Коми-Соловей

Саня «Рыжий», он же «Коми-Соловей», жил в двух шагах от меня — через улицу, за старыми тополями, недалеко от платформы Тайнинская Ярославской железной дороги. Дом его стоял небогатый, но крепкий; внутри жила мамка, пока была жива. Я познакомился с ним по-настоящему только в конце восьмидесятых, когда вернулся из армии, а он — из своей второй «командировки» в Коми АССР. К тому моменту он уже дважды отмотал там по восемь лет — шестнадцать зим в общей сложности. Вышел, отряхнулся, пошёл подсобником к моему отцу. Работал молча, но надёжно: руки помнили, что такое зона, где ошибка — это сразу штрафной изолятор или хуже.

Саня был добр и ярок — не только своими волосами цвета ржавчины, но и тем, как умел рассказывать. Голос у него был низкий, глухой, басовый, будто из-под земли. За этот голос его и прозвали «Соловьём», а потом, с прицелом на географию, — «Коми-Соловей». Он не обижался, а только криво улыбался. Денег у него никогда не водилось, а выпить хотелось всегда. Поэтому он придумывал хитрости, но чаще просто шёл работать «за еду и за бутылку». А работал он отменно — зона выучила. И всё равно оставался за бортом. Мы все знаем, почему: семья, улица, время. Но Саня не жаловался. Он просто жил и иногда рассказывал свои истории.

Первая история — из первой ходки, случилась, как он сам говорил, ещё при Иване «Синем», когда всё решалось быстро и жёстко. На зону случайно попал железнодорожный вагон со свежим черным виноградом. Никто не знал, чей вагон, куда его везли, зачем. Но абсолютно точно он сюда не должен был приехать. Зима, мороз под минус сорок, цинга уже грызёт дёсны. Начальник зоны, не будь дураком, велел: «Разгружайте и ешьте». Ежу было понятно, что свежим этот виноград уже никуда бы не вернулся. Три дня вся зона ела этот виноград — чёрный, налитый солнцем юга. Сок тек по подбородкам, по рукам и телогрейкам, оставляя на снегу крупные фиолетовые пятна. Все смеялись, как дети: вертухаи, заключенные от воров до последнего чушка, и даже начальник зоны тоже смеялся. Саня говорил: «В те три дня мы были свободнее, чем на воле». И глаза его блестели, будто он снова чувствовал тот кисло-сладкий, живой вкус на языке.

Вторая история — из второй ходки. На зону пришел новый «кум». Молодой, с катушечным магнитофоном «Маяк» и лентами с записями Deep Purple, Led Zeppelin и Black Sabbath. Он искренне любил тяжёлый английский рок. И вот май, уже пахнет травой даже сквозь колючку. Начальник распахнул окна кабинета, выставил колонки наружу — и врубил на всю мощь: «Hey-hey, mama… Said the way you move… Gonna make you sweat… Gonna make you groove…» Весь лагерь замер. Из бараков высовывались головы, кто-то присел на корточки у забора, кто-то просто стоял, закрыв глаза. Гитара Джимми Пейджа летела над вышками, над собаками, над колючей проволокой и уносилась ветром в тундру. На несколько минут, пока звучала эта песня, зона перестала быть зоной. Саня потом говорил: «Я тогда впервые понял, что музыка может быть сильнее решёток». И с тех пор его вкус был определён навсегда. Именно Led Zeppelin и Black Sabbath стали для него чем-то вроде личного Евангелия, а не шансон Михаила Круга.

Признаться честно, я не знаю, какая из этих историй случилась в первую, а какая во вторую его ходку, но правда не в этом. Правда в том, что всё описанное можно только представить. Представить и понять, насколько были ценными те скупые моменты радости в жизни заключенного. Я уверен, что не менее ценным стал для него концерт группы Black Sabbath, на который я взял его в спорткомплекс «Олимпийский» в ноябре 1989-го. Это был тур Headless Cross. Саня стоял в толпе — рыжий, в старой, порванной местами куртке — и плакал не стесняясь. Когда заиграли «Paranoid», он орал вместе со всеми, хрипло, надрывно, будто выплёвывал из себя все те шестнадцать лет: «People think I'm insane, because I am frowning all the time!» Потом по дороге с концерта он долго молчал в электричке и уже перед своим домом скупо сказал: «Спасибо». То его «спасибо» значило намного больше длинных дифирамбов.

Одним из вечеров на строительном объекте он включил VHS с концертом Led Zeppelin и неподдельно возмущался, что все вокруг ходят, орут и мешают ему насладиться зрелищем. «Когда вы будете смотреть по телевизору ваш сраный «Ласковый май», — хрипел он, — я возьму жестяной лист и молотком буду прямить на нем гвозди». Эта сцена была трагикомична, как и вся его жизнь.
В начале нулевых его мама умерла. В наследство Сане остался участок — большой, в четырёх километрах от МКАД. Земля, которая тогда уже пахла золотом. На неё сразу нашлись охотники. Самый цепкий взгляд был у начальника местной милиции. Он приходил часто, садился за стол, наливал, говорил по душам: «Саня, ты же дурак, тебя кинут. Все кинут, а я один тебе друг и гарант. Продай мне свою землю — и живи спокойно до конца дней во флигеле, который я тебе построю. Кирпичный построю, тёплый. Навеки!» И Саня поверил. Подписал и получил обещанный домик на краю участка. Пожил, правда, он в нём меньше года. Одной ночью дом сгорел вместе с Саней. Говорили — проводка, говорили — сам пьяный. Но это был поджог, хотя никто ничего не доказал. Начальник милиции построил себе на этом месте коттедж в два этажа и живёт там до сих пор.

Саня был, что называется, социальным дураком — из тех неприкаянных, кого на Руси испокон веков считали блаженными и привечали с какой-то виноватой нежностью. В разрезе дхармы такие души, чистые в своей нелепости, приходят к нам уже под занавес долгой сансары, чтобы дожить последнее, дотерпеть. И то, что ушел он именно в огне, кажется теперь не просто трагедией, а финальным актом очищения. Огонь слизнул остатки кармических долгов, нажитых за шестнадцать зим в Коми, выжег всё земное и наносное, оставив только ту самую детскую радость от вкуса винограда и чистоту запредельного аккорда. Он сгорел, чтобы больше не возвращаться — ни в бараки, ни в этот мир железных заборов и цепких ментовских взглядов. А тот, кто его сжег был инструментом в руках создателя и главного архитектора нашей Вселенной.

А Саня… Саня остался в памяти тех, кто его знал. Рыжий мужик с басом, который умел радоваться вагону винограда зимой и «Black Dog» на всю зону. Который плакал на концерте в «Олимпийском» и верил честному слову мента. Иногда я думаю: может, в последние секунды, когда огонь уже лизал стены, он услышал гитару Тони Айомми? Или просто вспомнил вкус того винограда? Не знаю. Знаю только, что таких, как Коми-Соловей, перемалывают тихо и без шума, а потом от них остаются только истории.