Волк и семеро козлят

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. 18+. Содержит сцены жестокости и насилия.
1.
 
 Этот город давно не видел чистого неба. Воздух здесь тяжелей и гуще, чем в других местах. Это даже не воздух, а смесь из бетонной пыли, ржавчины и горького дыма, который до сих пор сочится из неработающих труб. Старый, богом забытый промышленный город. По периметру возвышаются прямоугольники заброшенных цехов с изогнутыми трубами, обшарпанные стены которого смотрят на мир тысячами пустых глазниц.
   Дороги к заводу разбиты тяжёлыми грузовиками, а вдоль дорог тянутся полуразваленные пятиэтажки с облупившейся штукатуркой. Это даже не дома, а бетонные соты, в которых застоялась тоска и безысходность. В подъездах пахнет кошками, мочой и дешёвым спиртосодержащим пойлом. На лестницах вечный полумрак – лампочки выкручивают, не успев вкрутить. Из открытых подвалов тянет сыростью и тошнотворной гнилью. В квартирах лишь местами сохранились обрывки обоев, толпами ходят тараканы, а из крана течёт (и то не всегда) ржавая вода.
   Когда-то здесь зеленели скверы, а сейчас из земли торчат лишь голые палки – стволы давно умерших тополей и лип. Из трещин в асфальте местами проклёвывается жёлтая трава и ядовитая полынь. Стрижи и ласточки давно отсюда улетели, воробьи и голуби мрут пачками. Лишь огромные, чёрные как сажа, вороны-падальщики сидят как часовые на верхушках труб и следят за происходящим тяжёлым взглядом.
   Люди здесь – такой же продукт распада, как ржавчина на металле. Город давно перестал давать им хлеб, но он даёт им «топливо» для их опустошённых душ. Даёт, забирая взамен остатки человеческого облика, здоровья и надежды на будущее. Жители этого города сливаются с домами – у них отёчные лица кирпичного цвета с сизыми прожилками, как узоры на стенах от плесени и протёкших труб.
   Пьют здесь все. Верней, почти все. Есть «живые мумии» – это те, чьё тело больше не принимает алкоголь. Печень умерла, сердце работает с перебоями, сосуды лопаются. Они переступили черту невозврата, и их трезвость хуже опьянения. Их лица – это маски, слепленные из тупой хронической ежесекундной боли. Их тела – это обтянутые растресканной кожей скелеты. Их трезвость – это ожидание труповозки. Это другой уровень дна – тот, где нет даже возможности забыться.
  Но основная масса существ в этих кварталах имеет направленность мысли на бутылку. Людской субсрат, чьи лица стёрты наждаком деструктивного образа жизни.


2.

  Возраст женщин здесь определяется не годами, а количеством неудачных замужеств, выкидышей и похмельных синдромов. Наташке Козловой было немного за тридцать, но выглядела она на все пятьдесят. С огромным трудом в ней можно разглядеть очертания былой красоты, время и образ жизни наложили на неё тяжёлый отпечаток. Лицо отекло и обрюзгло, кожа приобрела серо-землистый оттенок. Глаза – мутные, потухшие, пустые. Под глазами – припухшие мешки, как следствие постоянной интоксикации. Засаленные секущиеся волосы странного цвета и непонятной длины. Красные руки с обгрызанными ногтями и трещинами, в которые забилась грязь. Расплывшееся бесформенное тело.
  Жила Наташка в статусе «многодетная одинокая мать», но материнство было для неё не ответственностью, а способом существования, источником финансирования, «пассивным доходом». Социальные выплаты на детей она получала хорошие, на бутылку всегда хватало. Детей у неё было семь – шесть сыновей и дочка. Все дети от разных… нет, не браков. Просто от разных мужиков. Замужем Козлова вроде и не была. А может, и была, сама уже даже не вспомнит. Но мужиков она любила. И мужики её любили. Наташка никому никогда не отказывала. Она была для них как бутылка «на общак», из которой можно хлебать (если есть, конечно, ещё чем). А они были для неё как конвейер. Мужчины в её жизни сменяли друг друга чаще, чем день сменяет ночь.
  Наташка была весьма гостеприимна, её душа и двери всегда были нараспашку для местных забулдыг. А дети… Они никогда не мешали весёлому времяпрепровождению матери. «Козлята», как их называли соседи, росли тихими и забитыми, и как только слышали стук в дверь, сразу закрывались в детской комнате и не высовывали оттуда носа, пока гулянка не закончится.
  В двухкомнатной квартире Козловых о таком понятии как «личное пространство» и не слышали. Дети всей толпой ютились в одной комнате. Лёша – старший, был умный и рукастый. Он нашёл на помойке старый замок и сам установил его на дверь детской, чтобы мамины гости не могли к ним войти. Не раз были прецеденты, когда пьяный в дымину сброд ломился к детям с целью «пообщаться». Каждый вечер сопровождался пьяным смехом, стонами матери, дикими воплями, мордобитием. Дети уже не обращали на это внимания, для них это стало привычным вечерним фоном. Главное, чтобы их не трогали. Вот и сидели тише воды, ниже травы.


