Урна, весенние всходы

Весенние всходы коношского «порядка»

Весна в Коноше — девка бесстыжая: чуть пригреет солнышко, так она давай с земли снежные одеяла стаскивать, обнажая всё то, что мы за зиму наворотили да под сугроб припрятали. И ладно бы подснежники явились, так нет — вытаяла она, родимая. Урна.

Стоит в самом пупе посёлка, аккурат против волости, тьфу ты, против МО «Коношское», зелёная образина. Краска на ней лохмотьями висит, ровно кожа на старой змее, что в спячке залежалась. Сама-то урна — ростом с вершок, а гонору, как у столичного чиновника: рот разинула, а из него мусор-то прёт, валится и по сторонам разлетается. Облезлая, сиротливая, а кругом неё — целое море «культурного слоя»: окурки, фантики да пустые стаканчики, что из-под кофе заморского остались. А ведь весна-то, она как исповедь — всё наружу выносит: и чистоту помыслов, и гнильцу в делах.

— Гляди-кось, Петрович, — дед Егор остановился у этого памятника бесхозяйственности, опираясь на клюку. — Гляди, как расцвела «зелёнка»-то наша! Это ж не просто мусорка, это ж зеркало нашей совести районного масштаба. Раньше-то, помнишь, в деревнях как было? Коли у избы сор — значит, и в душе у владельца непорядок. А тут — изба-то главная, на весь район светит, а под крыльцом — срам.

Петрович, мужик кряжистый, в замасленной кепке, сплюнул в сторону, стараясь не попасть в это месиво:
— Какое МО, Егорыч, такой и поря;док. Вишь, как она выпятилась? Ровно отчёт годовой — сверху вроде как зелено, а копни поглубже — одна труха да шелуха. Мы ведь нонче как живём? По бумагам — впереди планеты всей, а по совести — в этой самой урне и застряли. У них там, в кабинетах, небось, «дорожные карты» да «стратегии развития», а тут — стратегия одна: как бы мимо этой кучи пройти и не замараться.

— И ведь пошто обидно, — продолжал Егор, щурясь на облупленный фасад администрации. — В наше-то время, помнишь, чистота была не оттого, что мели много, а оттого, что срамно было бумажку мимо кинуть. Радетель на земле был! А настоящий-то хозяин — он не тот, кто в кресле сидит, а тот, у кого сердце за каждый гвоздь болит. А нонче? Нонче у нас всё по науке, всё по «благоустройству». Галстуки в кабинетах сидят, про нанотехнологии бают, а под носом — вот она, нанотехнология: урна, которая мусор не принимает, а обратно в народ изрыгает. Это ж надо так ухитриться — в центре посёлка свалку организовать и не заметить!

Мимо проходила девчушка, хотела было фантик в эту пасть запихнуть, да куда там — пасть-то забита под завязку, ровно брюхо у жадного купца. Фантик покружился и прилёг рядом, в грязную лужицу. Девочка посмотрела на стариков, пожала плечиками и пошла дальше.

— Вот тебе и воспитание, — вздохнул Егор, и в голосе его прорезалась горечь. — Мы детей-то к порядку зовём, а сами им что кажем? Что мусор — он как грех: если его много и он везде, так вроде как и не грех уже, а норма жизни. Привыкают они, Петрович. С малых лет привыкают, что облезлая краска и помойка под окнами власти — это и есть их Родина. А ведь Родина-то — она с этой самой урны и начинается, с чистого крыльца, с уважения к себе.

Вон, гляди, окна-то в МО чистые, блестят, солнце в них играет, ровно в золотых окладах. Им оттуда, поди, нашу урну и не видать — стёкла-то с секретом: внутрь свет пускают, а наружу, на нужды людские, не смотрят. У них там, небось, в бумагах написано: «Посёлок приведён в весеннее соответствие». А соответствие-то это — с душком да с облезлым боком. Это ж какая слепота должна быть, чтоб каждый день мимо этого безобразия на работу ходить и не поперхнуться?

— Эх, — Петрович поправил кепку, и взгляд его стал тяжёлым. — Раньше-то большак в доме был, за всё перед людьми и Богом в ответе, а теперь — «ответственные лица». А лицо-то у посёлка вон какое — зелёное, в пятнах да мусором закиданное. Стыдоба перед землёй-то, Егорыч. Земля-то она всё терпит — и снег, и грязь, да только вот равнодушия нашего она не прощает. Мы ведь как думаем: «Моя хата с краю, пущай начальство убирает». А начальство думает: «В бюджете статьи на покраску урны не заложено». Так и стоим — одни в грязи, другие в отчётах.

Егор постучал клюкой по асфальту, словно пробуя его на прочность:
— А ведь порядок-то, Петрович, он не в вениках, он в головах. Коли Глава выйдет да сам эту урну вытряхнет, да кисточкой по ней пройдётся — так у него ж корона спадёт. Тяжёлая корона-то, бумажная. Им проще тендер объявить да комиссию собрать, чем просто по-человечески мусор вывезти.

И пошли они дальше, два старика, мимо блестящих окон власти, унося в себе эту тихую, наждачную боль. А урна осталась стоять — немым укором, зелёным прыщом на теле весенней Коноши. Стоит, качается на ветру, ожидая, когда же у «ответственных лиц» не только отчёты, но и совесть от зимней спячки оттает. Ведь весна-то пройдёт, лето настанет, а если в душе смрад и равнодушие — так и будем в мусоре цвести, покуда земля нас самих не отринет.