Фридрих фон Боденштедт
1850 год
Перевод продолжаю осуществлять по оригинальной книге любезно предоставленной архивом Баварской государственной библиотеки в электронном виде (Это еще черновик).
„Bayerische Staatsbibliothek M;nchen, H.misc. 33 t-16, S. 244,
urn:nbn:de:bvb:12-bsb10737557-2“.
Bayerische Staatsbibliothek
Stichwort: Belegexemplar
Ludwigstr. 16
80539 M;nchen
https://www.bsb-muenchen.de/
По отдельным словам, текста книги, часто приходилось прибегать к немецко-российскому и российско-немецкому словарю, составленному стараниями Бернхарда Андреаса фон Хайма* (Иоганна Гейма, Ивана Андреевича Гейма) издание второе, части 1 - 2, 1795 – 1798 г.г.
Комментарии, примечания и мои стихи переводчика (Erich Erlenbach) выделены курсивом.
Фотографии дополнены переводчиком, то есть мной, однако они войдут в версии для издателей.
Friedrich von Bodenstedt:
«Tausend und ein Tag im Orient»
Фридрих фон Боденштедт
Тысяча и одна ночь на Востоке
Этот эпиграф сэра Уильяма Джонса, помещенный Фридрихом Боденштедтом на титульный лист, содержит глубокую метафору о состоянии литературы и науки.
Вот точный перевод текста с английского языка:
«Но если эта ветвь литературы и встретила так много препятствий со стороны невежд, то её развитие, безусловно, сдерживалось и самими учеными, большинство из которых ограничило свои изыскания мелочными исследованиями словесной критики; подобно людям, которые открывают драгоценный рудник, но вместо того, чтобы искать богатую руду или самоцветы, забавляются тем, что собирают гладкую гальку и осколки хрусталя».
— Сэр Уильям Джонс
Анализ значения:
Джонс (выдающийся востоковед XVIII века) критикует здесь современников за поверхностный подход (кажется и с тех пор ничего не изменилось – Erich Erlenbach).
«Богатая руда и самоцветы» — это живая мудрость, дух и глубокие смыслы восточной поэзии.
«Гладкая галька и осколки хрусталя» — это чрезмерное увлечение формой, грамматикой и мелкими текстологическими правками в ущерб сути.
Боденштедт, помещая эти слова в начало своей книги, подчеркивает, что его цель — не просто сухой филологический разбор, а попытка передать истинное сокровище — живую душу песен Мирзы-Шафи.
Глава 1. От Москвы до донских степей.
Глава 2. Донская степь.
Глава 3. Через Кавказ в Тифлис.
Глава 4. Мирза-Шафи, мудрец из Гянджи.
Глава 5. Первая любовь мудреца из Гянджи.
Глава 6. Школа мудрости.
Глава 7. История о языке и чума (Интермедия).
Глава 8. Школа мудрости (Продолжение).
Глава 9. Школа мудрости (Продолжение).
Глава 10. Странствия, виды вдаль и чудеса.
Глава 11. Школа мудрости (Продолжение).
Глава 12. Поездка в Армению.
Глава 13. Армянская всячина (смесь).
Глава 14. Школа мудрости (Заключение).
Глава 15. Странствие по ахалцихскому пашалыку.
Глава 16. Мудрец из Адигиона. Вдовья крыша и состязание мудрости.
Глава 17. Грузинская всячина (смесь).
Глава 18. Адель-Хан, последний Уцмий Кайтага.
Глава 19. Адель-Хан, последний Уцмий Кайтага (Продолжение).
Глава 20. Адель-Хан, последний Уцмий Кайтага. (Заключение).
Глава 21. Последние впечатления от Тифлиса. Странствие к землям на Чёрном море.
Глава 22. Пицунда и её руины.
Глава 23. Гагра и скала Прометея.
Глава 24. Дневниковые листки с восточного побережья Чёрного моря.
Глава 25. Морское путешествие и финал.
Перед нами ценнейший документ — указатель песен (Verzeichni; der Lieder), встречающихся в книге. Это настоящий каталог и души Мирзы-Шафи, и он дает нам ключ к тому, какие именно произведения должны наполнять главы «Школы мудрости».
Ниже я привожу полный перевод этого списка:
Указатель песен, встречающихся в этой книге
1. Царь Иван Васильевич Грозный (стр. 8)
2. Привет тебе, батюшка, славный, тихий Дон (стр. 29)
3. Посмотрите на дев, что шли к берегу реки (стр. 30)
4. Казбек (стр. 43)
5. Терек (стр. 47)
6. Мулла, чисто вино... (стр. 58)
7. Меня согнула боль любви... (стр. 58)
8. Вступишь ли ты на тропу любви... (стр. 58)
9. О, нежный ветер! дуй в ту сторону... (стр. 61)
10. Шип есть знак отрицания... (стр. 64)
11. Каков рост пинии... (стр. 66)
12. Чтобы к тебе, жизнь моя, прийти... (стр. 67)
13. Не с ангелами в синем небесном шатре... (стр. 71)
14. И пусть проходят годы... (стр. 80)
15. Пою я песню, прыгая от радости... (стр. 82)
16. Мое сердце украшается тобой, как... (стр. 84)
17. Ты — творец песни... (стр. 84)
18. К дивану визиря я должен прийти... (стр. 85)
19. Смеяться ли мне, плакаться ли мне... (стр. 95)
20. Мой учитель — Хафиз, мой дом молитвы — трактир... (стр. 96)
21. Один книжник пришел ко мне и сказал... (стр. 97)
22. Смотрю я на твои маленькие ножки... (стр. 98)
23. Тому дню в память... (стр. 98)
24. Дитя, что ты так испугалось... (стр. 99)
25. Я — счастливейший из счастливых... (стр. 101)
Указатель песен (Продолжение)
26. Вам не нравится моё творчество, потому что я... (стр. 102)
27. Твои пальцы касаются струн... (стр. 105)
28. Из огненного источника вина... (стр. 107)
29. Поистине, стал бы я на прекрасных... (стр. 121)
30. Смотрю я на тебя, несу в себе след... (стр. 121)
31. Мирза-Шафи, легкомысленное порхающее сердце... (стр. 124)
32. В тени деревьев течет фонтан... (стр. 133)
33. Одаренный дарами, возвращаюсь я из Гюрджистана... (стр. 138)
34. Видели ли вы мою девушку... (стр. 139)
35. Наполни мне рог для питья... (стр. 145)
36. Какие звезды могут быть краше... (стр. 160)
37. Аллах Верды! Бог дал вино... (стр. 164)
38. Как соловьи вкушают розы... (стр. 164)
39. Армянская надгробная песнь (стр. 170)
40. Услаждай себя, радости исполненный... (стр. 187)
41. На бурном море... (стр. 190)
42. К высокой цели стремимся мы... (стр. 191)
43. Так поет Мирза-Шафи: мы хотим беззаботно... (стр. 191)
44. Юному чужестранцу с Запада... (стр. 231)
45. Никогда не достигнешь ты жемчужины своих желаний... (стр. 235)
46. У каждого своя судьба здесь в жизни... (стр. 238)
47. Какую ценность, скажи, может иметь роза... (стр. 240)
48. Был призыв в сторону Дагестана... (стр. 291)
49. У подножия снежных гор... (стр. 294)
50. Что ты повесила голову так печально и тяжело... (стр. 309)
51. Как туман опустился на синее море... (стр. 339)
Этот текст представляет собой пролог к книге Фридриха Боденштедта «Тысяча и один день на Востоке» (1850). В нем автор описывает драматические события в Вене в октябре 1848 года и то, как рассказы о его путешествиях на Кавказ помогли его друзьям отвлечься от ужасов войны.
(В октябре 1848 года в Вене произошло последнее и самое кровавое восстание Австрийской революции («Октябрьское восстание»), вызванное попыткой властей отправить войска на подавление Венгрии. Студенты и рабочие контролировали город, император бежал, но к концу месяца столица была осаждена и жестоко взята войсками фельдмаршала Виндишгреца, что привело к поражению революции.)
Prolog
Ich versetze den Leser einen Augenblick nach Wien zur;ck in den Kriegsl;rm der letzten Oktobertage des Jahres 1848.
Der Himmel war roth gef;rbt von den hochauflodernden Flammen der brennenden Vorst;dte, und auf allen Th;rmen und D;chern lag des Feuermeers purpurner Wiederschein. Auch die breite Donau leckte mit blutrother Zunge an den sch;tzenden Mauern der Stadt.
In den Stra;en erscholl es von Waffengeklirr und Trommelgewirbel; fast ohne Aufh;ren wurde der Generalmarsch geschlagen. Hinter den fahnen;berflatterten Barrikaden brannten Wachtfeuer, und um das Feuer her kauerten waffentragende M;nner mit dampfgeschw;rzten Gesichtern, und halbwilde Weiber in abenteuerlicher Tracht.
Pre;g;nge durchzogen die Stadt und rafften auf, was ihnen von kampff;higen M;nnern entgegenkam; hier schwenkte singend ein Trupp wunderlich bewaffneter Arbeiter vor;ber, gef;hrt von Offizieren der akademischen Legion; dort trieben wenige Studenten eine ganze Schaar aus Kellern und Gew;lben aufgescheuchter B;rger dem Kampfe zu. Und der Kampf, der in der Leopoldstadt um die Riesenbarrikaden der J;gerzeil gef;hrt wurde, war ein furchtbarer und verzweifelter. Jedes Haus eine Festung, jedes Fenster eine Schie;scharte.
Wie es prasselte von dem sich kreuzenden Kleingewehrfeuer, wie es zischte von den z;ndenden Brandraketen, wie es donnerte aus den gewaltigen Feuerschl;nden, und wie es weithindr;hnend krachte, wenn die Kanonenkugeln einschlugen in die Barrikaden, oder wenn unter ihrer ungeth;men Wucht eine Mauer der umstehenden H;user zusammenbrach.
Die Erde zitterte, das Wehklagen der Verwundeten, das Todesr;cheln der Sterbenden wurde ;berhallt von dem chaotischen Get;se der Zerst;rungswerkzeuge, welche die ganze Franzensallee in einen Schutthaufen, und die nach dem Prater zulaufenden H;user der J;gerzeil in Ruinen verwandelten...
Man wu;te den Ausgang des ungleichen Kampfes vorher, und dennoch k;mpften sie drau;en mit der Wuth der Verzweiflung. Schon begann es in der, durch die Fl;chtlinge der Vorst;dte ;berv;lkerten inneren Stadt, an Lebensmitteln zu mangeln.
Ganze Familien, deren H;user in Flammen aufgegangen, kamen bepackt mit dem Wenigen, das sie gerettet, und flehten um Obdach und Unterkommen.
Die Verwirrung war unbeschreiblich, und ein tiefer Mi;muth, eine ;ngstliche Spannung und Unruhe zeichnete sich in allen Gesichtern.
Jeder Verkehr mit der Au;enwelt war abgebrochen, denn ein G;rtel von Bajonetten umschlang das ungl;ckliche Wien, und so Mancher, der sein Liebstes drau;en hatte, seufzte seit Wochen vergebens nach Kunde und Mittheilung...
An einem dieser Schreckenstage, die zu durchleben entsetzlich war, und die ganz zu schildern unm;glich ist, hatte sich mit anbrechendem Abend eine Anzahl von Freunden und Bekannten in meiner Wohnung versammelt, um in traulicher Unterhaltung ein St;ndchen Ruhe zu sch;pfen nach den ersch;tternden Eindr;cken des Tages.
Doch bei dem wilden Get;mmel drau;en, und der Unruhe in der eigenen Brust, wollte es mit der Unterhaltung nicht recht gehen; alle Augenblick wurden wir durch den L;rm der Gesch;tze oder durch Trommelgewirbel unterbrochen.
"Bodenstedt! – sagte Auerbach, der Gevattersmann — Du bist weniger aufgeregt, als wir; erz;hl' uns von Deinen Abenteuern im Morgenlande! Thu' einen lustigen Griff in Deine Vergangenheit; das wird uns in eine neue Welt versetzen und den Unmuth der Gegenwart verscheuchen!"
Der Gedanke fand Anklang bei der Gesellschaft.
"Ja, bitte! Erz;hlen Sie!" riefen Alle, und r;ckten n;her mit ihren St;hlen.
"Erz;hlen Sie vom Kaukasus — sagte Kaufmann — und von Ihrem ber;hmten Lehrer Mirza-Schaffy! Das ist mein Liebling."
"Und vom Schwarzen Meer — sagte Karl Beck — und von den Kosaken und von den T;rken!"
"Und von den sch;nen Georgierinnen — rief Max Schlesinger — und vom Ararat und Armenien!"