3.

  Сергей был из тех мужчин, чья внешность сразу вызывала тревогу, даже если он просто молчал. Высокий, жилистый, с длинными руками и кривыми пальцами. Пепельно-серые неопрятные волосы, тонкая кадыкастая шея. Движения его были нервные, дёрганые. На губах застыла кривая ухмылка. Но самое пугающее в нём было – это глаза. Жёлтые, глубоко посаженные – в них застыла злоба и мутная пелена алкогольного угара. Взгляд его был нечеловеческий, ближе к звериному.
   Это был человек с глубоко повреждённой психикой. Его диагнозы – шизофрения с параноидальным бредом и приступами агрессии, сопровождающаяся алкоголизмом. Голоса в его голове не замолкали ни на минуту. Они мучили его, сводили с ума. Алкоголь был единственным способом для него заткнуть этот внутренний хор, пусть и на время. Для больного шизофренией это самый распространённый путь самолечения. Несколько месяцев назад Сергей сбежал из психиатрической клиники в соседнем городе, и из опасения, что его будут искать и упекут обратно, перебрался в Чернолесск. Отирался по подвалам, теплотрассам, спал под забором – в общем, бомжевал. Перебивался случайными заработками, разгружая коробки в продуктовых и строительных магазинах.
  Там Наташка с ним и познакомилась. У неё сегодня был «праздник» – утром пришли детские пособия и она ходила отовариваться в «Пятёрочку» на несколько дней вперёд: несколько бутылок водки, сосиски «Красная цена», консервы, дошики, 300 грамм карамелек – детей порадовать. Волков стоял после «смены» за углом с бутылкой дешёвого пойла. Наташка невольно остановилась, засмотрелась. Было в нём что-то хищное, опасное. Но опасность её давно не пугала, а притягивала. Обычные алкаши надоели – они все были одинаковые, нытики и слабаки. А этот был другим. Что-то в нём было такое, от чего дух захватывало.
  – Чего смотришь? Дай сигарету лучше, – зыркнул на неё Волков.
  – Да вот, смотрю, чё это за хрен с горы такой. Чё-то я тебя не видела раньше здесь.
  – К тётке приехал. Иди куда шла, – огрызнулся Волков.
  – Ну, смотри сам. А то могли бы пообщаться, познакомиться поближе. Меня Наташка зовут.
  – Наташка – звезда нараспашку, – загоготал Волков, обнажая гнилые зубы.
  – Вообще-то душа, – кокетливо улыбаясь, ответила Козлова, – а о чём ты говоришь, дело тоже хорошее, но я не такая – только по любви.
  Волков отхлебнул из бутылки, протянул Наташке:
  – За знакомство? Меня Сергей зовут.
  – Хорошее имя, – угощаясь жидкостью непонятного происхождения, ответила Козлова. – У меня так третьего мужа звали. Или четвёртого. Уже не помню. Утром «белку» поймал, из окна вышел. Думал, что дверь. Долго кишки его от асфальта отскребали.
  Волкову история показалось забавной, он опять загоготал:
  – Интересная ты баба, Наташка, весёлая. И глаза у тебя красивые.
  Наташка засмущалась. Давно ей комплиментов не делали.
  – А что это ты, Серый, за дрянь то такую пьёшь? Приходи ко мне вечером, у меня и коньячок по такому поводу найдётся, – подмигнула Наташка, – вон тот дом за углом, шестьдесят шестая квартира.
  – Да как же я могу отказать такой даме. Предложение мне твоё нравится.
  – Шестой этаж! – Наташка отправила ему воздушный поцелуй, и счастливая поскакала в сторону дома.


