дерьме по макушку. И ведь не стыдно им! Хоть бы раз приехали, да не на джипах своих заморских с мигалками, а на «Оке» какой-нибудь, да протряслись бы, чтоб зубы в штаны посыпались, чтоб печёнка с селезёнкой местами поменялись! Может, тогда бы поняли, что «Дорога Жизни» — это когда ты за каждый метр молишься!

Дорога молчала. Она только чавкала под колёсами лесовозов, принимая в себя слёзы Валентины, маты мужиков, и тихий кашель Илюшки, да немощные просьбы о помощи. И кажется, что нет конца этой рыжей хляби, как нет конца чиновничьему бесстыдству. Где-то там, за лесами, в тёплых кабинетах, пахнущих дорогим кофе и кожей, рисуют красивые отчёты. Там Папинская — это «перспективный участок», там Вельск — это «центр доступной медицины».

А здесь — Голгофа. Дорога, которая с каждым днём всё больше напоминает путь в один конец. И стоит дед Михей, смотрит вслед уходящему лесовозу, что скрылся в тумане, оставив после себя только вонь солярки и развороченную землю. В глазах его — не злость уже, а такая глубокая, вековая тоска, от которой камни трескаются и птицы замолкают. Потому что лес увозят, жизнь увозят, будущее внуков увозят в длинных прицепах, а нам оставляют только глину. Глину, в которой мы должны сами себя похоронить, не дождавшись ни врача, ни правды, ни простого человеческого слова, ни клочка асфальта, по которому можно было бы просто идти, не боясь утонуть.

Дорога

Там, где туман сырой и плотный
Скрывает стыд нагих полей,
Встаёт рассвет бесповоротный
Над горькой участью людей.

Дорога чавкает утробно,
Как зверь, почуявший беду.
И всё вокруг на смерть подобно
В густом, немытом холоду.

Везёт дитя в больницу плача
Седая мать сквозь этот ад,
А мимо, совесть перепачкав,
Камазы тяжкие летят.

Им дела нет до малой боли,
У них в глазах — лесной навар.
Под нами глина вязкой доли
Да за спиной зари пожар.

Но в кабинетах всё красиво,
Отчёты блещут чистотой,
А здесь — измученная нива
И крест над бездной золотой.