Jeder wollte etwas Besonderes h;ren. Ein Geist der Heiterkeit war ;ber Alle gekommen, noch ehe ich meine Erz;hlung begann, denn die, welche die obigen Bitten an mich richteten, kannten schon Einzelnes aus meinen Wanderungen. Und gern kam ich ihrem Verlangen entgegen und erz;hlte ihnen von Mirza-Schaffy, von seiner Weisheit und seinen wonnevollen Liedern; vom Ararat und Armenien; vom Kaukasus und den sch;nen Georgierinnen, und vom Schwarzen Meer und von den Kosaken und T;rken.
So sa;en wir bis tief in die Nacht hinein; gespannt lauschten Alle meinen Erz;hlungen. Und Keiner dachte mehr an das Get;mmel drau;en, noch an die brennenden Vorst;dte und das Trommeln und Schie;en...
Heute, wo ich diese Erinnerungen niederschreibe, ist gerade ein Jahr verflossen seit jenem Tage. Meine Freunde haben mich inzwischen oft aufgefordert, den Erz;hlungen, welche einen so heitern Einflu; auf sie ge;bt, durch den Druck eine gr;;ere Verbreitung zu geben.
Vieles hat sich seitdem ver;ndert in der Welt, aber die Menschen sind so ziemlich dieselben geblieben, und wohl Mancher ist noch, der das Verlangen f;hlt, nach den Wirren des Tages in erfreulicheren Dingen, als die Politik der Gegenwart uns bietet, Ruhe und Labung zu suchen.
F;r solche Leser sind diese Bl;tter geschrieben, und wenn meine Erz;hlungen, h;bsch gedruckt und gebunden, denselben Eindruck zu erzeugen verm;gen, wie einst durch das gesprochene Wort, so ist der Zweck dieses Buches erf;llt.
Пролог
Я на мгновение переношу читателя назад в Вену, в военный шум последних октябрьских дней 1848 года.
Небо было окрашено в красный цвет высоко взмывающим пламенем горящих пригородов, и на всех башнях и крышах лежал пурпурный отблеск огненного моря. Широкий Дунай тоже лизал ярко-красным языком защитные стены города.
На улицах раздавался лязг оружия и барабанная дробь; почти без перерыва били сигнал к общему наступлению. За баррикадами, над которыми развевались знамена, горели сторожевые костры, и вокруг огня сидели вооруженные люди с лицами, почерневшими от копоти, и полудикие женщины в причудливых одеждах.
Отряды ополчения прочесывали город и забирали всех способных к бою мужчин, здесь, с пением, проходила группа странно вооруженных рабочих под предводительством офицеров Академического легиона, там — несколько студентов гнали на битву целую толпу напуганных горожан, вытащенных из подвалов и сводов. И бой, который велся в Леопольдштадте у гигантских баррикад линии Егерцайль, был страшным и отчаянным. Каждый дом превратился в крепость, каждое окно – в бойницу.
Как трещало от перекрестного огня стрелкового оружия, как шипело от зажигательных ракет, как гремело из мощных огненных пастей орудий, и как с далеко идущим грохотом рушились стены окрестных домов, когда в баррикады попадали пушечные ядра!
Земля дрожала; стоны раненых, предсмертные хрипы умирающих заглушались хаотичным шумом орудий разрушения, которые превратили всю Франценс-аллею в груду мусора, а дома Егерцайля, тянущиеся к Пратеру, – в руины...
Исход этой неравной борьбы был ясен заранее, и всё же они сражались там, снаружи, с яростью отчаяния. В самом центре города, переполненном беженцами из пригородов, уже начал ощущаться недостаток продовольствия.
Целые семьи, чьи дома сгорели, приходили с тем немногим, что успели спасти, и молили о крове и пристанище. Смятение было неописуемым, и глубокое уныние, тревожное напряжение и беспокойство читались на всех лицах.
Любое сообщение с внешним миром было прервано, так как кольцо штыков опоясало несчастную Вену; и многие, чьи близкие остались снаружи, неделями тщетно ждали вестей и сообщений...
В один из этих полных ужаса дней, которые было мучительно переживать и которые невозможно полностью описать, с наступлением вечера в моей квартире собралось несколько друзей и знакомых, чтобы в доверительной беседе обрести час покоя после потрясающих впечатлений дня.
Но из-за дикой суматохи снаружи и беспокойства в собственной груди беседа не клеилась; каждое мгновение нас прерывал шум орудий или барабанная дробь.
– Боденштедт! — сказал Ауэрбах, мой кум. — Ты меньше взволнован, чем мы; расскажи нам о своих приключениях в странах Востока! Окунись в свое прошлое, это перенесет нас в новый мир и развеет уныние настоящего!
Эта мысль нашла отклик у компании.
— Да, пожалуйста! Рассказывайте! — вскричали все и придвинулись ближе со своими стульями.
— Расскажите о Кавказе, — сказал Кауфман, — и о вашем знаменитом учителе Мирзе-Шафи! Он мой любимец.
— И о Черном море, — сказал Карл Бек, – и о казаках, и о турках!
— И о прекрасных грузинках, – воскликнул Макс Шлезингер, — и об Арарате, и об Армении!
Каждый хотел услышать что-то особенное. Дух бодрости сошел на всех еще до того, как я начал свой рассказ, ибо те, кто обратился ко мне с этими просьбами, уже знали кое-что из моих странствий. И я охотно пошел навстречу их желанию и рассказал им о Мирзе-Шафи, о его мудрости и его дивных песнях; об Арарате и Армении, о Кавказе и прекрасных грузинках, о Черном море, о казаках и турках.
Так мы сидели до глубокой ночи, все с напряжением слушали мои рассказы. И никто больше не думал ни о суматохе снаружи, ни о горящих пригородах, ни о барабанной дроби и стрельбе...
Сегодня, когда я записываю эти воспоминания, прошел ровно год с того дня. Мои друзья с тех пор часто призывали меня придать рассказам, оказавшим на них столь благотворное влияние, более широкое распространение посредством печати.
Многое с тех пор изменилось в мире, но люди остались почти такими же, и, вероятно, многие всё еще чувствуют потребность искать покоя и подкрепления в вещах более отрадных, чем те, что предлагает нам политика настоящего.
Для таких читателей написаны эти страницы, и если мои рассказы, будучи красиво напечатанными и переплетенными, смогут произвести то же впечатление, что когда-то произнесенное слово, то цель этой книги будет достигнута.
Глава первая
От Москвы до донских степей.
Отголоски России.
Из древней столицы России наш путь ведет в богатые виноградниками сады Тифлиса, окруженную горами столицу Грузии.
Лишь в кратких чертах опишу я вам обитателей и состояние тех однообразных краев и необозримых степей, которые нам предстоит пересечь, прежде чем мы взойдем в величественный горный мир Кавказа.
Еще не кончился сентябрь, а ландшафт вокруг уже несет на себе печать зимы. Небо затянуто серыми тучами, и среди дня воздух темнеет, как при наступлении вечерних сумерек; на голых ветвях деревьев качаются стаи ворон и грачей; уныло свистит осенний ветер над заснеженными полями, через которые дорога вьется гигантской черной полосой.
Для того, кто не знаком с русскими дорогами, они в это время года представляют собой нечто ужасное. Бесконечная череда глубоких ям и грязных луж, часто превращающихся в настоящие болота, преграждает путь; порой приходится делать огромные круги по полю, чтобы не увязнуть окончательно. Только привычное терпение русского возницы и выносливость его маленьких, невзрачных лошадей способны преодолеть эти трудности. Но горе путешественнику, если его повозка не обладает достаточной прочностью!
Несмотря на жирную, плодородную почву Тульской и Воронежской губерний, мы находим здесь, в убогих деревнях, бедное, захиревшее население. Эта печальная картина объясняется тем, что обе эти губернии по большей части раздроблены на мелкие поместья, и чем меньше число крепостных у дворянина, тем больше жертв он от них требует.
Крестьянин здесь – лишь средство для удовлетворения потребностей своего господина. У него нет ни времени, ни сил для возделывания собственного клочка земли; его хижина – это тесное, задымленное пространство, где люди и скот часто живут вместе.
Кто видел Москву, тот знает все остальные русские города. Если не считать полностью современного Петербурга, то, собственно, только в Москве открывается великое, хоть и грубое многообразие архитектурных форм. Остальные города кажутся огромными караван-сараями, а люди в них – непоседливыми паломниками.
Ибо русский не знает родины в нашем смысле слова. Он не может отрицать унаследованную кочевую натуру великого странствующего народа, от которого он произошел. Врач, сдавший экзамен в Москве, через несколько недель уже лечит лихорадку на берегах Черного моря; чиновник, только обжившийся в Петербурге, внезапно получает назначение в канцелярию на границе с Китаем; гвардейский офицер, собиравшийся вечером к возлюбленной, неожиданно отправляется курьером на Кавказ.
Вся Россия находится в постоянном движении; каждый спешит, словно боясь куда-то опоздать, хотя мало кто знает цель своего стремления.
Русским не владеет сладкая власть привычки и магия воспоминаний. Он не укоренен в прошлом и не думает о будущем. Эта подлинно восточная черта – жить лишь мгновением – проявляется и в его жилище. Он строит дом только для себя, не помышляя о потомках. Если дом сгорит или обветшает, он с такой же легкостью построит новый на другом месте.
В противоположность заброшенности изобразительных искусств язык здесь достиг высокой степени развития очень рано. Он стал единственным носителем всего духовного и нравственного содержания народа. История, внутренняя и внешняя жизнь, вся мудрость и глупость, добродетели и пороки отражаются с чудесной верностью в народных песнях.
В этих песнях – вся душа русского человека: его безудержное веселье, переходящее в дикую пляску, и его глубокая, безысходная меланхолия.
В новейшее время русская поэзия, под влиянием западных образцов, пошла по иному пути. Пушкин и Лермонтов — два самых ярких её представителя – часто поддавались болезненному духу времени, вдохновленному Байроном. Но и они достигают своих величайших высот именно тогда, когда черпают вдохновение в народных преданиях и старинных песнях.
К этому роду поэзии относится прежде всего одно написанное в древнерусском духе стихотворение, в котором перед нами предстают картины времен Ивана Грозного. Сюжет заимствован из старинных песен, но мастерской рукой превращен в поэтическое целое. Я полагаю, что окажу услугу образованному читателю, став переводчиком этого величественного произведения – «Песни о царе Иване Васильевиче, его молодом телохранителе и смелом купце Калашникова».
Песнь о царе Иване Васильевиче, его молодом опричнике и удалом купце Калашникове
Примечание:
««Песня о купце Калашникове» (полное название – «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова») – историческая поэма в народном стиле Михаила Лермонтова.
Дата написания — 1837 год.
Впервые опубликована в 1838 году в «Литературных прибавлениях к „Русскому инвалиду“».
В основе произведения лежит фольклорный сказочный сюжет, восходящий к народным песням о царе Иване Грозном, многие из которых к XIX веку сохранились и были записаны.
Композиция — традиционная для жанра исторической народной поэмы: три части, запев и заключительная «слава». Перед каждой частью присутствуют вставки фольклорного характера, которые придают поэме исторический оттенок и народный колорит.
Сюжет
События в поэме разворачиваются во времена правления Ивана Грозного, то есть во второй половине XVI века.
Некоторые события сюжета:
Во время царского пира молодой опричник Кирибеевич рассказывает о своей любви к Алёне Дмитриевне. Царь советует ему посвататься к красавице и даже обещает устроить пышную свадьбу. Кирибеевич скрывает, что Алёна Дмитриевна повенчана с купцом Калашниковым.
Однажды Алёна Дмитриевна возвращается домой в слезах и рассказывает, что Кирибеевич приставал к ней на улице, чем опозорил её перед людьми. Калашников решает отомстить за честь жены.
На следующий день по случаю праздника на площади устраивались кулачные бои, на которые приехал посмотреть Иван Грозный со своей свитой. Калашников вызывает опричника на бой, и тот не посмел отказаться. В честном сражении купец побеждает Кирибеевича, убив его наповал.
Иван Грозный, узнав о случившемся, вызывает Калашникова к себе. Купец признаётся в содеянном, но отказывается раскрыть истинную причину, говоря, что расскажет только Богу. Царь приговаривает его к смерти, но обещает позаботиться о семье купца. Калашников мужественно встречает казнь.
Персонажи
Некоторые персонажи поэмы:
Степан Парамонович Калашников — честный купец, добропорядочный христианин, заботливый муж и отец. Любит своё ремесло, дом, детей и жену.
Алёна Дмитриевна — жена Калашникова, верная и добрая женщина. Её красота и честность вызывают зависть и притязания со стороны опричника.
Кирибеевич — молодой опричник царя, самодовольный и дерзкий. Открыто проявляет свои притязания к жене купца, пытаясь подчинить её силой и угрозами.
Царь Иван Васильевич — строгий и суровый правитель. Стремится к справедливости, но не вникает в детали человеческих отношений.