4.

 Тем роковым будним вечером для Наташкиных детей всё начиналось как обычно. К матери завалился очередной «жених». Ничего особенного. Никто даже и предположить не мог, что его появление в их квартире станет не эпизодом, а настоящим кошмаром, превратившим жизнь всей семьи в ад.
 Дети резвились в большой комнате, но услышав громкий стук в дверь, замерли. В их глазах мгновенно появился страх. Наташка встрепенулась, оживилась, поправила волосы, гаркнула детям: «Засуньтесь и не высовывайтесь!» и пошла открывать.
  Одет был Волков в серое выцветшее пальто с наполовину оторванными пуговицами. Из-под пальто торчал засаленный воротник серой синтетической рубашки. На ногах болтались серые застиранные брюки в катышках. Из кармана торчала зелёная шоколадка «Альпен Голд».
  – Я ведь тоже не с пустыми руками, – оскалился он, – это тебе!
  – Ну что, Серёга, не ссы у порога, заходи! – добродушно улыбнулась хозяйка.
  Волков увидел в прихожей гору детской обуви разных размеров:
  – А что это за филиал детского сада у тебя, Наташка? Ты не говорила, что у тебя дети есть, – напрягся Волков.
  – А ты и не спрашивал. Семь штук! – с гордостью ответила Наташка. – Но ты не бойся, мешать они нам не будут. Они у меня тихие, воспитанные, ты их даже не увидишь. Ведут себя тише травы, ниже воды.
  – Может, наоборот – тише воды, ниже травы? – заржал Волков, разуваясь и направляясь на кухню.
  – Да какая разница, – засмеялась в ответ Наташка, – ты проходи.


5.

  Сергей зашёл на кухню, присел на табурет, осмотрелся. С потолка свисала тусклая лампочка. Пол давно перестал быть полом в привычном смысле этого слова. Линолеум, когда-то коричневый в клеточку, превратился в липкое месиво. По углам скопились комья пыли, вперемешку с пеплом и неизвестными органическими остатками. Тараканы гурьбой разгуливали взад-вперёд – полноправные обитатели и молчаливые свидетели происходящего. В углу, над раковиной, старые обои давно отошли от стены. В раковине возвышалась гора немытой посуды. Сигаретный дым смешивался с паром от дешёвых макарон, которые разварились в кашу на грязной плите. Наташка засуетилась вокруг стола с пьяной грацией. Достала из холодильника нарезанную колбасу, тарелку с квашеной капустой, порезала хлеб. Поставила на стол бутылку коньяка «Арарат».
  – Кучеряво живёшь! Откуда у тебя такие напитки, милейшая?  – присвистнул Волков.
  – Не бедствуем! – с гордостью отозвалась Наташка, – Могу себе позволить. И гостя дорогого угостить. Ну, за знакомство, Серенький!
  Коньяк закончился достаточно быстро, перешли на водку. Три часа пролетели как один миг. Наташка рассказывала про своих бывших. Сергей травил байки про Север, где он в армии служил – как медведю об бошку табуретку сломал, как «дедов» одной левой раскидывал. Наташка хохотала до икоты. Пили на брудершафт, приплясывали под «Русское радио» (у Наташки бордовый радиоприёмничек был – кто-то из гостей приносил, да так и оставил). Им было так тепло и душевно, что Наташка даже подумала, что встретила наконец своё женское счастье. Ей хотелось, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.
  Пьянка была в самом разгаре, но вдруг Наташка начала клевать носом – перебрала. Она мотнула головой, закатила глаза и плавно сползла с табуретки на пол, прислонившись спиной к холодильнику, и засопела с открытым ртом. Сергей попытался растормошить её, но безрезультатно – она лишь громко всхрапывала и пускала сопли пузырём.
  – Вот сука! – разозлился Волков, допил остатки из горла. – Быстро что-то вырубилась, шлюха старая. И что мне теперь, одному сидеть, как дураку, и слушать храп этой облезлой выдры?
  Сергей закурил, сделал несколько глубоких затяжек, затушил сигарету в остатках квашеной капусты:
  – Ну и лежи тут как падаль, сука недотраханная! – процедил он сквозь зубы, пнул Наташку в бедро, плюнул в неё и пошатываясь, вышел из кухни.


