Глава I

«Рано вечереет в Арвехорне. Так всегда бывает в месте сем: заползет Хвар за снежную шапку Зуба и в последнем блеске своих алых лучей исчезнет, и город на мгновенье покроет тьма. И встанет Хурр на зените, и озарятся края и гористые долины ее блеклым светом. И зажгутся щели, высеченные в древних скалах; улицы окропятся малыми звездами, что от рук сандритов чудесно являются, свершая сей "ритуал" дважды в день. И заиграет город теплыми и уютными красками, и оживет спокойными прогулками по аллеям, каменистым, триллиумским садам, по переулкам старых двориков; а за окнами задвигаются в медленном и непринужденном танце, словно под мелодию птенца, темные, большие и малые силуэты.»

«Здесь нет того шума и гама, что можно себе вообразить где-нибудь в отдаленных уголках этого мира, на горящей средине или, может, на разлагающемся юге. Музыка в Арвехорне самовольно не гудит и не пляшет по улицам, не беспокоит прохожих, что наслаждаются собственным молчанием, и не будит спящих. Она тихонько поигрывает в отдаленных двориках музыкантов и песнопевцев, что ласково исполняют ноты своей ритмичной жизни. Она же гармонично сочетается в древних и новых храмах, что по закату дня начинают свою ночную службу.»

«Для человека общая молитва стала обыденной с тех самых пор, когда в годы войны весь город оплакивал тела убиенных, в том числе, тело Гурия, который с самоотверженностью спасал мир этот, его историю, его наследство…»

«Но покой и тишина во всем своем величии восседали не в номе радамитов и даже не у сандритов, а на самой вершине горы. Там, где величаво стояли каменные стены – стражи срединного нома Урса, – охраняющие могучими спинами всю прелесть горного, душевного молчания. Здесь же не было ни музыкантов, ни песнопевцев, ни самой мелодии. Казалось, сам воздух, шепчась об абсолютной тишине с домами и дворцами, храмами и казарками, говорил им о величественной гармонии, что в недалекие годы пришла на смену всеобъемлющей скорби.»

«Человек в Урсе служил непрестанно, непрекословно. Общие молитвы были частью его великой службы: утром – до завтрака и после; днем – до обеда и после; вечером – после ужина и в продолжение ночных, длящихся до самого рассвета. Этим они и отличались от прочих обитателей Арвехорна – от жителей радамитского Хадара, сандритского Бура и даже тех, кто селился рядом со срединным номом. Отличались они своим постоянством. Даже сами Радам и Фридия, первые ирды, пребывали в постоянстве поистине дивном и завораживающем. Что уж говорить о Единстве!»

«Братия, надо полагать, с самого начала – от наставлений своей основательницы и покровительницы Матушки Мелети, от подвигов Аргота и первых ирдов – переменила "традиции" постоянства, превратив их в общую службу, что начиналась с рассветом Хвара и завершалась на закате Хурра, и наоборот. И лишь по воле Мелети, по слову Ифира, дозволяли они себе пропустить ту или иную часть службы, отправляясь в поход с миссией. А таких случаев не счесть…»

— Архифарномон Исир Хурский, «Таст Минувших дней»
LXXXVIII



Стук в дверь.

Тишина. Она была такой плотной и глубокой, что казалось, сам дом затаил дыхание.

Стук в дверь, чуть сильнее.

В темноте спальни послышалось ерзанье, жалобно скрипнули половицы под тяжестью ворочающегося тела.

Стук в дверь, еще сильнее. Три удара, властных и нетерпеливых, разорвали ночную тишь.

Пробудившись, хозяин дома приподнялся с постели. Скинув одеяло, он сел, и половицы вновь отозвались жалобным скрипом. Отирая слипшиеся веки, глубоко вздохнул, собираясь с силами, затем встал и потянулся, выпрямляя свою стройную, но больную спину. В тишине отчетливо раздался сухой щелчок в позвоночнике.

За дверью резко затихло. Это было странное, настороженное безмолвие, словно те, кто ломился, тоже прислушивались к звукам внутри дома. Затем послышался неразборчивый шепот, быстрый и тревожный.

Недолгая тишина сменилась новым приступом — несколькими сильными ударами уже не в дверь, а в косяк, от которых, казалось, дрогнула вся стена.

Тут же хозяин пробудился окончательно. Вынырнув из собственных покоев, он быстро зашлепал босыми ногами по полу, устремляясь в сени. Половицы под его шагами дрожали и стонали, вторя его смятению.

Остановившись у окошка, что выходило во двор, он прильнул к холодному стеклу. От резкого движения рама тихо скрипнула, и он едва слышно стукнулся лбом о косяк. Сквозь мутное стекло он смог разглядеть лишь звезды, тускло мерцавшие на небосводе, затянутом пеленой облаков. Переведя взгляд туда, где должен был стоять незваный гость, он не увидел ни фигуру, ни силуэта — лишь смутные очертания, расплывающиеся и смешанные с царствующей вокруг кромешной тьмой.

Новый стук — тише, почти умоляющий, — заставил его оторваться от вспотевшего стекла. Мерные шаги: раз, другой, третий. Он подошел к двери и отворил ее.

Петли протяжно, противно заржали, разрывая тишину ночи.

Гостя встретил молодой человек. Он приподнял подбородок, вглядываясь своими яркими, словно не знающими усталости глазами, в лицо прибывшего, которое теперь, в свете из сеней, стало ясно очерченным. Без всяких сомнений он произнес:

— Полин.