I.
О ты, грозный царь, Иван Васильевич!
О тебе сложили мы нашу звонкую песнь,
О твоем любимом опричнике Кирибеевиче
И о смелом купце Калашникове;
Сложили мы ее на старинный лад,
Пели мы ее под гусли звонкие,
Пели и сказывали для всего народа православного.
Утешал нас и добрый боярин Марин,
И боярыня его белолицая.
Не сияет на небе красное солнце более,
Не любуются им темные тучи:
Смотри, за трапезой в золотой короне сидит,
Сидит грозный царь Иван Васильевич.
Позади него стоят стольники,
Напротив него — бояре и князья,
А по бокам — опричников рать.
И славит царь во славу Божию много,
И для собственного удовольствия и радости.
Милостиво улыбаясь, повелел царь тогда
Сладкое вино принести заморское,
Чтобы наполнить им свои золотые ковши
И поднести их своим верным слугам.
И все пили, и все славили царя.
Лишь один из опричников, смелый боец,
Широкоплечий и статный красавец,
В золотой ковш даже не заглянул;
Опустил он свои темные очи в землю,
Повесил голову на грудь могучую,
И в сердце его затаилась дума черная.
Вот нахмурил брови царь Иван Васильевич,
Устремил на него свой взгляд пронзительный,
Словно ястреб с небесной вышины
Смотрит вниз на голубя сизокрылого –
Но боец и головы не поднял.
Ударил царь тогда своим жезлом в пол,
Насквозь пробил дубовые доски своим наконечником -
Но боец даже не вздрогнул.
Промолвил тогда царь слово грозное,
И очнулся молодец от своего забытья:
«Гей ты, верный наш слуга, Кирибеевич!
Или ты затаил на нас думу недобрую?
Или завидуешь нашей славе царской?
Или служба тебе наша наскучила?
Когда восходит месяц, сияют звезды,
И радуются они своему пути в небесах;
Но если одна звезда скрывается в тучах,
Значит, падает она на землю холодную.
Непристойно тебе, Кирибеевич,
Сидеть здесь с думою мрачной и черной,
Когда все вокруг веселятся и радуются.
Ведь ты из рода славного Скуратовых,
Воспитан в семье Малюты Скуратова!»
Отвечал тогда Кирибеевич, кланяясь низко:
«О ты, государь наш, Иван Васильевич!
Не кори ты своего верного слугу:
Не залить мне вином думу черную,
Не разогнать мне ее весельем и песнями.
Не завидую я твоей славе царской,
И служба твоя мне не наскучила.
Но горит моё сердце любовью пламенной,
Не найти мне покоя ни днем, ни ночью...»
«Одарил я тебя золотой парчой,
Жемчугом светлым тебя я украсил,
Дал тебе коня быстроногого
И седло, расшитое серебром.
Разве ты не первый в кулачном бою?
Разве ты не первый на пиру государевом?
Или сердце твоё коснулось стрелой,
Что пустил из лука сын шайтана?
Или ты полюбил красоту девичью,
Что не смотрит в твою сторону, молодец?»
Отвечал тогда Кирибеевич, качая головой:
«Нет такой стрелы, о мой государь!
А красавица та... о, её лик светлей солнца,
Её голос слаще песен райских птиц.
Когда она проходит по улице –
Словно лебедушка плывет по озеру.
Она из семьи честной, купеческой,
Зовут её Алёной Дмитревной.
Но когда в церкви стою я за обедней,
Она глаз на меня не поднимет,
А когда прохожу мимо дома её –
Закрывает она окна дубовые.
Без неё мне и жизнь не в радость,
Без неё мне и свет не мил.
Отпусти ты меня, царь-батюшка,
В степи вольные, на жизнь раздольную,
Сложить голову за твою славу,
Сложить голову в бою с неверными!»
И ответил царь Иван Васильевич, смеясь:
«Гей ты, молодец, верный мой слуга!
Я помогу твоему горю сердечному.
Вот возьми мой перстень с яхонтом,
Возьми ожерелье жемчужное.
Поклонись ты пониже Алёне Дмитревне,
Пошли ей подарки драгоценные –
И если полюбит она тебя, справляй свадьбу,
А не полюбит — ищи себе другую!»
Ой ты, царь, Иван Васильевич!
Обманул тебя твой лукавый слуга:
Не сказал он тебе правды истинной,
Не сказал он тебе, что Алёна Дмитревна –
Жена венчанная, в церкви Божьей с другим соединенная,
Что она жена купца молодого!
II.
За прилавком сидит молодой купец,
Статный молодец Степан Парамонович,
По прозванию Калашников.
Разложил он товары свои шелковые,
Зазывает он гостей ласковым словом,
Пересчитывает золото и серебро.
Но проходит день — и гости не заходят,
Богатые господа мимо лавки проходят,
Не заглядывают в его амбары открытые.
Отзвонили к вечерне в Кремле святом,
Засияли звезды на небе темном,
Повалил из труб дым сизый,
И закрыл Степан Парамонович свою лавку.
Запер он дверь на замок тяжелый,
Привязал на цепь собаку злую,
И пошел он домой к жене молодой.
Приходит он в свой дом высокий –
А дома нет жены молодой,
Не встречает его на пороге Алёна Дмитревна.
На столе стоит свеча догоревшая,
На лавке лежат дети малые,
Спят они сном крепким, безмятежным.
Испугался тогда Степан Парамонович,
Стал он звать старую работницу:
«Гей ты, старая, отвечай мне по совести:
Куда ушла Алёна Дмитревна?
Почему не вернулась она из церкви Божьей?»
Отвечала ему старая работница, дрожа от страха:
«Ой, хозяин мой, Степан Парамонович!
Пошла она к вечерне в церковь приходскую,
Давно уже служба кончилась,
Давно уже люди по домам разошлись,
А её всё нет и нет в доме родном...»
И почуяло сердце купца недоброе...
Комментарий Боденштедта к тексту
Как сильно и ярко выражен здесь характер того времени! Этот контраст между тиранической щедростью царя и личной драмой простого человека. Лермонтову удалось вдохнуть новую жизнь в старую форму, сделав её понятной и близкой современному человеку, не утратив при этом духа древней Руси.
Вот слышит он — в сенях дверь хлопнула,
Затем послышались шаги торопливые;
Обернулся он, перекрестился —
И видит: перед ним жена стоит.
Стоит она бледная, простоволосая,
Косы её русые расплетены,
Снегом посыпаны;
Очи её безумные глядят дико,
Уста шепчут речи неясные.
«Гей ты, жена, Алёна Дмитревна!
Где ты была, где ты бродила?
На каком пиру, в каком подворье
Ты свои волосы расплела,
Ты свои одежды измяла?
Уж не с опричниками ли ты гуляла,
Уж не позор ли ты на мой дом принесла?
Запру я тебя за замки железные,
Чтобы не видела ты солнца красного,
Чтобы не порочила ты имя моё честное!»
Упала тогда Алёна Дмитревна в ноги мужу,
Зарыдала она слезами горькими:
«О ты, господин мой, Степан Парамонович!
Не губи ты меня, выслушай!
Не по своей воле я задержалась,
Не на пиру я гуляла весёлом.
Шла я из церкви от вечерни,
И вдруг догоняет меня молодец.
Схватил он меня за руки белые,
Стал шептать мне речи постыдные,
Стал целовать меня в уста алые!
Соседи смотрели и смеялись нам вслед,
А он всё не пускал меня, окаянный!
Оставил он в моих руках платок узорный,
Да серьги, что из ушей моих вырвал.
То был Кирибеевич, опричник царёв,
Верный слуга Ивана Васильевича.
Защити меня, муж мой единственный!
Не дай меня в обиду людям злым,
Не дай смеяться над честью моей!»
III.
Над Москвой великой, златоглавой,
Над стеной Кремля белокаменной,
Из-за дальних лесов, из-за синих гор,
Выплывает утро румяное.
Разгоняет оно тучи серые,
Пробуждает оно мир от сна.
На Москву-реку, на лёд скованный,
Собирается народ со всех сторон:
Будет здесь сегодня бой кулачный,
Будет здесь забава для царя Грозного.
И приехал царь со своей свитою,
Сел он на трон на берегу реки.
Повелел он кликнуть клич по всей толпе:
«Где вы, удалые бойцы-молодцы?
Выходите потешить царя своего!»
Выходит тогда Кирибеевич,
Кланяется он царю в пояс низко,
Сбрасывает с плеч кафтан бархатный,
Подпирает бока руками могучими.
Ждёт он противника себе равного,
Но никто не выходит из толпы густой —
Все боятся опричника царского.
Тут раздаётся голос твёрдый и ясный,
И выходит из толпы Степан Калашников.
Кланяется он сначала царю Грозному,
Потом церквам святым, кремлевским,
А потом всему народу русскому.
Горят его очи огнём праведным,
Сжимает он кулаки свои крепкие.
«Кто ты такой, удалой молодец? —
Спрашивает его Кирибеевич. —
Из какой семьи, из какого рода?
Чтобы знал я, по ком панихиду петь,
Когда сражу я тебя в бою честном!»
Отвечал ему Степан Парамонович:
«Зовут меня Степаном Калашниковым,
Родился я от отца честного,
Жил я по закону Божьему.
Не позорил я чужих жён в ночи тёмной,
Не грабил я людей на больших дорогах.
Вышел я на бой не ради забавы,
Вышел я на бой за свою честь поруганную!
И один из нас сегодня не уйдёт живым!»
Побледнел тогда Кирибеевич,
Дрогнуло его сердце дерзкое,
Замерли на устах слова хвастливые...
И вот начался бой.
Первым ударил Кирибеевич,
Ударил он Степана Парамоновича прямо в грудь.
Затрещали кости, пошатнулся купец,
И повис на его груди крест медный со святыми мощами,
Согнулся он и вдавился в тело,
И закапала кровь на холодный лёд.
Сказал тогда Степан Калашников:
«Чему быть, того не миновать!
Я постою за правду до последнего!»
И размахнулся он со всей силой,
И ударил опричника в левый висок.
Вскрикнул Кирибеевич, зашатался,
Упал он замертво на холодный снег,
Словно срубленная сосна в тёмном лесу.
Увидел это царь Иван Васильевич,
Прогневался он гневом великим.
Повелел он схватить купца Калашникова
И привести его пред очи свои светлые.
«Отвечай мне по совести, удалой боец:
Волей или неволей убил ты моего верного слугу,
Моего лучшего бойца Кирибеевича?»
Отвечал тогда Степан Калашников:
«Убил я его волей вольной, о государь!
А за что и про что — того тебе не скажу,
Скажу только Богу единому.
Прикажи меня казнить, голову мою срубить,
Только не оставь моих братьев без помощи,
Не оставь мою жену и детей сиротами!»
И ответил царь Иван Васильевич:
«Хорошо ты сделал, молодец,
Что ответил мне по правде и совести.
Молодую жену твою и детей твоих
Я велю наделить из своей казны;
Братьям твоим разрешу я торговать
По всей Руси без дани и пошлины.
А самому тебе на площади позорной
Сложить голову на плахе дубовой.
Я велю палачу наточить топор поострее,
Чтобы смерть твоя была быстрой и лёгкой!»
Собрался народ на площади великой,
Загудел колокол печальный.
Вышел Степан Парамонович на казнь,
Попрощался он с братьями своими:
«Ой вы, братья мои кровные!
Поклонитесь за меня Алёне Дмитревне,
Помолитесь за мою душу грешную!»
И сложил он голову за правду и честь...
За Москвой-рекой, на бугре крутом,
Насыпали ему могилу высокую.
И проходят мимо люди разные:
Пройдёт старец — перекрестится,
Пройдёт молодец — приосанится,
Пройдёт девица — пригорюнится,
(Если девушка мимо проходит — увлажнятся глаза,)
А пройдут гусляры — споют песню славную!
(Если певец мимо проходит — запоет он печальную песнь.)
Эй, певец, молодая кровь!
Спой еще одну с бодрым духом,
Коль начало было хорошим, пусть и конец будет благ!
И прежде чем мы допели песнь до конца,
Воздадим честь тому, кому честь надлежит.
Слава нашему щедрому Боярину!
И прекрасноликой Боярыне слава!
И всему народу христианскому слава!
Заключение главы
На этом заканчивается песня, в которой так ярко отразился дух старой России. Переводя её, я стремился сохранить ту первозданную силу и ритмику, которые делают оригинал бессмертным.
Для европейского читателя этот сюжет может показаться суровым и даже жестоким, но именно в такой бескомпромиссности — в готовности отдать жизнь за честь и правду – кроется разгадка многих сторон русской души, которые мы будем наблюдать и далее в нашем путешествии к Кавказским горам.
Теперь, когда мы оставили позади отголоски древней Москвы, наш путь лежит на юг, к бескрайним степям, где воздух уже пахнет полынью и свободой.