6.

  Он подошёл к двери в детскую комнату, дёрнул ручку, но дверь оказалась закрыта. А тишина за дверью такая, как будто там никого нет. Волков возмутился. Ведь он точно знал, что дети никуда не уходили. Да и куда они могли уйти в такое время. Он затарабанил кулаком в дверь:
  – Эй, мелюзга, открывайте! Дядя Серёжа пообщаться хочет! Да я добрый, не бойтесь! Расскажу вам про медведя, в карты научу играть. Мать ваша вон харю плющит уже вовсю, а мы с вами посидим, за жизнь побазарим.
  В ответ тишина. Волков застыл, прислонив ухо к двери. Тишина… Вдруг из глубины комнаты раздался короткий скрип кровати и сдавленное детское дыхание.
  – Ах вы, ублюдки малолетние, я кому сказал дверь открыть! Вы там совсем что ли страх потеряли? Или берега попутали, крысы? – он уже не стучал, а лупил кулаком по двери так, что штукатурка с потолка посыпалась. Но дверь так и не поддалась.
  Он вытер пот со лба, отдышался:
  – Ну погодите, сучата!
  Сергей быстрыми тяжёлыми шагами вернулся на кухню, огляделся – увидел в углу небольшой топорик. «То, что надо!» – пробормотал он, провёл пальцем по холодному лезвию, пнул ещё раз спящую Наташку, и вернулся к двери детской.
  Удар, ещё один  – топор вошёл в дерево возле замка. После третьего удара полетели щепки и дверь слетела с петель. «Кукушка» Сергея вслед за ней. Внутри всё горело, плавилось и требовало выхода. В висках стучало так, что темнело в глазах. Руки тряслись, но не от выпитого, а от дикой ярости, которая накрыла его с головой.
  – Ну что, шакалята, попрятались? А ну-ка выходите, – Волков перешагнул через обломки двери, крепко сжимая топор в руке.
  К нему подбежал Лёша. Он был самый старший, самый умный и самый бесстрашный.
  – Пощади нас, не трогай! – прокричал мальчишка.
  Волков с кривой ухмылкой продолжал к нему приближаться. Глаза его были мутные, красные, бешеные. Лёша от страха вжался в стену:
  – Не подходи! – его голос сорвался в петушиный писк, –  я полицию вызову!
  Волков вдруг остановился, оглядел мальчика сверху вниз и вдруг спокойно, с пьяной лаской в голосе, переспросил:
  – Полицию? Да зачем полицию, братан? Я же свой, я же пообщаться пришёл.
  Лёша не двигался, только смотрел на злодея полными ужаса глазами.
  Волков опустил топор, хотел уже было уйти восвояси, но вдруг услышал голоса. Это были те самые голоса, его внутренние демоны. Они родились где-то в костях черепа и начали свою мучительную пытку. Холодные, как щипцы, они кромсали и грызли его виски, затылок, самую середину мозга:
  «Сломай эту тварь. Уничтожь. Этот щенок думает, что он умнее тебя. Думает, что ты тупой алкоголик, от которого можно закрыться на замок и он уйдёт. Или он думает, что может вызвать ментов и тебя заберут. Тебя заберут и опять упекут в дурку,  напялят на тебя смирительную рубашку и ты забудешь как дышать. Сломай эту тварь, или он сломает тебя. Сокруши. Разрушь. Покажи, кто тут главный. Ты сильнее. Ты выше. Сломай его!»
  Начиная с шёпота, голоса плавно перешли на крик и орали теперь так, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Сергей больше не мог их выносить, он крепкой хваткой вцепился топор и рассёк им воздух:
  – Угрожать мне полицией, значит, будешь, ничтожество малолетнее? Самый смелый, я посмотрю? И самый умный, небось? Стоит он тут, глаза вылупил!
  Волков махнул топором, лезвие вошло в ногу мальчика чуть выше колена. Хрустнуло так, что у Сергея свело скулы. Лёша даже не сразу закричал – только открыл рот и беззвучно стал заваливаться на бок. Мальчик лежал в луже крови и корчился от адской боли, но злодея это только раззадорило. Отрубленная часть ноги болталась на лоскутах кожи и мяса. Волков отрубил её вторым ударом и отшвырнул в сторону. Вторая нога… Топор вошёл в плоть мягко, как в сливочное масло. Она отделилась с одного удара. Волков захохотал, довольный собой. Лёша вопил во всё горло, но для Сергея этот вопль звучал еле слышно, как будто откуда-то издалека. Он взял отрубленные ноги и отнёс их к порогу, чтобы не мешались. Волкова накрыла очередная волна дьявольского смеха – ему показалось очень смешным, что вот только мальчик стоял на этих ножках, а теперь они лежат отдельно, и надетые на них жёлтые носочки со Спанч Бобом становятся красными от крови.


