Как лебедь троих мужиков окрестил

            Стало быть, дело было в октябре месяце. Аккурат после Покрова, когда уже картошку выкопали, капусту порубили и самогон поспел новый. 
             В деревне нашей «Осиновке», что стоит на пригорке у самого озера, жили-были три мужика. Не то чтоб друзья-приятели, а так, всю жизнь рядышком, друг без дружки никуда. Потому как в деревне без компании – пропадёшь.
              Первого звали Петрович. По паспорту – Иван Петрович Сидоров. Мужик он был кряжистый, лет пятидесяти, с руками, которые если во что вцепятся – не оторвёшь. Работал когда-то кузнецом, а как кузню закрыли, так и остался при своих руках: кому телегу починит, кому калитку поправит, а кому и по шее накостыляет, ежели, тот неправильно себя ведёт. Характер имел твёрдый, но справедливый. Водку пил редко, но метко.
               Второго звали Кузьмич. По паспорту – Николай Кузьмич Тихонов. Мужик он был смирный, даже чересчур. Работал сторожем на ферме. Кузьмич был богомольный, суеверный и всякой чертовщины боялся. Зато на гармошке играл – заслушаешься.  Особенно когда выпьет.
               Третьего звали Григорий Матвеевич Пузанков, по прозвищу «Пузан». Тут, как говорится, без комментариев: пузо, у Григория Матвеевича было выдающееся, хоть на выставку вези. Занимался он коммерцией: держал ларёк на рынке, торговал мясом, колбасой и прочими продуктами, которые иногда залёживались, но Григорий Матвеевич знал секрет, как освежить товар с помощью уксуса и красного перца. За это его в деревне не то чтобы уважали, а побаивались: с коммерсантом, знаете ли, лучше дружить, чем ссориться.
                И вот как-то раз в октябре собрались они на охоту.
А надо сказать, что осень в тот год выдалась на славу. Такая осень, про которую старики говорят: бабье лето на всю катушку. Стояли ясные, тёплые дни. Листья на берёзах пожелтели, но ещё не облетели, и стояли берёзы  как золотые свечки. И туманы по утрам такие, что хоть ложкой хлебай.
Выйдешь на крыльцо утром – света белого не видать, только петухи орут, будто с того света.
                Собрались мужики на охоту затемно. Потому как настоящий охотник знает: утка поднимается с воды на зорьке, а проспишь – останешься с носом.
— Мужики, — сказал Петрович, загружая в лодку нехитрый скарб, — правильно мы затеяли. Проветримся, уток настреляем, вечерком посидим, обсудим  житиё-бытиё. А то всё работа да работа, а жизнь-то она вон, проходит, а мы и не замечаем.
— Проходит, — вздохнул Кузьмич, кутаясь в старый тулуп. – Одно слово – жизнь.  Сегодня ты тут, завтра там, а послезавтра и вовсе на кладбище.
— Тьфу, на тебя, — сплюнул Пузан. – Накаркаешь ещё. Ты лучше скажи, ружьё взял?
— Взял, — ответил Кузьмич и с опаской поглядел на туман. – А только что-то мне не по себе, мужики. Туман уж больно густой. Как бы не заплутать.
— Не заплутаем,— уверенно  сказал Петрович, садясь за  вёсла – Я тут каждый камыш знаю. Ты главное сиди смирно и не крестись поминутно, а то утки увидят—испугаются.
Кузьмич обиделся, но смолчал. Потому, что с Петровичем спорить – себе дороже.
                И, надо вам сказать, что такого тумана, даже старожилы не припомнят. Белый, густой, как сметана, он лежал над водой сплошной стеной. Лодка плыла, будто не по воде, а по молоку. Ни черта не видать. Только слышно, как камыш шуршит  да вода под днищем булькает.
А камыш стоял – загляденье. Жёлтый, сухой, выше человеческого роста. Местами он клонился к воде, образуя, сводчатые тоннели и когда лодка проплывала, под ним, казалось, что плывёшь в каком-то сказочном царстве.
Листья кувшинок, уже пожухлые, коричневые, плавали на поверхности, и на них иногда садились стрекозы, но не летние — яркие, а какие-то осенние, блёклые, словно выцветшие за долгое лето.