Следующий перевод представляет собой начало новой главы. В ней автор цитирует знаменитый сонет Адама Мицкевича «Аккерманские степи», чтобы описать свои впечатления от путешествия.
Глава вторая.
Донская степь
«Я выплыл на простор сухого океана. Моя повозка тонет в зелени и качается, словно челн, среди волн шумящих лугов. Затопленный цветами, я огибаю коралловые островки степной травы. Уже спускаются сумерки; ни пути, ни холма не видится пытливому взору. Я смотрю ввысь, на небо, и ищу звезды, что ведут мой челн...»
Так приветствовал когда-то Мицкевич этот степной край, который он, вероятно, посетил в более благоприятное время года, чем я.
Степь с её плавно поднимающимися, уходящими вдаль холмами действительно напоминала сухой океан, но трава лежала иссохшая и поникшая от холодных осенних бурь или была истоптана казачьими конями; от пышной летней растительности остались лишь жалкие остатки.
Зимний ландшафт, который сопровождал нас от самой Москвы, исчез уже под Ельцом, на полпути между Тулой и Воронежем.
На этой странице (номер 27) продолжается описание путешествия автора на юг России. Он рассказывает о пути от Ельца до казачьих земель.
Вот перевод текста:
От Ельца до самого Задонска, расположенного на берегу Дона и названного в его честь, непролазная грязь служила переходом к более радостным картинам. Дороги стали лучше, воздух — мягче, небо снова прояснилось, и местность украсили несколько великолепно выстроенных загородных домов, уютно расположенных среди больших садов.
В Воронеже уже чувствовалось значительное изменение климата. Термометр показывал 16 градусов тепла по Реомюру, в то время как при моем отъезде из Москвы в то же время суток он был на точке замерзания.
Нигде в мире я не видел такого огромного количества ветряных мельниц, как в этой богатой зерном провинции. Они виднеются изо всех деревень, ими покрыты все холмы. И необычная конструкция этих мельниц удивляет едва ли не больше, чем их число. Их крылья образуют полный четырехугольник, скрепленный и поддерживаемый четырьмя колоссальными спицами.
Своеобразный вид придают краю и многочисленные меловые холмы, которые тянутся по этой земле и издалека, в сиянии солнца, мерцают, словно маленькие ледники.
У Казанской мы переправляемся на пароме через Дон и попадаем в землю казаков, названных так по имени реки.
Однообразие этой малонаселенной земли отражается и в бедных жилищах, которые построены по одному образцу и каждое из которых предоставляет лишь тесное пространство для маленькой семьи и самых необходимых предметов быта.
Большинство этих домов, уединенно стоящих в станицах (казачьих деревнях), окружены небольшими садами, где, помимо обычных овощей, особенно хорошо произрастают виноград и дыни.
Примечания к переводу:
16° тепла по Реомюру: Это примерно 20 градусов по Цельсию. Шкала Реомюра была широко распространена в XIX веке.
Меловые холмы: Автор описывает характерный ландшафт Воронежской области и придонских степей (например, знаменитые Дивногорье или Костомарово).
Казанская: Имеется в виду станица Казанская (ныне в Верхнедонском районе Ростовской области) – историческое место переправы через Дон.
На странице 28 автор продолжает свои путевые заметки, переходя от описания природы к быту и нравам донских казаков. Тон автора становится более критическим и этнографическим.
Вот перевод текста:
Страница 28
Каждая станица, какой бы незначительной она ни была, имеет свой маленький базар, где скромно представлены все продукты этой земли.
Донские казаки не унаследовали от своих рыцарских предков ничего, кроме большой склонности к пьянству и праздности; все домашние и полевые работы оставлены женщинам, которые повсеместно отличаются грубым, крепким сложением и нравом, и с одинаковой ловкостью управляются как с заступом, так и с поварешкой.
Симпатичные лица здесь встречаются чаще, чем в собственно России; однако настоящих красавиц я встречал только в Новочеркасске, главной станице.
Образ жизни казаков настолько суров и прост, что избалованный путешественник не выдержит у них долго. Рыба из Дона относится к деликатесам; щи, каша, приготовленная на масле, дыни и грубый хлеб составляют их обычную пищу.
Нужно быть знакомым с обычаями и языком края, чтобы познать внутреннюю суть народной жизни и получить о ней более поэтическое представление, чем тот корреспондент «Всеобщей газеты» (Allgemeine Zeitung), чей опыт общения с казачьими женами ограничился лишь тем, что они «размахивают навозными вилами и вытаскивают странствующих рыцарей из грязи».
Хотя жизнь казаков под российской властью стала совершенно иной и предлагает меньше поэтических моментов, чем жизнь их свободных предков, среди них всё же сохраняется определенная традиционная поэзия, которая дает исследователю богатую добычу.
В качестве примера я привожу здесь одну старинную песню, которая по своему содержанию и форме кажется мне наиболее подходящей для того, чтобы...
Примечания к тексту:
Критический взгляд: Автор отмечает резкое разделение труда, где на женщин ложится вся тяжелая работа, пока мужчины предаются «праздности». Это было частым наблюдением иностранных путешественников того времени.
Собственно Россия: Под термином «eigentlichen Russland» авторы XIX века обычно подразумевали центральные губернии (Великороссию), противопоставляя их казачьим окраинам.
Новочеркасск: Столица Область Войска Донского, которую автор называет «главной станицей».
Allgemeine Zeitung: Одна из влиятельнейших немецких газет XIX века. Автор иронизирует над поверхностным взглядом других журналистов.
На странице 29 автор приводит обещанный пример казачьего фольклора и размышляет о том, как рождаются народные песни.
Вот продолжение постраничного перевода текста:
...наглядно показать особенности донской народной поэзии.
«Привет тебе, батюшка! Славный, тихий Дон! Кормилец ты наш, Дон Иванович! Ходит о твоей славе у нас много сказаний, Ходит много сказаний, тебя прославляющих. Как в прежние времена дико лились твои воды, Как дико они лились, и всё же были прозрачны и чисты; — Но теперь, кормилец мой! так мутно течешь ты, Помутнел ты от верха и до самого низа!» — Отвечал в ответ славный, тихий Дон: «Да и как же мне не быть мутным, не быть мрачным! Ведь я отпустил от себя всех своих ясных соколов, Своих ясных соколов, донских казаков! Без них осыпаются мои берега, Без них наносится много желтого песка...»
Вдохновленный такими произведениями старины, а также своей изменчивой жизнью, казак и сегодня чувствует потребность дать волю своим чувствам в стихах — при разлуке с возлюбленной, при прощании с родиной и в похожих печальных случаях. Один затягивает песню, другой поправляет её, третий добавляет пару строк, и так в конце концов из этого складывается законченное целое.
Какой путешественник был бы в состоянии дать более верное и наглядное описание хоровода, который румяные казачьи девушки водят по вечерам после оконченной работы на берегах «родного» Дона, чем то, что находится в следующей народной песне, чьи стихи одновременно передают всю музыку танца!
Примечания к тексту:
Песня о Доне: Приведенный текст является переводом известной исторической казачьей песни «Уж ты, батюшка, наш тихий Дон». В ней используется традиционное величание реки по имени-отчеству — Дон Иванович.
Народное творчество: Автор очень точно описывает процесс коллективного создания фольклора (один начал, другой подхватил/изменил), что превращает песню в «законченное целое».
Хоровод: В конце страницы автор готовит читателя к следующему поэтическому примеру, который, по его мнению, имитирует ритм самого танца.
На странице 30 автор завершает поэтическое описание хоровода и переходит к личному повествованию о дорожном приключении по пути в Новочеркасск.
Вот перевод текста:
Страница 30
*«Посмотрите на девушек, к берегу реки пошли они,
Там в танце хороводном, пестром, сплелись они,
Одна дева кружится, семеня, по кругу,
Двигается по обычаю танца, родного ей:
То руки в боки, то колени преклонит,
Ножками притопнет, и головку склонит; —
И примятая трава вновь оживает,
И, будто с любопытством, вожделением, боязнью, поднимается;
И цветочки в траве, смышленым оком,
Завистливо поднимают головки и тоже подглядывают.
Всё танцует красавица, вращаясь и раскачиваясь,
Вокруг одной кружатся все остальные, распевая».
*Степной хоровод
(стих Erich Erlenbach по мотивам этого стиха Фридриха фон Боденштедта)
Шли девицы толпою к речной стороне,
Где берег купался в речной тишине.
В нарядах цветных, заплетаясь в узор,
Вступили они в хороводный собор.
Одна, среди круга, идёт не спеша,
В старинном движенье видна в ней душа.
Ступает она, семеня и кружась,
С народным обрядом храня свою связь.
То в боки упрёт свои руки она,
То клонит колена — движений полна.
То топнет ногой, то пригнёт головой,
Любуясь своей красотой молодой.
И девой примятая в танце трава,
Вдруг вновь оживает, едва лишь жива.
Глядит с любопытством, боязни полна,
Как в танце весёлом трепещет она.
Цветы из травы, свой прищурив зрачок,
Завистливо тянут к ней свой стебелёк.
А дева всё кружит, и песня звенит,
И круг из подруг за собою манит.
Далее по тексту перевода
Прежде чем я достиг Новочеркасска, мне пришлось пережить мирное приключение, которое никогда не сотрется из моей памяти.
Я ехал всю ночь напролет, на следующий день не ел ничего, кроме куска черного хлеба, и, усталый и голодный, прибыл с наступлением вечера в станицу, чей внешний вид был менее чем приглашающим.
Среди красивых пейзажей путешественник часто может целыми днями забывать о еде и питье благодаря постоянной смене картин, развертывающихся перед его взором. Кажется, будто свежий горный воздух и аромат лугов и лесной зелени имеют в себе нечто насыщающее, или будто желудок наслаждается через глаза.
Но в пустынных, плоских краях, таких как бесконечные степи на Дону, потребности нашей бренной части ощущаются вдвойне. Не слышно ничего, кроме дребезжания повозки и топота коней; не видно ничего...
Примечания к тексту:
Хоровод: Стихотворение в начале страницы передает ритм народной пляски (возможно, это немецкая интерпретация русской песни «Во поле береза стояла» или схожего игрового хоровода).
«Бренная часть»: Под выражением «Bed;rfnisse unseres sterblichen Theiles» автор иронично подразумевает физический голод и земные нужды организма.
Психология путешественника: Автор делает интересное замечание о том, что эстетическое удовольствие от красивой природы способно заглушить чувство голода, тогда как однообразный пейзаж степи заставляет думать только о еде.
На странице 31 продолжается рассказ автора о его прибытии в казачью станицу и встрече с местными жителями. Это то самое «мирное приключение», о котором он упоминал ранее.
Вот перевод текста:
Страница 31
...чем широкие, пустынные пространства. Добавьте к этому плохую погоду и скверные дороги, какие встречались мне на протяжении всего дня, и можно просто изныть от отвращения и уныния.
В таком расположении духа я прибыл в станицу. Повозка остановилась посреди деревни, и я отправил своего слугу на разведку, чтобы раздобыть какой-нибудь кров и горячую еду.
«Здесь в деревне нет постоялого двора, и вы вряд ли найдете что-нибудь поесть», — крикнула мне приветливая женщина средних лет через открытое окно своей хижины, — «но если вы согласны довольствоваться нашей скудной пищей, то милости просим к нам; мы как раз ужинаем».
Она сказала мне это таким приглашающим и дружелюбным тоном, а лицо её имело такое благочестивое, добродушное выражение, что я невольно подумал про себя: «Это не может быть обычная казачка! В ней совсем нет того заносчивого, решительного выражения, которое свойственно женщинам донских казаков».
И, последовав её приглашению, я вошел в дом. Там за белым еловым столом сидели три девочки, старшей из которых на вид было около двенадцати лет, и мальчик примерно четырнадцати лет. Все они встали, когда я вошел в комнату, поприветствовали меня дружелюбно и скромно и не желали садиться снова, пока я сам не занял среди них место.
На столе аппетитно дымился ужин, состоявший из щей с кашей.
Жилая комната, дом и столовая утварь — всё свидетельствовало о большой бедности, но всё содержалось в такой чистоте и опрятности...
Примечания к тексту:
Контраст характеров: Автор подчеркивает необычность поведения этой женщины. Ранее (на стр. 28) он описывал казачек как «грубых» и выполняющих тяжелую работу, а здесь встречает исключительную мягкость и гостеприимство.
Быт: Упоминание «щей с кашей» (Krautsuppe mit Gr;tze) подчеркивает простую, исконно русскую диету, которую автор находит привлекательной в момент сильного голода.
Бедность и чистота: Это классический мотив в путевых заметках того времени — подчеркивание того, что даже при крайней нужде в доме может царить безупречный порядок.