7.

  Волков вытер топор о левый рукав рубашки, успокоился, отдышался. В комнате было тихо. Остальные дети попрятались кто куда, Лёша оказался самым смелым. Волков хотел уже было пойти на кухню, сделать пару глотков водки (ещё бутылка у них оставалась неоткрытая), но в его голове опять проснулись голоса. Их было ещё больше, чем в прошлый раз, они вгрызались в мозг ещё сильнее, рвали сознание в клочья. Они шептали, кричали, пели на все лады:
  «Найди их всех. Убей их всех. Эти мелкие дрожащие твари не должны жить. Это никчёмные трусливые создания. Найди их всех и уничтожь. Искромсай их в клочья. Шесть жалких сыкливых таракашек прячутся по углам, вычеркни их из книги жизни. Они ничтожны и бесполезны. Убей их. Убей. У-у-у-у-у».
  Волков скорчился от боли в голове, по-звериному зарычал и бросился к шкафу с одеждой (оттуда доносился тихий шорох). Резким движением распахнул шкаф – а там сидит на ворохе белья, забившись в угол, еле живой от страха, девятилетний Рома. Мальчик в полном оцепенении, не произнося ни звука, смотрел прямо на Сергея. В его глазах не было ничего, кроме животного ужаса.
  Волков за ухо извлёк мальчишку, потрепал и зашёлся смехом:
  – Ха-ха-ха, да ты обосрался, лошара. Такой большой и срёшься. Хорошо, что мамка твоя не видит, нахрюкалась там и харю плющит. Не пацан ты после этого, не пацан.
  Волкова колбасило ужасно. От агрессии до спокойствия, от ярости до веселья, от злости до умиления – и обратно, проходили считанные секунды. Он опять сверкнул глазами, затрясся и набросился на ребёнка.
  Топор вошёл в тонкую шею мальчика с удивительной лёгкостью. Позвонки хрустнули как сухие ветки. Голова отделилась от тела почти сразу, повисла на одном лоскуте кожи. Волков театральным движением подбросил топор, поймал его левой рукой и рубанул ещё раз.