— Красота-то какая,— сказал Кузьмич, оглядываясь. — Гляньте, мужики, листопад-то какой! Прямо как в раю!
— В раю, — усмехнулся  Пузан. — А ты в раю был?
— Не был, — вздыхает Кузьмич. — Туда ещё заслужить надо.               
— Заслужишь, — говорит Петрович, а сам гребёт себе помаленьку. — Ты у нас, мужик богобоязненный. Тебя в рай и с чёрного входа пустят.
— А тебя, Петрович, не пустят, — обижается Кузьмич. — Ты вон, какой сурьёзный, всё командуешь.
— Ничего, — смеётся Петрович. — Я и в аду бригадиром буду. Меня там черти зауважают.
              И только он это сказал, как камыш расступился, и лодка выплыла на чистую воду.
Ах, что это было за место! Плёс — круглый, как гладкая зеркальная тарелка. Вода светлая и в ней отражается небо — серое, низкое,  с розовым отливом на востоке, где уже вставало солнце. По краям плёса стоят ивы, опустив свои длинные ветви прямо в воду, и ветви эти жёлтые, как воск, и на каждой ветке дрожат последние листья, готовые вот-вот сорваться и полететь.
              И посреди этого великолепия  плавали  лебеди. Пятеро их было. Старый, белый, как лунь, с изогнутой шеей, такой важный, как губернатор на приёме. Рядышком лебёдушка, серенькая, скромная. И троя молодых — уже большие, но всё ещё пегие не перелиняли до конца. Они стояли все вместе рядом, крыло к крылу.
              Петрович так и замер с веслом в руке.
— Мать честная… — выдохнул он. — Вот это да!
Кузьмич медленно перекрестился.
— Лебеди,— шепчет. — Святые птицы. В народе говорят: лебедя убить — семь лет несчастья.
— А ты в эти сказки не верь, — оживился Пузан и полез за ружьём. — Ты лучше глянь, какой пух! На подушки — цены нет. А мясо? Я слышал, оно диетическое, для печени полезно.
— Ты что охренел? — Петрович аж поперхнулся. — Это ж лебеди! Красная книга! Статья!
— А кто узнает? — Пузан огляделся.— Туман кругом, ни души. Спишем на браконьеров.
— Нельзя, Пузан, — жалобно сказал Кузьмич. — Нельзя, мил человек. Грех большой. Посмотри, у них вон, дети малые.
— А у меня тоже дети,— возразил Пузан. — И кормить их надо. А кормить, между прочим, деньги нужны. А деньги, они вон на воде плавают, пухом переливаются.
И поднял ружьё.
Но только он прицелился, старый лебедь повернул голову. И посмотрел на Пузана. Посмотрел так, что у Пузана, ружьё само собой опустилось.
— Ты чего? – спрашивает Петрович.
— Да ничего, — отвечает Пузан, а сам побледнел. — Глядит он как-то… не по-человечески. Будто в самую душу заглянул. А в душе у меня, мужики… ну сами знаете, что там.
— Знаем, — усмехнулся Петрович. — Там у тебя колбаса несвежая лежит.
— А вот и нет! — обиделся Пузан. — У меня всё свежее. Ну, почти свежее.
               А лебедь, тем временем, отделился от  семьи и поплыл к лодке. Плывёт — не торопится. Важно так плывёт, с достоинством. Вода перед ним расступается, камыши кланяются, листья с ив прямо на него падают, а он их, даже вниманием не удостаивает. Плывёт себе и плывёт.
— Мужики, — забеспокоился Кузьмич, — а  он чего это? Может того… давай назад?
— Поздно, — говорит Петрович. — Сейчас разбираться будем.
               Лебедь подплыл. И тут, все увидели, какой он здоровый. Крылья сложены и уже лодку загораживает. А когда он эти крылья расправил, тут и вовсе свет померк.
Крылья — во! С размахом метра два с половиной, не меньше. Белые, чистые, под ними ветер так и ходит, волны гонит.
— Батюшки… — Только и выдохнул Кузьмич, и спрятался за спину Петровича.
              Удар!
Лодку качнуло так, что у Кузьмича шапка с головы слетела. Плюхнулась в воду и поплыла, но лебедь на неё даже не взглянул.