На странице 32 раскрывается предыстория гостеприимной хозяйки, которая так поразила автора своей культурой и манерами.
Вот перевод текста:
Страница 32
...так что глаз охотно на ней отдыхал. Потолок и стены были выкрашены в ослепительно белый цвет, дверь и окна чисто вымыты. На шкафчике, маленьком и старом, стояла бедная, но вычищенная до блеска кухонная утварь, а в углу висела икона с горящей перед ней лампадой.
То, как эта добрая женщина предлагала мне свой скромный ужин и наполняла мою тарелку, имело в себе нечто настолько любезное и непринужденное, чего обычно не встретишь у женщин этого сословия. По её глазам было видно, что она отдает то, что имеет, с радостью; и она, казалось, с удовольствием замечала, что суп пришелся мне по вкусу.
Во время еды и после нее я, как мог, беседовал со своей дружелюбной хозяйкой и вскоре узнал всю историю её жизни.
Она была родом из Полтавской губернии, но еще в раннем детстве ей пришлось вместе с отцом, офицером из известной фамилии, отправиться в Сибирь. Её отец умер в изгнании, и одна благодетельная женщина взяла осиротевшую девочку к себе. Она оставалась в доме этой доброй женщины несколько лет, получила там своего рода воспитание и образование, а позже вышла замуж за хорунжего *) и в двадцатилетнем возрасте последовала за ним на его донскую родину.
Долгое время она жила здесь счастливо и спокойно, пока смерть не отняла у неё мужа. С тех пор ей постоянно приходилось бороться с нуждой и несчастьями, и единственное утешение она находила в своих детях, содержанию и воспитанию которых посвящала все свои силы.
*) Самый младший офицерский чин у казаков.
Примечания к тексту:
Происхождение героини: Теперь становится понятно, почему автор заметил в казачке необычное благородство. Она – дочь потомственного офицера, получившая воспитание в дворянской среде, пусть и в условиях сибирской ссылки.
Хорунжий: Автор дает пояснение для немецкого читателя, что это младший офицерский чин в казачьих войсках (соответствует подпоручику в пехоте или корнету в кавалерии).
Судьба: История типична для того времени — отблеск былого благополучия («известная фамилия»), ссылка, сиротство и тихая, трудовая жизнь в казачьей станице, где единственной ценностью остаются дети.
На странице 33 завершается история о встрече автора с благородной вдовой в казачьей станице. Этот фрагмент полон драматизма и глубоких размышлений о чести и бедности.
Вот перевод текста:
Страница 33
— Дети уже довольно хорошо читают, — сказала она, — только у меня всегда так мало времени, чтобы заниматься ими. Саша, *) принеси-ка свою книгу и почитай что-нибудь иностранному господину.
Я взглянул на книгу и был немало поражен, увидев перед собой русский перевод второго тома «Детских сочинений» Кампе.
Дети читали мне по очереди, и это действительно выходило довольно хорошо, как и говорила их мать. Но лошади были запряжены уже час назад, время торопило, мне нужно было ехать.
Я дружески поцеловал детей и попрощался с матерью сердечным рукопожатием, при этом я незаметно вложил ей в руку монету.
Но она, даже не глядя, что это было, вернула мне деньги со словами: «Ваших денег я не хочу!» – и при этом посмотрела на меня таким взглядом, который пронзил мне душу.
Я мгновенно понял, какую оплошность совершил, как сильно оскорбил эту добрую женщину своим предложением денег, и употребил всё своё красноречие, чтобы загладить ошибку; но ошибки такого рода, к сожалению, не так легко исправить. В этом и заключается проклятие бедности: что все поступки бедняка, какими бы бескорыстными они ни были, приписываются низменному интересу.
«О Боже, — сказала добрая женщина, — неужели я не могу даже куском хлеба поделиться с чужестранцем, чтобы не заставить его поверить, будто я делаю это ради денег? Я так радовалась, видя вас у себя, и вот чем всё должно закончиться!»
*) Уменьшительное от Александр.
Примечания к тексту:
Иоахим Генрих Кампе: Известный немецкий педагог и писатель. Упоминание его книг в переводе у вдовы в глухой станице подчеркивает уровень её образованности и стремление дать детям достойное воспитание вопреки нужде.
Конфликт чести: Этот эпизод является кульминацией «мирного приключения». Автор, привыкший к городским нравам, совершил тактическую ошибку, попытавшись оплатить гостеприимство, чем глубоко ранил женщину, для которой возможность бескорыстно помочь была вопросом собственного достоинства.
«Проклятие бедности»: Автор делает тонкое философское замечание о том, как социальный статус искажает восприятие искренних человеческих порывов.
На странице 34 автор описывает столицу донского казачества и готовится к дальнейшему пути на Кавказ.
Вот перевод текста:
Страница 34
Новочеркасск, главная станица земли донских казаков, живописно раскинулся на зеленых склонах возвышенного холмистого хребта.
Я называю это место станицей, несмотря на его значительные размеры, потому что всё здесь имеет слишком деревенский вид, чтобы заслуживать названия города.
Кривые, немощеные улицы, маленькие, пестро разбросанные домики, живописные костюмы жителей придают этому месту совершенно восточный характер, который лишь изредка прерывается отдельными казенными зданиями и дворцами, построенными в европейском вкусе.
Главные достоинства Новочеркасска — это хорошее, дешевое вино и красивые женщины, которых здесь можно встретить. Так много стройных девушек с легкой походкой и тонкими чертами лица, как здесь, я не видел ни в одном русском городе.
Однако нам нельзя долго медлить в этой станице на холмах; мы должны снова спуститься на равнину, ибо еще долог путь, который нам предстоит пройти, прежде чем мы достигнем цветущих нив Грузии.
Небо снова угрожало дождем, и я давал ямщикам двойные чаевые, чтобы как можно скорее достичь Ставрополя, столицы Предкавказья.
Кочующие калмыки, обитающие летом здесь, между Доном и Большим Озером *), уже свернули свои шатры и заняли свои зимние жилища в Предкавказье.
*) По-немецки: Большое озеро. Это озеро по названию реки Маныч также называют озером Маныч.
Примечания к тексту:
Новочеркасск: Автор отмечает контраст между официальным статусом города и его сельским, «восточным» обликом. В XIX веке Новочеркасск действительно сочетал в себе черты военного центра и казачьего поселения.
Красота казачек: Путешественник вновь восхищается внешностью местных жительниц, выделяя их среди жительниц других городов России.
География: Маршрут автора пролегает через Ставрополь (столицу Предкавказья) в сторону Грузии.
Маныч-Гудило: Упоминаемое «Большое озеро» — это система соленых озер в Кумо-Манычской впадине.
На странице 35 автор описывает своё посещение калмыцкого поселения. Контраст между чистотой дома вдовы из предыдущей главы и бытом кочевников здесь прописан особенно резко.
Вот перевод текста:
Страница 35
Я остановился в калмыцкой деревне, чтобы позавтракать, но потерял всякий аппетит ещё до того, как переступил порог одной из этих душных, грубо сколоченных хижин, где люди живут вместе со своим скотом и отличаются от последнего лишь тем, что вокруг них больше грязи.
Тем не менее, раз уж я пересёк порог хижины, мне пришлось проявить самообладание и отведать предложенный мне кувшин молока.
Я дал калмыку, подавшему мне кувшин, четвертак *), на который он, очевидно, смотрел с куда большим удовлетворением, чем я — на его грязные руки. Знаками и обрывками русских слов он дал мне понять, что просит меня задержаться в хижине ещё на мгновение; он сейчас вернётся и принесёт мне кое-что особенное. После этого он поспешно удалился.
«Чёрная белена, что буйно растёт вдоль берегов Дона, среди трав — то же самое, что калмыки среди обитателей степи». Такие и подобные им мысли проносились в моей голове, когда спустя короткое время мой хозяин вернулся в сопровождении пожилого, чуть более опрятного на вид мужчины, который расстелил передо мной бережно сложенную ткань, наполненную различными маленькими фигурками и резными изделиями.
Это были фигурки животных и людей, чьё устройство не обнаруживало особого художественного чутья, но исполнение свидетельствовало о таком мастерстве, которого я никак не ожидал встретить у этих кочевых племён. Искусно вырезанные из дерева коровы были изготовлены самим этим стариком.
*) Серебряная монета в 25 копеек.
Примечания к тексту:
Этнографические предубеждения: Автор придерживается типичных для европейского путешественника XIX века взглядов, описывая быт кочевников как «грязный» и «первобытный».
Четвертак: Интересная деталь — использование русской монеты и попытки калмыка объясниться на «ломаном русском», что показывает интеграцию этих народов в экономику империи.
Народные промыслы: Несмотря на брезгливость, автор признаёт талант резчика по дереву, отмечая неожиданное для него качество работ.
На странице 36 автор завершает свой рассказ о калмыках и описывает прибытие в Ставрополь, отмечая опасности дорог того времени.
Вот перевод текста:
Страница 36
...изготовлены; а картинки были делом рук его брата, который, как мне объяснили, привозил краски для них из Новочеркасска.
Я был рад обнаружить среди этой дикой кочующей орды хотя бы след созидательной духовной деятельности, купил за бесценок несколько картинок и затем снова отправился в путь, чтобы еще до наступления вечера достичь станицы Донской.
Здесь я остался на ночь, так как содержатель почтовой станции отказался давать мне лошадей для дальнейшего пути, поскольку, по его словам, дороги стали небезопасны из-за грабительских набегов ногайцев, рыскающих по округе в ночное время.
Единообразие в одежде и вооружении кавказских казаков и враждебных горских народов приводит к тому, что только опытный взгляд способен отличить одних от других; и путешественник, впервые проезжающий этим путем, верит, что находится уже среди черкесов, когда видит проносящихся мимо статных линейных казаков в их меховых шапках и кавказских мундирах.
Я покинул Донскую с наступлением утра и уже к полудню прибыл в Ставрополь, столицу земель Предкавказья.
Маленькие, невзрачные дома, кривые, грязные, немощеные улицы, оживленные русскими серыми шинелями, мирными черкесами, казаками, персами и татарами — вот и всё, что осталось у меня в памяти об этом месте, которое прежде было жалкой деревней, в 1785 году возведенной в ранг города, но до сего дня не имеющей от города ничего, кроме названия.
За Ставрополем природа уже принимает воинственный характер. На холмах, которые по обе стороны...
Примечания к тексту:
Ногайцы: Упоминание «грабительских ногайцев» отражает неспокойную обстановку на Кавказской линии в первой половине XIX века, когда передвижение ночью считалось крайне опасным.
Линейные казаки: Автор описывает интересный культурный феномен — заимствование казаками элементов одежды и оружия у кавказских горцев (черкесок, папах, кинжалов), из-за чего иностранцы часто их путали.
Ставрополь: Оценка города автором довольно сурова. Он застал период, когда Ставрополь еще только перерастал из крепости и форпоста в административный центр, сохраняя при этом облик сельского поселения.
Этнический состав: Перечисление «черкесов, персов и татар» подчеркивает роль Ставрополя как важного торгового и культурного узла, где сталкивались интересы разных народов.
Вот перевод страницы 37, где автор описывает усиление мер безопасности по мере приближения к Кавказским горам:
Страница 37
...тянутся вдоль дороги, горят сторожевые костры, вокруг которых расположились линейные казаки; в своих синих мундирах с наброшенными поверх косматыми бурками *) они выглядят весьма статно. Патрули проезжают по дорогам, и то и дело взгляд натыкается на вышку — то есть высокое, похожее на голубятню сооружение, на вершине которого стоят двое казаков. Вооруженные подзорными трубами, они высматривают во все стороны, чтобы при вражеских нападениях немедленно подать сигнал тревоги.
Но так как даже самый зоркий глаз и лучшие подзорные трубы в пасмурную погоду не позволяют отличить на малом расстоянии линейного казака от черкеса, путешественникам, не имеющим сильного конвоя, разрешается продолжать путь только при совершенно ясном небе. По этой причине мне пришлось оставаться в Ставрополе два дня, прежде чем я получил разрешение на продолжение моей поездки.
Было светлое, но влажное и холодное утро, когда я сказал «прощай» столице Предкавказья. В первые часы нам встречалось множество казаков, ехавших то поодиночке, то небольшими отрядами; но чем больше разгорался день, тем тише становилось на дороге. Неподалеку от Старо-Марьевки, примерно в тридцати верстах за Ставрополем, четверо казаков лежали у полупогасшего сторожевого костра, растянувшись на своих бурках в глубоком сне. Мимо проехал патруль; всадники посмеялись при виде своих спящих товарищей, но поехали дальше рысью, не разбудив их.
После этого прошло более часа, прежде чем мне снова встретился патруль.
*) Бурка — короткий меховой плащ, вывернутый грубой стороной наружу.