8.

  Сергей стоял возле шкафа, тяжело дышал и смотрел, как кровь заливает бельё, как обезглавленное щуплое тело бьётся в последних судорогах. Смотрел, как голова Ромы, чуть откатившись, остановилась около стены – голубые глаза всё ещё открыты, но уже ничего не видят.
  А голоса в его голове ликовали:
  «Ты молодец. Ты сделал это. Осталось пять. Пять маленьких демонят, и покой… И мы затихнем, и мы исчезнем. Всего пять».
  Сергей оглядел комнату. Кровь была везде – на потолке, на стенах, на полу. И вдруг он почувствовал на себе взгляд. Он медленно повернул голову к окну. Старая тюлевая штора, серая от пыли времени слегка колыхалась. «Ага, ещё один попался», – восторжествовал Волков и одним движением вытащил пацанёнка за шиворот.
 – А ты чего такой узкоглазый то? Ну Наташка, ну коза, – не то с одобрением, не то с осуждением сказал Волков.
  Мальчика звали Орзумурод. Семь лет назад Наташка снюхалась с соседом со второго этажа – Нурмухаммадом Абдуллаевым. Хороший был человек, работящий, женатый. Попросила его зайти к ней кран на кухне поменять… В благодарность напоила и совратила. Скандал потом был! Жена его узнала, приходила Наташке лохмы драть. Через месяц, не выдержав позора, Абдуллаевы сменили место жительства.
  Орзумурод смотрел на душегуба снизу вверх и мелко дрожал. «За шторой он спрятался, ну точно дебил», – подумал Сергей и воткнул мальчику топор в живот – чуть выше пояса, с правой стороны. Лезвие вспороло кожу, мышцы и ушло в печень. Волков прокрутил топор, измельчив печень в кашу, и рванул его на себя. Из раны хлынуло что-то густое, почти чёрное.
  – Какой внутри, такой и снаружи, – придурковато заржал Волков и отбросил ещё тёплое тело в угол.
  Чувствует, кто-то его за штанину хватает, обернулся. А это Лёша к нему подполз и скулит:
  – Не губи нас, умоляю. Что мы тебе сделали? Просто уйди. Дяденька, пожалуйста!
  – Как же ты достал, гнида плаксивая. Я думал, ты окочурился давно. Мерзкий невоспитанный инвалид, недобиток херов.
  Волков нанёс ему два удара топором по лицу, и отпинал его к обезглавленному Роме. С Орзумуродом поступил так же. Три порубленных на куски тела сложил горкой, бросил сверху замусоленный плед, который вывалился из шкафа.


9.

  Волков сел на сооружённый из детских тел курган и закурил:
   – Ещё где-то четверо мышатся. Вы где, скоты? Я с вами в прятки играть не собираюсь! Выходите давайте, я вас не больно убью! – Волков трясся от истеричного смеха и мелкими резкими движениями крутил головой по сторонам.
  Глеб и Всеволод – трёхлетние близнецы, лежали под кроватью. Они зажмурились, обнявшись и лежали не шевелясь, стараясь быть невидимыми. Вдруг они не сдержались и начали синхронно икать.
  – Вот придурки-то! Да я о вас даже инструмент не хочу пачкать, насколько вы ничтожны! – прохохотал Волков.
  Но голоса тут как тут:
  «Огонь. Огонь очищает. Разожги огонь. Помнишь, на кухне под раковиной бутылка с маслом? Сходи за ней».
  Волков не смел ослушаться. Он принёс бутылку подсолнечного масла (она почти целая была), отодвинул кровать, облил детей маслом и бросил сверху зажжённую спичку.
  Вспышка была яркой. Огонь с воем взметнулся вверх, пожирая детей. Мальчики закричали не сразу – открыли рты в беззвучном вопле, а через минуту воздух прорвался таким визгом, что Сергей чуть не оглох. Близнецы горели как две свечки, огонь плясал на их спинах, головах. Запах палёного мяса, горелых волос, жжёной одежды наполнял комнату, смешиваясь с запахом крови. Волков стоял и смотрел, заворожённый, и криво улыбался:
  – Ну вот. Теперь вы навсегда вместе. Это было красиво.


