Чердак детства

Раечка уехала в Германию в двадцать четыре года – с мужем, двумя чемоданами и ощущением, что это временно. Осядут, устроятся, а потом и родители подтянутся, и Соня – как только закончит институт. Так думалось тогда, в начале девяностых, когда всё казалось зыбким и неопределённым.

Но временное стало постоянным – как это почти всегда и бывает.

Соня встретила Костю на четвёртом курсе. Костя никуда ехать не собирался: здесь его семья, здесь друзья, здесь, в конце концов, Россия, которую он любил с каким-то упрямым, необъяснимым чувством. Соня осталась. Потом нашла хорошую работу – сначала в маленькой клинике, потом в большой больнице, стала заведующей отделением. Уезжать было уже некуда и незачем.

Родители тоже остались. Поначалу мама боялась быть обузой – это Раечка понимала, хотя вслух они об этом так и не поговорили по-настоящему. Мама была из тех людей, которые скорее промолчат, чем попросят. Потом у бабушки случился инсульт, потом бабушки не стало, потом начали болеть сами – сначала папа с сердцем, потом мама с ногами. Жизнь выстроила свои аргументы, и они оказались весомее любых планов.

Раечка прилетала по возможности – на Новый год, на дни рождения, когда случалась болезнь или горе. Привозила подарки, которые выбирала долго и тщательно, как будто просила прощения за свои редкие визиты. Родители к ней тоже ездили – один раз, потом ещё раз, но как-то скованно, немного потерянно, и Раечка чувствовала, что им тяжело и некомфортно в её новой жизни.

Семья не распалась. Она просто разделилась – как река, которая огибает островок и течёт дальше двумя рукавами.

Соня долго уговаривала её приехать без повода и спешки и провести время с её семьёй.

– Раечка, ну когда ты наконец познакомишься с Машей и Мишей нормально? Ты их видела один раз, им было по полтора года, они тебя не помнят вообще. Приезжай, проведём недельку на даче, отдохнём, поболтаем, всем спокойно косточки перемоем.

Раечка соглашалась – и откладывала, откладывала, откладывала. Пока в мае не купила билет и не перестала откладывать.

В Шереметьево её встретила Соня – немного поправившаяся и постаревшая, но всё та же: быстрая, громкоголосая, с той же привычкой говорить сразу о пяти вещах одновременно. Они обнялись у выхода из зоны прилёта, и Раечка почувствовала что-то тёплое и острое одновременно – как будто какая-то часть её, задремавшая в пути, вдруг проснулась.

Ночью они сидели на Сониной кухне с бутылкой крымского вина и говорили, говорили, говорили – перебивая друг друга, смеясь, иногда замолкая на полуслове. Вспоминали маму с её вечными пирогами по воскресеньям. Папу, который учил их играть в шашки и жутко расстраивался, когда они нарочно проигрывали, чтобы он не обижался. Бабушку, которая пела романсы Вертинского, штопая их носки. Дачу в Хотькове – лес, речку Пажу, земляничную поляну за старой баней.

Под утро глаза начали слипаться сами собой.

– Всё, спать, – решила Соня. – Через три часа приедет Катя с детьми.

Они не проспали и двух часов, когда в дверь позвонили.

Катя – Сонина дочь, высокая, стремительная, вся в мать – втолкнула в прихожую двух одинаковых рыжих существ в одинаковых сандалиях. Существа немедленно рванули на кухню с криком:

– Ба-а-абуля, оладушки! С яблоками!

Следом Катя вволокла два огромных чемодана, чмокнула маму в щёку, поцеловала тётю Раечку, которую видела в последний раз пять лет назад, и уже на ходу бросила:

– Ой, вы такие хорошие! Я так за них спокойна. Камчатка – мечта всей жизни. Мы полетели!

И исчезла, захлопнув дверь.

Раечка моргнула.

– Она всегда так? – спросила она у Сони.