Примечания к тексту:
Вышка: Автор подробно описывает казачьи наблюдательные посты, которые были важной частью Кавказской укрепленной линии.
Безопасность: Запрет на передвижение в туманную или пасмурную погоду подчеркивает, насколько серьезной была угроза внезапных нападений в этом регионе.
География: Упоминается станица Старо-Марьевская и расстояние в верстах, что позволяет точно отследить маршрут автора на юг от Ставрополя.
На странице 38 мирное путешествие автора прерывается драматической сценой нападения, которая разворачивается буквально за несколько минут.
Вот перевод текста:
Страница 38
Едва прошло несколько минут с тех пор, как всадники скрылись за нами, как далекий звон колокольчика возвестил о приближении курьерской тройки.
Милое уху русского кучера позвякивание валдайских колокольчиков побудило и моего ямщика прибавить ходу. Он пробормотал сквозь зубы веселое ругательство и ободряюще прищелкнул лошадям.
Вскоре мы уже могли отчетливо видеть несущуюся вдали тройку, и звон колокольчиков доносился до нас всё яснее. Внезапно нашего слуха достиг протяжный, громкий свист; мы стали озираться: посреди дороги между нами и тройкой возникла высокая фигура, и вновь раздался свист, на сей раз состоящий из трех коротких, резких, далеко разносящихся звуков.
Ямщик изо всех сил осадил лошадей и выпрямился, чтобы осмотреться. Но он тут же снова сел и погнал лошадей назад, так как, словно из-под земли, на столбовой дороге появились три всадника и во весь опор помчались навстречу тройке, находившейся от них едва ли в пятидесяти шагах. — Раздался выстрел — кучер повалился с козел; в то же мгновение показались еще двое всадников, каждый из которых вел в поводу оседланную лошадь. С быстротой молнии двое сидевших в телеге были связаны, переброшены на лошадей, и всадники со своими пленниками умчались прочь, в сторону Кубани, откуда они и появились.
Примечания к тексту:
Валдайские колокольчики: Автор упоминает знаменитые «звонкие» колокольчики, которые были традиционным атрибутом почтовых и курьерских троек в России.
Тактика нападения: Описанная сцена демонстрирует классическую засаду: использование свиста как сигнала и наличие запасных лошадей для быстрой транспортировки пленников.
Кубань: Направление, в котором скрылись нападавшие, указывает на то, что это был один из отрядов горцев, совершавших набеги через реку Кубань.
Путь домой
(Erich Erlenbach)
Опять на юг, по выжженной равнине,
Спешу домой, где ждёт родной порог.
Всё кажется застывшим в сонной тине,
И пыль летит из-под копыт на тракт дорог.
Но вдруг, вдали, из марева былого,
Где горизонт сливается с землёй,
Встаёт стена — величественно, строго,
Нарушив бесконечный непокой.
Растут грядой, всё небо закрывая,
Из-под земли выходят исполины.
Их снежный блеск, на солнце догорая,
Смягчает острых выступов глубины.
В сиянье льдов, в торжественном покое,
Вершины вскинули свои чело.
Их убранство — как нечто неземное,
Что чистоту веков в себе спасло.
Как женщины в нарядах чихтикопи,
Горды и кротки, в белой тишине,
Они стоят, храня преданий копи,
И тянутся в поклоне к вышине.
И в этот миг, от счастья замирая,
Душа заводит тихий свой мотив.
Тбилиси ждёт, ворота отворяя,
И шепчет зов, былое воскресив.
Вечерний Тифлис
Когда с Нарикала тени удлиняются,
Вползая в лабиринты старых плит,
Тифлис в иное царство облачается,
И город тихой страстью говорит.
Как ласточкины гнезда над Курою,
Балконы деревянные застыли,
И пандури аккорд живой струною
Взмывает вверх в седой грузинской пыли.
Та музыка – как шепот недр земных,
В ней меланхолия сплелась с огнем и силой,
Она течет в проулках крепостных,
Наполненная нежностью старинной.
Здесь каждый дом – открытая страница,
Где гость – подарок неба, дар богов.
И невозможно в танце не кружиться
Среди тепла и добрых голосов.
В рогах тяжелых плещется вино,
Янтарным светом наполняя чаши.
Здесь в каждом тосте – жизни полотно,
И верность предкам, и надежды наши.
Erich Erlenbach
1975
На странице 39 начинается новая глава, в которой фокус смещается с путевых заметок автора на историко-приключенческое повествование о предательстве и заговоре на Кавказе в 1844 году.
Вот перевод текста:
Страница 39
Глава третья
Через Кавказ в Тифлис
Атарщиков, казачий офицер, известный своей безрассудной отвагой, будучи оскорбленным неким высокопоставленным лицом, поклялся отомстить русским.
1844 год был предназначен для истребительного похода против горских народов. Из России были стянуты огромные силы, назначены новые командующие, приняты новые постановления.
Атарщиков знал, что Глебов, один из адъютантов главнокомандующего Нейдгардта, был избран для того, чтобы доставить новый план операций из Тифлиса в Петербург. С этим он связал своё намерение перехватить курьера с его депешами и передать их в руки черкесов, где он мог рассчитывать на блестящую награду.
Он скачет во вражеский лагерь, и вскоре ему удаётся договориться с черкесскими вождями. Ему дают в сопровождение шестерых всадников, чтобы те следили за каждым его шагом, помогали ему в его предприятии или же застрелили его самого в случае измены.
Примечания к тексту:
Атарщиков: Речь идет о реальной исторической личности – Семене Атарщикове, казачьем офицере, который действительно перебежал к горцам.
Александр Иванович Нейдгардт: Русский генералитет, в 1842–1844 годах бывший главнокомандующим войсками на Кавказе.
Контекст нападения: Становится ясно, что сцена нападения на тройку, описанная на предыдущей странице, была делом рук Атащикова и его сообщников.
На странице 40 автор подводит итог драматической истории похищения и переходит к описанию величественного облика Кавказских гор, которые открываются его взору.
Вот перевод текста:
Страница 40
Мы видели, как удался его дерзкий налет, исполнение которого было намеренно перенесено в местность, считавшуюся до того времени одной из самых безопасных на Кавказе.
Лишь спустя несколько месяцев тяжелого плена Глебов вместе со своим слугой был отпущен на свободу за выкуп примерно в две тысячи талеров. Я познакомился с ним позже в Тифлисе и из его собственных уст узнал подробности, которыми здесь поделился.
Это тот самый Глебов, который был секундантом на несчастной дуэли на Кавказе, в которой был застрелен Лермонтов.
Сам он, едва достигнув двадцати с небольшим лет, нашел свою смерть при штурме Дарго под началом князя Воронцова.
Позади нас лежит степь, а впереди возносится Кавказ.
Как ликует сердце вместе с горами, и как проясняется взор при виде их сияющих вершин! Оттуда, где многоводный Кубань катит свои илистые волны в коварный Понт, и до самых храмов огня на Каспийском море, тянется дикая, зубчатая и изрезанная высокая горная стена, разделяющая Азию и Европу.
От свежего, буйного растительного мира у их подножия, из темной зелени, что широким поясом облекает их склоны, там, где по прихотливо разорванным коврам трав они ползут вверх к неистовым каменным глыбам — горы возвышаются в своей обнаженной красе до тех пор, пока алмазная зимняя вуаль ослепительной белизны не спадает с небесных куполов на их исполинские плечи.
Примечания к тексту:
Михаил Глебов*: Историческая личность. Он действительно был секундантом М. Ю. Лермонтова на дуэли с Мартыновым (и однополчанином Лермонтова). Автор подчеркивает это знакомство, чтобы придать достоверности своему рассказу.
Штурм Дарго (1845): Упоминание гибели Глебова при штурме резиденции Шамиля указывает на то, что книга была написана или дополнена после этих событий.
На самом деле Михаил Павлович Глебов был убит выстрелом в голову во время перестрелки при осаде аула Салта (Дагестан) в 1847 году на 27 году жизни. В момент своей гибели он сидел на коне перед готовящимся к атаке батальоном Ширванского полка.
И еще, в 1843 – 1845 годах Глебов в Тифлисе встречался с молодым немецким литератором Фридрихом Боденштедтом, которому передал для перевода 17 стихотворений Лермонтова, ныне утраченных. Однако не оставил каких-либо устных или письменных воспоминаний о поэте.
Географический охват: Описание Кавказа как стены «от Кубани до Каспия» дает читателю масштабное представление о хребте.
Храмы огня: Отсылка к зороастрийским памятникам в районе Баку.
*Картина Франца Рубо «Штурм аула Салта»
На странице 41 автор описывает захватывающую панораму Кавказского хребта и начало пути по знаменитой Военно-Грузинской дороге через Дарьяльское ущелье.
Вот перевод текста:
Страница 41
Высоко над ними, в чудесной игре красок мерцающих масс, рисуют на синем небе свои белые главы: слева — Казбек, справа — Эльбрус, а на равном удалении от обоих — пирамидальный Пасмимта.
Ни одни европейские горы не представляют в своей совокупности столь ошеломляюще прекрасного вида, какой открывает Кавказ путнику, идущему из степи. Здесь нет плавного перехода, нет мешающих предгорий, которые затрудняли бы обзор целого.
Либо небо затянуто серыми тучами, плотные туманы ограничивают пытливый взор, и ты мнишь себя всё еще посреди степи — либо завеса облаков разрывается, туман падает, и горы предстают во всей своей славе.
Так увидел я их впервые у Екатеринограда, основанного при Екатерине II казачьего городка, расположенного у самой Кабарды; там дорога, приведшая нас из России, разделяется на две ветви, одна из которых бежит к Каспийскому морю, в то время как другая лишь на головокружительной высоте вьется сквозь Кавказ и затем спускается в самое сердце Грузии.
Мы следуем по последнему пути, который ведет нас навстречу течению Терека, разделяющего здесь Большую и Малую Кабарду, и через Владикавказ в мучительных извилинах выводит на хребет гор.
Между высоко вздымающимися известняковыми стенами, дико разорванными сланцевыми скалами, над ужасающими безднами, где из черного сланцевого конгломерата прорываются чудовищные гранитные массы, мы добираемся через знаменитое с древности Дарьяльское ущелье к селению Казбек, после того как...
Примечания к тексту:
Географические ориентиры: Автор упоминает Эльбрус и Казбек как главные доминанты хребта. Под «Пасмимта» (Pa;mymtha), вероятно, имеется в виду одна из вершин в районе Главного Кавказского хребта.
Екатериноградская: Станица (бывшая крепость), которая в то время была важным пунктом, где дорога из центральной России официально входила в Кавказский регион.
Отсутствие предгорий: Путешественники того времени часто отмечали этот эффект «внезапности» Кавказа, когда горы вырастают прямо из плоской равнины без долгих подступов.
Дарьял: Описание Дарьяльского ущелья как «знаменитого с древности» отсылает к его историческому названию — Аланские ворота.
На странице 42 автор описывает заключительный этап подъема к подножию горы Казбек и делится глубокими чувствами, которые вызывает у него пребывание в сердце Кавказа.
Вот перевод текста:
Страница 42
...в Ларсе в последний раз взяли свежих лошадей. Вскоре путь нам преграждают огромные снежные массы, то обрушившиеся гранитные глыбы и каменные осыпи, то неуклюжая осетинская повозка или караван невозмутимо шагающих верблюдов, чья выносливая пустынная природа не пасует даже перед ледяными горными тропами Кавказа.
Селение Казбек (которое грузины называют также Степанцминда) лежит у подножия горного великана, чье имя оно носит и чья вершина образует высшую точку вулканической цепи, пересекающей Кавказ с северо-востока на юго-запад.
Весь разбитый и уставший от изнурительного пути, который из-за трудностей дороги мне пришлось проделать от Ларса до Степанцминды почти полностью пешком, я прибыл в селение вечером.
Но я не мог долго оставаться в душных комнатах. После короткого отдыха я снова поспешил наружу, на свежий воздух, и, несмотря на сильный холод, провел половину ночи под открытым небом, погруженный в созерцание величественных картин, которые разворачивались перед моим взором в чистейшем лунном свете.
Внезапный переход от степи к горам, мощные впечатления дня, невольно всплывающие исторические воспоминания; мысль о том, что я нахожусь сейчас посреди прославленного с древности Кавказа, который одни называют колыбелью человеческого рода, а другие — стеной, о которую разбивались волны народов, когда-то хлынувшие из Центральной Азии в Европу — всё это так сильно взволновало меня, что я воспринимал окружающий меня новый мир с удвоенной живостью.
Примечания к тексту:
Верблюды на Кавказе: Интересная деталь быта того времени — использование верблюдов для перевозки грузов через горные перевалы.
Степанцминда: Автор дает оба названия (Казбек и Степанцминда), подчеркивая свою осведомленность о местной топонимике.