10.

  Волков вдруг на мгновение вернулся в реальность. «Огонь расползается со страшной скоростью, соседи могут пожарных вызвать и мне конец. Сразу же менты приедут, и санитары следом – под белы рученьки меня и в дурку. А я не хочу в дурку, я свободы хочу», – он дёрнулся от этой мысли как от удара током. Жар стоял невыносимый, дым щипал глаза, а от близнецов остались одни головёшки, в которых с трудом угадывались очертания детских тел. Сергей заметался по квартире: «Вода! Нужна вода! Сгорит же всё нахрен! Пожарные! Менты! Санитары! Нет! Быстрее! Вода! Горим!» Он побежал в ванную, схватил старое замызганное ведро, сунул под кран. Шипение, облако пара, запах мокрой гари. Но огонь и не думал сдаваться. Сергей бегал как заведённый. Носил воду, выплёскивал, задыхался от дыма, кашлял, тёр глаза грязными руками, размазывая по лицу копоть и детскую кровь. Руки дрожали, ноги подкашивались, дым ел глаза.
  Наконец последний очаг зашипел и погас, выпустив густое облако смрадного пара. Сергей сидел в луже воды и не понимал, что делать дальше. Рассудок его был помутнён настолько, что он перестал понимать, где он находится и кто он такой.
  Комната напоминала филиал ада. Чёрные стены, закопчённый потолок, лужи крови, растерзанные органы и конечности детей.
  «Миссия не окончена. Осталось двое. Найди их, расправься, и мы навсегда тебя оставим в покое», – снова запульсировало у Волкова в висках.
  Он лёг на живот, стал ползать по полу и скулить тоненьким голоском:
  – Ребятушки, выходите, это я – ваша мама, я молочка вам принесла! – он окончательно потерял связь с реальностью и уже довольно слабо соображал, что творит и говорит.
  На раскладном кресле, которое стояло в углу за дверью, сидела, съёжившись, шестилетняя Леночка и держала на руках трёхмесячного Ваню. Она укутала его в несколько одеял, и себе на голову набросила простыню. Лена весь вечер молилась, чтобы злодей их не заметил. Братик был немой с рождения, и это могло спасти им жизнь, – Волков до последнего не додумывался заглянуть в этот угол. Но он всё же увидел лёгкое шевеление тряпок на кресле, и зверем бросился на детей. С младенцем злодей не стал даже церемониться – громко дыша и рыча, он задушил его подушкой и отшвырнул в сторону шкафа, где лежала основная масса детских частей.
  Голоса в голове молчали. Где-то глубоко внутри у Сергея начало зарождаться другое чувство – липкое, тёплое, приятное. Это была не злость, не ярость, не агрессия, что-то более древнее и грязное.
  Волков уселся на кресло, посадил Леночку к себе на колени, и сладострастно дрожа, нежно пощекотал её за ушком:
  – А ты будешь моим десертом, вкусненькая маленькая девочка. Я тебя убивать не буду, я тебя съем. Я буду отрезать от тебя по кусочку и наслаждаться нежнейшим мясом сладкой девочки. Но сначала, вкусненькая маленькая девочка, мы с тобой по-другому поиграем.
  Леночка от пережитого шока и потрясения превратилась в безвольную куклу, ей даже не было страшно. Все эмоции атрофировались. Волков содрал с девочки платье, лизнул её в спину и стал расстёгивать на себе брюки. Он дышал часто, с присвистом, в глазах плыло от близости тёплого беззащитного тела.