Но его глаза тут же померкли. Вместо привычной, сладкой улыбки на губах Полина он увидел волнение, в глазах — неподдельный страх, который нельзя было ни с чем спутать, и услышал дрожь в голосе, когда тот, сделав шаг вперед, возбужденно выдохнул:

— Миронтин…

Заглянув за правое плечо Полина, хозяин обнаружил присутствие еще четверых. Их лица он определил сразу.

— Оронт, — произнес Миронтин, глядя на самого высокого, крупного и грузного человека, стоявшего неподвижно и спокойно. Его стать и скупые жесты тела сразу выдавали военное прошлое, которое не стерлось даже в отставке. Оронт часто напоминал молодому человеку одного из стражей Урса, о которых писал Великий Архифарней, — тех, что охраняют покой своей могучей спиной. Но видя их здесь, в столь поздний час, и особенно самого Оронта, Миронтину показалось, что спины их уже давно начали потрескивать от сего тяжкого бремени.

— Миронтин, — спокойно, с достоинством ответил ему старший брат.

Затем хозяин перевел взгляд на другого, среднего из четырех. О нем он, к сожалению, не мог сказать многого: время идет, число братии то растет, то редеет; люди приходят и уходят в отставку, теряя желание следовать по пути Единства, или же, достойно прожив жизнь, уходят за Матушкой Мелети. Потому Миронтин, лишь мельком убедившись, что перед ним новичок, поприветствовал его:

— Ренир.

— Миронтин! — взволнованно воскликнул младший брат.

— Иусп, — обратился он к солдату, стоявшему чуть поодаль, рядом с последним, самым младшим из четверых.

— Миронтин! — уверенно, по-военному четко отчеканил солдат.

— Ур, — кивнул он младшему.

— Миронтин! — отозвался тот.

Полин шагнул вперед и встал с Миронтином почти вплотную. Молодой человек снова задрал подбородок и, сосредоточившись на глазах старшего брата, подтвердил свои худшие опасения: в них читался настоящий, глубинный страх и беспокойство, столь чуждые для человека, следующего нравам Единства.

Откуда-то издалека, с городской площади, донеслись приглушенные расстоянием звуки музыки.

— Думаю, стоит перейти к делу, — сдержанно, но твердо заявил Полин, — отпустив церемониальное пустословие.

За его спиной послышался шепот прохожих — видимо, ночной дозор или запоздалые горожане, спешащие укрыться от надвигающегося дождя.

— Что же от меня требуется? — с уважением и всей возможной бережностью в голосе произнес Миронтин.

Полин нервно вздохнул.

— Где твой господин, монихт? — спросил он прямо, без обиняков.

— Разве мой господин не должен быть сейчас с вами, на ночной службе? — удивился Миронтин.

— Это я у тебя должен спросить! — сорвался на крик Полин, но, услышав собственный голос, эхом разнесшийся по сеням, тут же отошел, поникнув головой. Кто-то из братьев за его спиной прокашлялся.

— Прости нас, монихт, — продолжил Оронт. — Наш Ифир отсутствовал на сегодняшней ночной службе. А по наказу Госпожи, любая служба, в том числе предноводневная, не может быть начата без него. Если только он сам не уведомит братию о своем отсутствии или не сделает это через своего монихта. Но ни того, ни другого сделано не было.

— Никто из братьев не видел его сегодня. Ни на утренней, ни на дневной службе, — успокаиваясь, подметил Полин и снова тяжело вздохнул.

Где-то на крыше одиноко стукнула первая капля дождя о черепицу.

— Пройдемте внутрь, — тихо пригласил Миронтин поздних гостей.

Быстрые и умеренные шаги заполнили сени. Снова противно заржали дверные петли, и под ногами вошедших жалобно задрожали половицы.

— Когда вы последний раз видели Ифира? — спросил Полин, едва они оказались в доме.

— Тридцать шесть дней назад, — уверенно, без тени сомнения ответил Миронтин.

— Может, он уехал куда? — вдруг подал голос младший, Ренир.

— Исключено. Мой господин непременно сообщил бы мне об этом. И тем более взял бы с собой, по крайней мере, как своего монихта, — покачал головой Миронтин.

— Вы уверены в этом? — с едва скрываемой дерзостью спросил Полин.

Миронтин вздохнул, понимая, что простых ответов здесь не будет.

— Ждите здесь. Я сейчас кое-что принесу, — попросил он и, сделав несколько быстрых шагов, скрылся в своих покоях.

Щелкнул замок. Ур, самый младший из солдат, не удержался и осторожно заглянул в комнату. В озарении маленького фонаря, который зажег Миронтин, она заиграла теплыми, уютными красками. В темном углу пряталась небольшая кровать из простых настилов. Посреди покоев стоял аккуратно убранный рабочий стол — что было в новинку для молодого солдата, привыкшего видеть жилища монов заваленными свитками и исписанными тетрадями. Под столом тяжело блеснуло металлом очертание ларя, окованного железом, с необычным хитрым замком. Справа, в свете фонаря, тускло золотилась стена, состоящая из небольших ячеек, где хранились свитки, книги и рукописи — личные записи Миронтина.

Миронтин шагнул к стене, щелчком открыл одну из ячеек и, бережно взяв в руки свиток, вышел обратно к гостям.

— Для подтверждения моих слов прошу вас ознакомиться с этой рукописью.

Полин взял свиток, развернул его. В тишине слышалось только шуршание бумаги.

— «Сие пришло к концу своему в…» — начал вычитывать он вслух и, найдя нужную строку, поднял глаза на Миронтина. — Полгода назад… — он помолчал, переводя взгляд с даты на молодого человека. — Тогда где он?

Миронтин выдержал его взгляд. В его глазах появилась та самая таинственная, пугающая отстраненность.

— Я не уверен, что мой господин находится там, но, полагаю, нам стоит проведать одно место.



17.03.2026