Ларс: Речь идет о Верхнем Ларсе, последней станции перед самым сложным участком Военно-Грузинской дороги.
Философский взгляд: Автор видит в Кавказских горах не просто природный объект, а священное пространство — «колыбель человечества» и великий исторический барьер между мирами.
На странице 43 автор достигает кульминации своего восхождения, описывая мистический и грозный облик горы Казбек, и переходит к поэтическому воплощению своих чувств.
Вот перевод текста:
Страница 43
Предо мной в ужасающей красе возвышался гигантский Казбек, воспетый во многих песнях, окутанный легендами и священный в преданиях. С его вершин периодически, каждые шесть или семь лет, обрушиваются накопленные там снежные и ледяные массы в виде страшных лавин, погребая под собой в своем падении людей и целые деревни.
К двум морям простирает он свои длани; на две части света смотрят его далеко сияющие очи; тем временем как земли осетин, кистин и ингушей (галгаев) вьются у его подножия.
В своем дневнике я нахожу впечатления, которые произвела на меня та великолепная ночь, запечатленные в рифмах и стихах; я считаю необходимым воспроизвести здесь хотя бы часть из них как непосредственное выражение чувств, которые пробудил во мне этот горный мир.
Казбек
У Казбека, могучего, стоял я
Поздно лунною светлой ночью,
И взоры свои возвел я ввысь
К высокогорной славе вершины.
Видел, как ветер тучи гонит
С высот ледяных и нагих,
Видел, как крутые скалы высятся,
Окружая зубцами тело горы.
Слышал, как Терека воды шумят
Под диким оскалом белой пены —
И в изумлении, полном священного трепета,
Так обратился я к Казбеку:
Примечания к тексту:
Лавины: Автор упоминает катастрофические обвалы ледника Девдорак, которые в XIX веке случались с пугающей регулярностью и перекрывали Военно-Грузинскую дорогу.
Галгаи: Интересное этнографическое уточнение — использование самоназвания ингушского народа в немецком тексте.
На странице 44 завершается поэтическое обращение автора к Казбеку. В этих строках гора предстает как величественный и грозный властелин Кавказа, чей покой лишь изредка нарушается полетом орла или грохотом лавин.
Вот перевод текста:
Страница 44
«Горный старец! Высоко, как звезды,
Смотрит твоя сияющая глава на восток,
Далекая от шума земного,
Далекая и от его забот.
Смотри, тебя находит солнца последний
И солнца первый привет,
И на твои высоты ставит
Лишь орел свою смелую лапу.
Сокровища наполняют твои хранилища,
Духи служат твоей власти;
И так стоишь ты в богатом,
Вызывающем трепет чудесном величии!
Блестишь в мерцающем убранстве,
Из алмаза твоя корона;
Смотришь с гордой отеческой радостью
На Терек, твоего дикого сына.
Того, кто летит в долину, хорошо оперившись,
Всегда далекого от тебя и всё же всегда близкого —
С морем тебя побратило,
Которого ты никогда не видел, и которое не видело тебя!
Твоей головы легкое покачивание
Гремит глубоко до недр земли,
Заставляет содрогаться застывшие скалы,
Срывает снежную лавину;
Так что она под раскаты бури,
Сама гора, с горы прыгает,
И в своем преисполненном ужаса
Беге смерть и горе приносит».
Примечания к тексту:
Образ Терека: Автор поэтично называет реку «диким сыном» Казбека, подчеркивая их неразрывную связь.
Мистицизм: Упоминание «духов», служащих горе, и «сокровищ» в её недрах отражает восприятие Кавказа как таинственного, почти одушевленного существа.
Лавина как гнев горы: Финал стихотворения вновь возвращает к теме разрушительных обвалов, описывая их как результат движения «головы» горного великана.
На странице 45 завершается мистический диалог автора с горой. В этой части Казбек «отвечает» путешественнику, представляя свое бессмертие не как дар, а как холодное и одинокое бремя.
Вот перевод текста:
Страница 45
И я молчал. Жуткий страх
Овладел мной в ночном безмолвии;
Казбек свои длинные
Тени-руки ко мне протянул.
Призрачно в снежном мерцании
Преломлялся свет луны...
Смотри, и тут прозвучало нечто вроде голоса,
Что заговорил вниз с горы:
«Маленький человек! С твоими маленькими
Заботами и великим страхом!
Ты, что изумляешься моим камням
И трепещешь перед моим снегом.
Поворачивай спокойно свои шаги
К дому, в лоно долины;
Счастливее ты, чем я —
Славлю я твой земной жребий!
Там, внизу, вы радуетесь вместе,
Вместе несете горе и боль —
Пока я здесь, холодный и одинокий,
Стою между небом и землей.
Холодным и одиноким я должен стоять,
К погибели себе и другим;
Должен видеть, как умирают люди,
А сам я — умереть не могу!
Пусть ко мне первому и последнему
Обращается солнце, горячее —
Но только меня никогда не греет и не питает
Его лучистое молоко, белое!»
Примечания к тексту:
Экзистенциальный мотив: Гора здесь выступает как символ вечного, но мертвого величия, противопоставленного короткой, но наполненной теплом и общением человеческой жизни.
Лучистое молоко: Очень сильный образ в последней строфе — автор сравнивает солнечный свет с молоком (Strahlenmilch), которое дает жизнь всему живому, но остается бесполезным для ледяного гиганта.
Одиночество: Финал стихотворения подчеркивает трагедию бессмертия Казбека, обреченного вечно наблюдать за гибелью поколений людей, не имея возможности разделить их участь.
На странице 46 мистическое стихотворение-диалог с Казбеком достигает своего финала. Гора признается в своей тайной меланхолии и объясняет природу своего разрушительного гнева.
Вот перевод заключительной части:
Страница 46
«Охотно взираю на пеструю суету
В прекрасном мире людей —
Но я должен оставаться от него вдали,
Ибо всё, что мне любо, бежит от меня!
Даже поток, мною порожденный:
Смотри, как он взмахами волн,
Шумя, поднимается и от меня ускользает,
Чтобы прыгнуть вниз, в долину!
И порой, неудержимо,
Овладевает мной гнев на судьбу,
Что приковала меня, насильно
Втиснула в толщу льда.
И тогда я трясу своими членами,
Разрываю свой панцирь прочь,
Швыряю снег и скалы вниз,
В зелёное лоно долины.
С грохотом катятся лавины
По своему пути ужаса вниз,
Превращают дома в руины,
Становятся тысячам могилой.
Но я, в радостной наготе,
Ликую, полный яростного восторга,
Жадно упиваясь своим величием
У горячей груди небес».
Так говорил Казбек, могучий,
И я стоял в глубоком раздумье;
Сквозь пустынную мглу, ночную,
Слышал я, как это течет, подобно потоку.
Примечания к тексту:
Трагедия величия: Последние строфы раскрывают Казбека как трагического персонажа, чей гнев — это лишь протест против вечного ледяного одиночества.
Поток: Образ Терека, который «бежит» от своего отца-горы, усиливает мотив одиночества.
Завершение поэмы: Автор заканчивает это лирическое отступление, возвращаясь из мира грез к реальности ночного селения Степанцминда.
На странице 47 автор завершает мистический диалог с горой и переходит к новому поэтическому образу — воспеванию реки Терек, которую он видит как мощное порождение Казбека.
Вот перевод текста:
Страница 47
Всё темнее с ледников,
С высоких, шумело и пухло оно,
И во всё более громком плеске
Пенясь, изливалось к моим ногам.
Странное, дикое волнение почувствовал я,
Когда безмолвно побрел прочь —
Прекрасный Терек! Никогда не считал я
Тебя дитям скорби!
Терек
Как великая мысль вырывается
Из главы гения,
Так прыгает из каменного дома Казбека
Ревущая река Терек;
Вырывается в кипучей радости
От кормящей груди горы;
Шумит со светлым плеском
По ледяным глетчерам —
И камни, и скалы, что его волнам
Упрямо преграждая путь, противостоят,
И чахлые заросли, и глыбы подавно:
Смеясь, перепрыгивает он их,
Или силою принуждает их
С собою вниз, в цветущую долину.
То, что ему сопротивляется, будет сокрушено,
Ибо власть его исходит Свыше!
Примечания к тексту:
Метафора гениальности: Автор использует яркое сравнение — Терек, вырывающийся из скал, подобен великой мысли, рожденной в голове гения.
Преодоление: Стихотворение подчеркивает неукротимую энергию реки, которая сметает любые препятствия на своем пути к долине.
Божественное начало: Финальная строка указывает на сакральный характер мощи природы — «власть его исходит Свыше», что связывает земную реку с небесными вершинами.
На странице 48 завершается поэтическое описание реки Терек. Автор прослеживает путь реки от горных вершин до самого моря, превращая это движение в метафору человеческой жизни и растворения в вечности.
Вот перевод текста:
Страница 48
Лань, что, как и он, прыгает со скал,
Освежаясь, пьет из его волн;
Странник, что, жаждой томимый, на склоне отдыхает,
Подкрепляет силы в его прохладном потоке.
Радуются душистые цветы, пестрые,
Свежести танцующих волн глубоко внизу,
И деревья, что его волны орошают,
Кивают ему в тихом восторге.
И, устремляясь вниз,
Проходит он через страну —
Король в сверкающем убранстве волн —
Лугам на благо, людям на радость.
И ничто не остановит его бег,
Бурный, неудержимый.
Без отдыха, без сна
Спешит он к морю —
И море под дикий ликующий гул
Принимает его в свой просторный дом.
Но как только он в море
Обитель свою обретает,
Уже никто не знает больше,
Откуда он пришел;
Его уже не узнают
Среди множества его братьев,
Что, как и он, приплыли издалека.
Имя его улетает —
Пустой звук —
Сам же он живет,
Как часть во Вселенной.
Примечания к тексту:
Благодатная сила: в отличие от грозного Казбека, Терек в этой части описан как источник жизни для всего живого — от лани и странника до цветов и деревьев.
Метафора моря: Слияние реки с морем символизирует утрату индивидуальности (имени) ради обретения истинного бессмертия в единстве со всем миром.
Завершение поэтического цикла: Эти строки ставят финальную точку в лирическом отступлении, переводя повествование из плоскости мифологической борьбы в плоскость философского покоя.
На странице 49 автор завершает свое поэтическое и философское созерцание гор и описывает разительный контраст между суровыми ледяными перевалами и цветущей Грузией, открывающейся перед ним.
Вот перевод текста:
Страница 49
После этого поэтического излияния я не смею просить моих любезных читателей сопровождать меня сквозь метели, грязь, холод, жару и все те невзгоды и опасности, которые мне пришлось преодолеть во время дальнейшего путешествия через Кавказ.
Посему — лишь несколько слов здесь, в завершение странствия!
Мы продолжаем наш трудный путь к Коби; медленно пробираемся мы, прижавшись к крутым скалистым стенам, над страшными безднами, что разверзаются перед нами в ужасающей глубине у Гуда и Крестовой горы; спускаемся через Кашаур к Квишетти в улыбающуюся долину Арагвы и еще до наступления вечера достигаем Душети — первого грузинского города у подножия Кавказа…
Позади нас лежат горы в своем ледяном великолепии, с их ледниками, безднами, скалистыми стенами и ущельями — а перед нами лежит цветущий край, пересеченный мягко вздымающимися грядами зеленых холмов и оглашаемый звонким плеском волн Арагвы.
Снег всё еще налип на сапоги, которыми мы попираем цветы, цветущие у наших ног. Тихо шелестит ветер в листве акаций; виноградная лоза огромной толщины и высоты вьется вверх; на ветвях миндальных деревьев колышутся лесные певцы; — из застывшего зимнего пейзажа мы вступили в сад, где всё благоухает и сияет от цветов и солнечного света.
В Мцхете, где Арагва смешивает свои волны с волнами Куры (Kyros), мы делаем остановку в последний раз, и через несколько часов после этого достигаем Тифлиса, столицы Грузии.
Примечания к тексту:
Крестовая гора (Kreuzberg): Одно из самых высоких и опасных мест Военно-Грузинской дороги — Крестовый перевал.
Контраст климата: Автор подчеркивает уникальную особенность региона: возможность буквально за несколько часов перейти из вечной зимы ледников в субтропическое лето долин.
Кура (Kyros): Автор использует латинизированное название реки Куры.
Мцхета: Упоминается как последняя точка перед въездом в Тифлис, где происходит знаменитое слияние двух рек.
На странице 50 начинается четвертая глава, в которой автор описывает свой первый вечер в Тифлисе. Он оказывается на праздничном пиру, который больше напоминает сцену из восточной сказки, чем реальность.
Вот перевод текста:
Страница 50
Глава четвертая.
Мирза-Шафи, мудрец из Гянджи.