– С рождения, – счастливо вздохнула Соня и пошла жарить оладьи.

Маша и Миша оказались шестилетними рыжими ураганами с одинаковыми веснушками и совершенно разными характерами. Маша говорила не останавливаясь и требовала, чтобы её слушали. Миша молчал, но зато делал всё что хотел – из-подтишка и неотвратимо, как тихое стихийное бедствие.

Пока Маша за завтраком рассказывала тёте Рае про свою подругу Лизу, которая сказала одно, а потом сказала другое, что вообще-то неправда, Миша успел засунуть под скатерть половину оладьи и размять её вилкой, вытащить из Раечкиной сумки подарочную записную книжку в красивом кожаном переплёте с Кёльнским собором и старательно нарисовать в ней синей ручкой что-то, похожее на динозавра.

– Миша, – укоризненно сказала Раечка.

– Я не Миша, – ответил внук. – Я динозавр.

– Миша-динозавр, верни тёте книжку.

Миша отдал её с достоинством, как будто оказывал одолжение.

Из Москвы выехали в половине одиннадцатого – хотели до пробок, но из-за оладий и сборов вышло так, что вся Москва, судя по всему, выехала вместе с ними. Соня вела свою старую «Шкоду», витиевато ругалась на светофорах – шёпотом, чтобы внуки не слышали. Дети на заднем сиденье переговаривались с той непрерывностью, которая свойственна только шестилетним и журчащим ручьям. У Раечки, непривыкшей к детскому шуму – её собственные сыновья были тихими мальчиками, а потом и вовсе разъехались кто куда и не торопились обзаводиться семьями – застучало в висках.

Но когда они свернули с шоссе на просёлок и сквозь берёзы мелькнул знакомый зелёный забор – у неё перехватило дыхание.
Как будто она сейчас откроет калитку – и мама крикнет с веранды: « Рая, руки мыть!»

Дача была та же. Постаревшая, немного покосившаяся, с новой верандой, которую Костя пристроил лет десять назад, но всё та же. Те же яблони в дальнем углу. Та же грядка с клубникой вдоль дорожки. Тот же запах – прогретых досок, смородинового листа и ещё чего-то неуловимого, что существует только здесь и нигде больше.

– Господи, – потрясённо вырвалось у Раечки.

Соня посмотрела на неё и ничего не сказала. Только тронула за плечо.

Разобрали вещи. Дети получили свою комнату на втором этаже – ту самую, где когда-то спали Раечка и Соня. Раечка заглянула туда мельком и увидела те же маленькие окошки, засиженные мухами, почти под потолком, и у неё опять что-то сжалось в груди.

В час дня раздалась настойчивая трель Сониного телефона.

По её лицу было видно, что разговор ей не нравится. Она отошла к яблоням и говорила минуты три, коротко и отрывисто. Потом вернулась с виноватым видом человека, которому предстоит сообщить неприятное.

– Раечка, – умоляюще начала она, – ты  меня не убьёшь ?

Оказалось, что в больнице ЧП: из отпуска срочно нужна заведующая отделением.

– На один день, – пообещала Соня. – Я вернусь к вечеру. Часам к восьми, максимум к девяти. Они хорошие дети, Раечка, честно. Ты справишься.

– Я больше пятидесяти лет не оставалась одна на один с шестилетними детьми, – испугалась Раечка.

– Ну вот и познакомишься поближе.

Соня ободряюще обняла её , крикнула детям «слушайтесь тётю Раю!» – и через пятнадцать минут «Шкода» пропылила по просёлку в сторону шоссе.

Раечка стояла на веранде и с тоской смотрела ей вслед.

Из дома раздалось:

– Тётя Рая! Тётя Рая, можно мы включим «Роблокс»?

Первый час прошёл тихо. Дети сидели с планшетом, а Раечка – на веранде с книгой и чашкой чая, и всё это было вполне терпимо. Она даже начала расслабляться и думать, что всё будет хорошо.