11.

  Усаживаясь поудобней, Волков повернул голову и увидел в закопчённом, треснутом, но чудом уцелевшем зеркале отражение Наташки. Но это была совсем другая Наташка. Трезвая, бледная, с пустыми глазами. Она смотрела прямо на него, но в глазах её не было ужаса, не было ненависти – только страшная ледяная пустота.
  Козлова проснулась не от крика, не от вони и гари, не от холода. Она проснулась от тишины. Той звенящей, мёртвой пустоты, которая бывает только там, где что-то кончилось навсегда.
  Внутри Наташки что-то сломалось. Она не кричала, не плакала. Она долго стояла как привидение и не моргая смотрела на происходящее. Волков тоже замер. Казалось, это будет длиться бесконечно. Время застыло.
  Но вдруг из её горла вырвался звук, от которого у Сергея внутри всё оборвалось. Низкий, утробный, звериный рык. Это была уже не та Наташка. Не та весёлая баба, с которой он несколько часов назад пил и плясал. Не та клуша, которая храпела на полу с задравшимся халатом и размазанной по щекам помадой. Это было что-то древнее, первобытное, вышедшее из самых глубин ада.
  Волкова стало отпускать. Он задрожал крупной дрожью и упал перед Наташкой на колени.
  – Я не хотел. Это не я. Это они. Они мной руководили. Прости, Наташа. Я не хотел. Это не я. Прости, – жалобно скулил Волков, а по щекам его текли крупные слёзы.
  – Сукаааааааа!!! – Козлова заорала так, что задрожали стены, – сгубил детские души!!!
  Она одним прыжком повалила его на пол, впилась в лицо душегуба ногтями, разодрала его щёки в клочья, вопила, рычала, кусала. Она вцепилась в него мёртвой хваткой, как клещами, не давая ни малейшего шанса на спасение. А он и не сопротивлялся. Она била его как заведённая, без остановки. Кулаками, локтями, ногами. Она выдавила ему пальцами глаза, выдирала ему клоками волосы, ногтями сдирала кожу, откусывала зубами по фалангам пальцы.
  – Сдохни, чудовище! Сдохни, мразь! Сдохни, сдохни! – хрипела она. Сердце её колотилось так, что рёбра трещали.
  Волков корчился в судорогах, но Наташку было не остановить. Она побежала на кухню, схватила самый большой разделочный нож и вернулась в комнату. С ещё большим остервенением Козлова набросилась на своего недавнего собутыльника и начала его кромсать ножом. Она била, била и била. В голову, в шею, в грудь, в живот, в промежность. Отрезала ему уши, яйца и затолкала их ему в рот. Выбила рукояткой ножа все зубы. Кровь хлестала фонтаном. Волков забился в агонии, захрипел, забулькал – и затих.
  Наташка сидела на нём верхом и продолжала бить уже мёртвое тело – ей всё казалось мало. Она вырвала ему лёгкие, сердце, печень, желудок – искромсала ножом органы в мелкий фарш.
   Сама она не смогла остановиться, остановилось сердце.


12.

  В комнате пахло гарью, кровью и смертью. Луна освещала комнату, полную мёртвых тел. И только одна маленькая девочка сидела среди этого ада. Она сидела долго. Смотрела на мёртвую мать, лежащую в луже крови. На то, что осталось от братьев, с которыми вот ещё несколько часов назад она играла и веселилась.
  Ноги не слушались, но Леночка встала. Голая, перепачканная кровью и сажей, она подошла к окну. Окно было открыто.
  Девочка встала на узкий подоконник и сделала шаг вперёд.


13.
 
  Она лежала на асфальте, раскинув руки. Глаза её были открыты, смотрели в ночное небо. И впервые в этих глазах не было ни страха, ни боли.