Второй удар пришёлся Пузану прямо в живот. Пузан охнул, взмахнул руками, выронил ружьё — и  бултых за борт! Вода вскипела, взметнулась фонтаном. Пузан выныривает, хрипит, отплёвывается, руками машет, а пузо его, зараза такая, ко дну тянет.
— Тону-у-у! — орёт он на весь пруд.— Спасите, православные! Ружьё! Ружьё моё тульское, двуствольное за сто пятьдесят тыщ  рублей! Тону-у-у!
               Петрович с Кузьмичом перегнулись через борт, ухватили его кто за шиворот, кто за пузо и давай тащить. Лодка ходуном ходит, вода через край хлещет, сапоги у Петровича мокрые, Кузьмич молитвы читает. Кое-как втащили.
Сидит Пузан на дне лодки, с него вода ручьём течёт, зуб на зуб не попадает, а сам на воду смотрит, где ружьё его драгоценное утонуло. А пузырьки от ружья всё бегут и бегут, и каждый пузырёк, наверное, тыщу рублей стоит.
               Лебедь постоял немного, поглядел на них, на мокрого Пузана, на перепуганного Кузьмича, на Петровича, который весло из воды ловит. Потом повернулся — и поплыл к своим. Семья ждала его сбившись в кучку. Подплыл, встал в строй, и они вместе, медленно, плавно ушли в камыши. Только лёгкая рябь по воде пошла, да листья всё падают и падают, кружатся, прощаются.
              Назад плыли долго и молча. Пузан сидел на дне лодке, закутавшись в старый брезент, который, Петрович нашёл под сиденьем. Кузьмич всё крестился и бормотал, что-то про святых угодников. Петрович грёб одним веслом, матерился сквозь зубы.
               А осень, между тем, разгулялась вовсю. Туман рассеялся, солнце поднялось высоко, и день засиял во всей красе. Вода на озере стала синяя-синяя и в этой синеве отражаются белые облака. Где-то далеко над лесом журавли курлычут — прощаются, на юг собираются. Красота неописуемая!
               — Красота-то какая, — говорит Кузьмич, озираясь. — Гляньте, мужики, благодать-то какая! А мы тут с ружьями, с коммерциями. А оно вот — счастье-то рядом плавает, крыльями машет.
- Какое счастье? — мрачно спрашивает Пузан, у которого зуб на зуб не попадает. — Ружьё утоп, сам чуть не утоп, весь мокрый, продрог до костей и это счастье?
- А то, — говорит Петрович, налегая на весло. — Мог бы ты, Пузан, сейчас на дне озера лежать, раки б тебя обгладывали. А ты сидишь, зубами стучишь, но живой. Может и совесть твоя проснётся.
— Какая совесть? – не понял Пузан.
— А такая, — отвечает Петрович. — Чтоб ты знал: не всё в этой жизни твоим рублём меряется. Есть вещи поважнее. Лебедь этот за семью стоял. Как любой мужик должен стоять. А ты на него с ружьём. Не стыдно, Пузан? По-человечески не стыдно?
Пузан не ответил. Сидел молча и смотрел на воду, и видно было, что в голове у него бушевали мысли.
— А ведь он меня, Петрович,— говорит, наконец, Пузан,— он меня выходит, пожалел. Мог ведь крылом по голове — и амба. А он только искупал,  для науки.
— Для науки, — соглашается Петрович. — Самая лучшая наука — это жизнь. Она, брат, дороже всяких университетов.
— И ружьё не жалко? —  спрашивает Кузьмич осторожно.
— Ружьё жалко, — вздыхает Пузан. — Сто пятьдесят тыщ…  это ж, какие деньги! Но с другой стороны,… если б я в лебедя пальнул — я бы потом всю жизнь мучился. А так — и ружья нет, и совесть чистая.
— Чистая, чистая, — усмехается Петрович. — У тебя там, Пузан, ещё убирать и убирать.
               Приплыли к берегу. Вылезли. Солнце уже припекает и осень вокруг стоит такая  ласковая, такая прощающая, что и злиться невозможно. Листья падают с берёз, кружатся в воздухе и мягко ложатся на землю, устилая её золотым ковром. Идёшь по этому ковру, ноги утопая, шуршат, и от этого шороха на душе становится покойно и хорошо.