Потом резко наступила темнота.

Налетел ветер, деревья зашумели, с яблони сорвалось несколько яблок. Раечка не успела занести с веранды чашки – как грянул такой гром, что она подскочила и чуть их не разбила. Хлынул ливень. Свет мигнул раз, другой – и погас.

– Тётя Рая! – завопила Маша. – Интернет пропал!

– Нет интернета, – подтвердил Миша с могильной интонацией человека, докладывающего о крупной катастрофе.

Раечка вошла в дом. Дети смотрели на тёмный экран планшета с таким выражением, как будто наступил конец света.

– Ничего, – сказала Раечка бодрее, чем чувствовала. – Давайте во что-нибудь поиграем.

– Во что? – спросила Маша, подозрительно прищурившись.

– Ну… в прятки?

Прятки шли вяло. Маша пряталась демонстративно и недовольно.

Миша пропал.

Раечка нашла Машу за занавеской по торчащим снизу сандалиям. Миши нигде не было.

– Миша!

Тишина.

Она поднялась на второй этаж. Пусто.

– Чердак, – решила она. – Мы с Сонькой всегда там прятались.

На чердаке, среди старых лыж, сломанного кресла-качалки и свёрнутого в рулон ковра, сидел Миша и увлеченно рассматривал что-то в полутьме.

– Ты зачем сюда полез?

– Интересно, – пробормотал малыш.

Она собиралась его отчитать и увести вниз. Но тут увидела сундуки.

У дальней стены стояли два больших деревянных сундука – тяжёлые, тёмные, с ржавыми железными уголками. Раечка опустилась на колени и открыла первый.

Сначала она просто смотрела.
Старые детские игрушки. Она вдруг поняла, что помнит их все, но и не только их, а себя – маленькую, которая еще не знала, как все сложится.

Потом медленно достала коробку с игрой.

«За рулём».

Она помнила эту игру до последней царапины на крышке.

Ниже лежало лото. «Ловись рыбка». Кубики с картинками. «Путешествие». Мозаика. «Юный художник». Калейдоскоп в жестяном корпусе.

– Что это? – спросил Миша у неё из-за плеча.

– Наши игрушки. Мои и Сонины.

Миша приставил калейдоскоп к глазу.

Молчал секунд десять.

– Маша! – заорал он. – Маша, лезь сюда, тут круто!

Маша сначала смотрела на всё это с видом антрополога, изучающего артефакты незнакомой цивилизации.

– И что, вы в это играли? Просто вот в это?

– Просто вот в это, – подтвердила Раечка.

– Без wi-fi?

– Без wi-fi, без электричества, без всего. И нам хватало.

Маша с сомнением взяла «Ловись рыбку».

Первые пять минут дети откровенно снисходили.

Потом Миша поймал пятую рыбку, а у Маши была только одна – и что-то в её  голубых глазах вдруг изменилось.

– Ещё раз, – потребовала она.

Через двадцать минут они уже кричали оба.

Раечка смотрела на них и вдруг почувствовала то самое ощущение, которое помнила с летних вечеров на этой самой даче, когда они с Соней играли в эти же игры,  мама звала ужинать, а они, перебивая друг друга, кричали: « Подожди – сейчас выиграю !». И от этого стало немного больно.

Соня приехала в начале девятого.

Позже, когда дети уснули, Раечка и Соня сидели на веранде. Пахло дождём, мокрой травой и смородиной.

– Помнишь, как мы ругались из-за «Ловись рыбка»? — сказала Раечка.

– Помню. А « За рулем»? Ты всегда жульничала.

– Это ты жульничала.

Они помолчали.

– Хорошо, что ты приехала, – сказала Соня.

– Хорошо, – согласилась Раечка.

И ей вдруг показалось, что иногда достаточно одного дождливого вечера, чтобы прошлое и настоящее снова оказались в одной комнате.
Всего на миг.