Коламбия Пикчерс

(из пасторальных скреп советской деревни)

      Появление чёрно-белого телевизора на пасторальном полотне советской реальности было невыносимо-чрезвычайным событием. Это радужное счастье испуганным мартовским котом неожиданно свалилось однажды с крыши небесного канцлера на наших соседей - Клыковых.
      Вечером со всего, страждущего зрелищ, околотка сюда валом валили простые завистливые граждане посмотреть правильный жизненный фильм исключительно в жанре социалистического реализма.
      В комнате, где стоял телевизор марки «Неман», яблоку негде было упасть. Сидели кто где. Табуреток и стульев на всех не хватало. Непритязательная публика устраивалась прямо на крашеном полу, подстелив под себя фуфайки и телогрейки.
Ребятня – тут же, у ног, как пронырливые шкодливые котята.
      Основное беспрецедентное событие начиналось только после программы новостей. Странно, но в ту антикварную эпоху почему-то сердца такого утончённого общества, как в нашем курмыше, не трогали всякие официальные побрехушки. В то благостное время рекламы, как двигателя прогресса, ещё не существовало на только что оперившемся телевидении. Кино смотрели на одном дыхании, молча, окутываясь магией тепла от протопленной голландки и игры любимых актёров. Общество в это время перемывало начальникам косточки и гоготало над проделками банщика-балагура Лукьяныча.
      Духовной же пищей народ предпочитал считать такие блокбастеры местного разлива, как «Тихий Дон», «Поднятая целина», «Угрюм-река». Старушки и молодые беременные мадонны иногда всхлипывали, накрахмаленными платочками вытирая набегающие на глаза жемчужные слезинки. Мужики басили, смешивая культурные слова с исторически богатыми матерными словечками.
      Иногда на экране появлялись неудобные для взрослых сцены… Красивые герои, мужчины и женщины, набрасывались с дикой страстью друг на друга и неистово, и жарко принимались целоваться в губы, разбрасывая вокруг себя нательную одежду.
Это повергало всех, придавленных нравственно-патриархальной чистотой зрителей, в ступор. Только потом этим сценам был дан научный и беспощадный комментарий – телячьи нежности!
      Я потом долго ещё анализировал данный философский постулат и приходил к парадоксальному выводу – телята в спектре биологической эволюции являются более развитыми и тонкими сущностями, чем люди в данной экосистеме. Поэтому, их убивать и есть их мясо нельзя. Так я стал сознательно вегетарианцем.
      Также неожиданно этот массовый столбняк проходил. И только тогда на нас - Кольку Волкова, меня и наших младших сестёр, обрушивался ураган ископаемых выражений и эпитетов периода какой-нибудь Мезозойской эры. В переводе это бы звучало примерно так: "Милые дети, к большому сожалению, мы должны прервать ваш просмотр этого художественного фильма из-за некоторых пикантных обстоятельств в сюжете. Позвольте любезно предложить вам не менее интересное и чудесное занятие - пройти на кухню, где вы можете вволю поесть шоколадных конфет «Мишка на севере», миндального печенья и выпить сколько угодно парного молока. А наш аристократический салон взрослых мужчин и женщин возьмёт на себя ответственность досмотреть данное кинематографическое произведение. Вы не будете против?"
      Но нас, божьих херувимов и серафимов, прогоняли чуть ли не палкой с этого праздника жизни. И, как ни странно, но этот пещерный язык наших мохнатых пращуров мы понимали с полуслова, понуро уходя в другую комнату и карабкаясь на тёплую русскую печку, где не было ни миндального печенья, ни парного молока. Мы уходили, но наше незамутнённое диалектическим материализмом воображение невозмутимо дорисовывало с варварской откровенностью все подробности интимного мира мужчин и женщин. Мы закрывались от затхлой провинциальной метрополии взрослых сатиновой занавеской и здесь, на русской тёплой печке, заваленной пуховыми подушками, стёгаными одеялами, игрушками творили с всепоглощающей правдой своё театральное действо.
      Эти детские, обжигающие своей искренностью спектакли, не увидело самодовольное и лицемерное человечество. И только робкие контуры, и невесомые штрихи ещё прячутся где-то, может быть, в растрескавшейся от времени глиняной штукатурке наших старых печек.