— Ну что, мужики,— говорит Петрович, — пойдёмте ко мне. Обсохнем, чайку попьём с мятой, обмозгуем, как дальше жить.
— А чего обмозговывать? — вздыхает Пузан. — Жить, как жили.
— Не скажи, — возражает Кузьмич. — Ты сегодня, Пузан, важную вещь понял. А это дорогого стоит. Дороже всякого ружья.
               Пошли к Петровичу во двор.
Сидят на завалинке, чай пьют с мёдом и малиной. Пузан уже обсох, согрелся, даже порозовел маленько. Кузьмич хлебает из блюдечка, дует, прихлёбывает — прямо как барин какой. Петрович трубку раскуривает, дым пускает, на осень поглядывает.
               А осень-то разошлась не на шутку. Солнце клонится к закату и всё вокруг залито золотым светом. Воздух чистый, прозрачный, звонкий. Где-то вдалеке коровы мычат и слышно это мычание далеко-далеко, потому что осенью звуки, они разносятся особенно, прямо до самого сердца доходят.
— Хорошо-то как, — говорит Кузьмич, оставляя блюдце. — Прямо душа радуется. И листопад, и солнышко, и тишина. Только лебедей жалко.
— Чего их жалеть? — удивляется Пузан. — Они вон живые, здоровые, уплыли себе в камыши. Им хорошо.
— А то и жалко, — что не поняли они нас. Думают мы звери лютые, только и ждём, чтоб убить. А мы не звери. Мы люди. Просто глупые иногда. — Сказал Кузьмич.
— Это точно, — соглашается Петрович. — Глупые мы, мужики. Глупые и жадные. Увидели красоту — и сразу: ах, пух, ах, мясо, ах, бабки. А того не понимаем, что красота эта — для души. Для радости. Чтобы смотреть и радоваться, что ты на этом свете живёшь.
Пузан молчит, кружку в руках вертит. Потом говорит:
— А ведь я, мужики, кажется, дозрел.
— До чего дозрел? – спрашивает Петрович.
— До того, что не в деньгах счастье. И в не колбасе. Счастье, вот оно, — Пузан рукой на озеро показывает, — там плавает. Белое, красивое, гордое. И дети у него. И ничего ему не надо, только чтоб не трогали.
— Дозрел, — улыбается Петрович. — Поздравляю, Пузан. Теперь главное — обратно не одуреть.
— Не одурею, — обещает Пузан. — Буду теперь каждое воскресенье на озеро ходить, хлебушек лебедям крошить. И детям своим закажу: не троньте, мол, эта птица святая.
               Замолчали. Сидят, смотрят на закат. А закат разгорается всё ярче, и небо на западе становится оранжевым, розовым, лиловым, как синяк после хорошей драки, только красивый. И в этом небе вдруг появляется клин. Летят лебеди. Летят высоко, и кричат, и крики эти разносятся над всей округой, над лесом, над озером, над деревней.
— Вон они, — показывает Кузьмич. — Полетели родимые.
— Прощаются, — говорит Петрович. — До весны.
               Встали мужики, сняли шапки. Стоят, смотрят в небо. А лебеди летят и старый впереди, и крылья его горят в лучах заходящего солнца розовым светом, будто ангел летит.
— Красиво, — шепчет Пузан. — Господи, как красиво-то…
— То-то и оно, — отвечает Петрович. — А мы стрелять хотели.  Прости нас, Господи,  дураков!
               Долетели лебеди до леса, скрылись за деревьями. А мужики всё стоят, шапки  в руках держат и смотрят в пустое небо.
— Ну что, мужики, — говорит, наконец, Петрович. — Пойдёмте в избу. Завтра новый день. Может, чего умное сделаем.
— А что умное? — спрашивает Пузан.
— Да хоть баньку истопим, — предлагает Кузьмич.
— А что, — соглашается Петрович. — Банька – дело святое, в ней  и мысли светлеют.
И пошли они в избу.  А над ними осень — тихая, мудрая, золотая. И, кажется, что нет в мире ничего лучше, чем этот вечер, эта дружба и этот лебединый след в небе, который ещё долго будет светиться в памяти, пока зима не накроет всё белым одеялом.