Некоторые московские друзья, последовавшие за новым наместником в Грузию, имели любезность отпраздновать мое прибытие в древний город на Куре веселым пиршеством. И чтобы сразу дать мне предвкушение грузинской жизни, за столом всё было устроено по азиатскому обычаю.
Молодые грузины в живописных одеждах подавали кушанья; стройный армянин разливал в гигантские, украшенные серебром буйволиные рога огненные, кроваво-красные вина Кахетии; персидский певец в голубом таляре и высокой пирамидальной шапке, с тонко очерченным лукавым лицом и окрашенными в синий цвет кончиками пальцев, играл на ченгире* и пел под него прелестнейшие оды Хафиза.
Куда бы я ни обращал свой изумленный взор, я повсюду открывал нечто удивительное и новое. Я жил наяву в одной из сказок «Тысячи и одной ночи»...
* Струнный инструмент.
Примечания к тексту:
Мирза-Шафи: это имя вынесено в заголовок главы. Мирза Шафи Вазех — знаменитый азербайджанский поэт и мыслитель, который жил в Тифлисе и стал учителем автора книги Фридриха Боденштедта.
Город на Куре (Kyrosstadt): Речь идет о Тифлисе (Тбилиси).
Ченгир (Tschengjir): Традиционный восточный музыкальный инструмент, напоминающий арфу или лютню.
Кахетинские вина: Автор особо отмечает рога (канци), из которых по обычаю пили вино, подчеркивая экзотичность трапезы для европейца.
На странице 51 автор продолжает описание своего первого вечера в Тифлисе, уделяя особое внимание коварным свойствам кахетинского вина и мистической красоте грузинской ночи.
Вот перевод текста:
Страница 51
...ребенком так часто читал и о чем грезил. В приятном разнообразии мы ели, смеялись, рассказывали истории, играли и пели, но еще больше — пили.
В чудесных напевах звучали полные любви звуки песен певца из Шираза; всё ярче сиял на лицах гостей внутренний отблеск кроваво-красного кахетинского вина; и на меня его огонь не остался без действия, однако мое утомленное путешествием тело требовало покоя. Последние две недели я не видел постели и провел сырые ночи частью в седле, частью на убогом ковре в еще более убогих горных хижинах. От усталости глаза то и дело закрывались, и когда я больше не мог сопротивляться натиску сна, я покинул общество, чтобы отправиться к себе в жилье.
Только когда я поднялся, я почувствовал всё могучее действие вина, причем в ногах гораздо больше, чем в голове, ибо кахетинское вино обладает тем свойством, что оно никогда не вызывает головной боли, но зато обременяет нижнюю часть тела странной тяжестью. Я бы наверняка не добрался до дома, если бы некоторые из господ не взяли меня под опеку и не проводили по немощеным, оглашаемым воем собак улицам Тифлиса в мое защищенное жилище.
Стояла лунная, благоухающая ночь — одна из тех волшебных ночей, которые можно увидеть только под небом Грузии, где луна светит так ярко, будто ее блеск — это лишь смягченный таинственной, нежно сотканной вуалью солнечный свет.
Долгая прогулка по ночной прохладе снова немного освежила меня; маняще мерцали звезды с чистого неба; вдали призрачно высились...
Примечания к тексту:
Певец из Шираза: Речь идет о великом персидском поэте Хафизе Ширази, чьи оды исполнялись на пиру.
Особенности вина: Боденштедт дает классическое описание «коварства» кахетинских вин — голова остается ясной, но ноги отказываются повиноваться.
Ночной Тифлис: Автор упоминает две характерные черты города того времени — отсутствие мостовых и стаи бродячих собак, чей вой наполнял улицы по ночам.
Сравнение света: Красивое описание лунного света как «солнечного света под вуалью» передает восторг европейца перед южной природой.
На странице 52 первый вечер автора в Тифлисе заканчивается трагическим инцидентом. Любование ночным городом под стихи Пушкина приводит к опасному падению, которое надолго приковывает путешественника к постели.
Вот перевод текста:
Страница 52
...призрачно возвышались серповидные вершины Казбека; глубоко подо мной лежал город в сказочной красоте, а между ними катила свои блестящие волны Кура.
Меня охватило сильное желание еще хоть на мгновение насладиться прелестным ландшафтом перед моими окнами; дверь вела из моей комнаты на высокую галерею, опоясывающую дом. Я не заметил, что галерея была совершенно новой постройкой, завершенной лишь частично, и что в разных местах доски лежали на балках, образующих каркас, не пригнанными и не закрепленными. С большим усилием я открыл дверь, ведущую на галерею, – в голове у меня как раз звучали стихи Пушкина:
«На холмах Грузии лежит ночная мгла;
Шумит Арагва предо мною...»
(продолжение:
… Мне грустно и легко; печаль моя светла;
Печаль моя полна тобою,
Тобой, одной тобой... Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит — оттого,
Что не любить оно не может. А.С. Пушкин)
Я шагнул наружу; доска, на которую я наступил, пошатнулась под моими ногами — удар — крик — и, истекая кровью и стеная, я лежал внизу во дворе…
О ближайших последствиях этого падения, которое едва не стоило мне жизни, я умолчу, ибо вести дневник своих страданий – значит страдать вдвойне. Достаточно вам знать, что я получил опасные повреждения в нескольких местах тела и что потребовалось мучительное лечение и бережный уход, прежде чем я восстановился настолько, что смог отвлечься чтением и занятиями.
Прежде всего я поставил себе целью найти учителя татарского языка, чтобы изучать его в странах...
Примечания к тексту:
Стихи Пушкина: Автор цитирует знаменитое стихотворение «На холмах Грузии», что подчеркивает его начитанность и интерес к русской культуре.
Несчастный случай: Очарование «сказочной красотой» города обернулось для Боденштедта тяжелыми травмами из-за недостроенной галереи.
Татарский язык: В то время «татарским» в Тифлисе называли азербайджанский язык, который служил языком межнационального общения на Кавказе. Именно поиск учителя приведет автора к судьбоносной встрече с Мирзой-Шафи.
На странице 53 автор описывает свое знакомство с Мирзой-Шафи. Этот человек, обладающий колоссальной уверенностью в собственном превосходстве, становится наставником путешественника, хотя их отношения строятся на весьма прагматичной основе.
Вот перевод текста:
Страница 53
...язык, совершенно необходимый в странах Кавказа, который следовало изучить в кратчайшие сроки.
Случай благоприятствовал моему выбору, ибо мой сведущий в письме учитель Мирза-Шаффи, «Мудрец из Гянджи» *, как он сам себя называет, является, по его собственному мнению, одновременно мудрейшим из всех людей.
Собственно, в своей местной скромности он называет себя лишь «первым мудрецом Востока»; но так как, по его глубокому убеждению, дети Запада всё еще живут во тьме и неверии, то для него само собой разумеется, что в своей мудрости и познании он превосходит нас всех. Впрочем, он питает надежду, что благодаря его усилиям просвещение и мудрость Востока со временем распространятся и среди нас. Я — как он мне сказал — уже пятый его ученик, совершивший паломничество к нему, чтобы приобщиться к его урокам. Из этого он делает вывод, что потребность странствовать в Тифлис и внимать мудрым изречениям Мирзы-Шаффи становится у нас всё более ощутимой. Четверо моих предшественников, по его мнению, вернувшись на Запад, должны были по мере своих сил содействовать распространению восточного образования среди своих племен. На меня же он возлагал совершенно особенные надежды — вероятно, потому что я платил ему по серебряному рублю за каждый урок, что, как я узнал, является для Мудреца из Гянджи необычайно высокой ценой.
Самым непостижимым для него всегда оставалось то, как мы вообще можем называть себя мудрецами или учеными и украшать себя этими титулами...
* Гянджа – город, расположенный в провинции Карабах.
Примечания к тексту:
Ироничный тон: Боденштедт с доброй иронией описывает самонадеянность своего учителя. Мирза-Шафи искренне верит, что европейцы приходят к нему как к источнику высшего знания.
Цена обучения: Серебряный рубль за урок по тем временам был весьма щедрой оплатой, что, по мнению автора, и обеспечило ему статус «особо перспективного» ученика.
Провинция Карабах: В примечании внизу страницы Гянджа (в то время называвшаяся Елизаветполем) соотносится с территорией Карабаха.
На странице 54 продолжается описание ироничного и самолюбивого нрава Мирзы-Шаффи. Он выстраивает целую иерархию мудрости, в которой отводит автору почетное второе место, а также упоминает своего главного конкурента — Мирзу-Юсуфа.
Вот перевод текста:
Страница 54
...странствуя по миру, прежде чем мы поймем священные языки. Впрочем, он охотно прощал мне эту заносчивость, так как я, по крайней мере, ревностно старался изучать священные языки, а особенно потому, что я сделал удачный выбор, избрав его своим учителем.
Преимущества этого удачного выбора он умел разъяснить мне очень наглядно. «Я, Мирза-Шаффи, — говорил он, — первый мудрец Востока! Следовательно, ты, как мой ученик, — второй мудрец. Но ты не должен меня превратно понимать: у меня есть друг, Омар-Эффенди, очень мудрый человек, который поистине не является третьим среди книжников страны.
Если бы я не жил, и Омар-Эффенди был бы твоим учителем, то он был бы первым, а ты, как его ученик, — вторым мудрецом!» После такого излияния Мирза-Шаффи обычно с хитрым видом указывал указательным пальцем на лоб, на что я регулярно понимающе и умно кивал в знак молчаливого согласия.
То, что мудрец из Гянджи умеет самым наглядным образом продемонстрировать свое высокое превосходство любому, кто в нем усомнится, он доказал мне однажды разительным примером.
Среди многих соперничающих книжников, которые завидовали урокам Мирзы-Шаффи, самым выдающимся был Мирза-Юсуф, мудрец из Багдада. Он называл себя по имени этого города, потому что там он изучал арабский язык, из чего он делал вывод, что должен обладать гораздо более основательными знаниями, чем Мирза-Шаффи, которого он называл мне «ишеком» (Ischeki), то есть ослом среди носителей науки. «Этот парень даже писать толком не умеет», — поучал меня Юсуф о моем достопочтенном...
Примечания к тексту:
Иерархия мудрости: Мирза-Шаффи использует забавную логику: статус ученика определяется статусом учителя. Поскольку он считает себя лучшим, его ученик автоматически становится вторым в мире.
Омар-Эффенди: Реальное историческое лицо, друг Мирзы Шафи Вазеха, который также играл важную роль в культурной жизни Тифлиса того времени.
Конфликт с Мирзой-Юсуфом: Автор начинает описывать классический спор двух восточных ученых. Юсуф из Багдада апеллирует к своему классическому образованию, считая Мирзу-Шаффи самоучкой и невеждой.
«Ишек» (Ischeki): Автор приводит тюркское слово «осел», подчеркивая остроту и прямолинейность восточных оскорблений в академической среде.
На странице 55 спор между двумя мудрецами достигает апогея. Мирза-Юсуф из Багдада продолжает поносить Мирзу-Шаффи, используя даже магию собственного имени, пока в дверях не появляется сам «Мудрец из Гянджи».
Вот перевод текста:
Страница 55
...Мирза, «и петь он совсем не умеет! Теперь я спрашиваю тебя: что такое знание без письма? Что такое мудрость без песни? Что такое Мирза-Шаффи против меня?»
В таком духе он разглагольствовал с оглушительным красноречием без умолку, причем особенно подчеркивал красоту своего имени — Юсуф, которое восхвалял еще Моисей и так прелестно воспевал Хафиз. Он приложил всю свою проницательность, чтобы доказать мне, что имя — это не пустой звук, но что значение, связанное с красивым или великим именем, в большей или меньшей степени наследуется позднейшими носителями этого имени. Так, он, Юсуф, является, к примеру, полным подобием того Юсуфа (Иосифа) из земли Египетской, который пребывал в целомудрии перед Потифаром и в мудрости перед Господом.
Он как раз собирался привести новые доказательства своего превосходства, когда мерное хлопанье пантофлей в прихожей возвестило мне о прибытии моего достопочтенного учителя. По местному обычаю он оставил высокие пантофли у двери и вошел в комнату в чистых, пестротканых носках.
Казалось, он угадал причину присутствия моего гостя, ибо он смерил внезапно ставшего совсем робким Юсуфа презрительным взглядом с головы до ног и уже хотел было дать волю своим чувствам, когда я прервал его словами: «Мирза-Шаффи, Мудрец из Гянджи! Что довелось услышать моим ушам! Ты хочешь меня учить, а сам не умеешь ни писать, ни петь; ты — "эшек" среди носителей науки, — так говорит Мирза-Юсуф, мудрец из Багдада!»
Мрачность на лице Мирзы-Шаффи постепенно сменилась выражением полнейшей насмешки; он...
Примечания к тексту:
Магия имени: Юсуф из Багдада ссылается на библейского и коранического Иосифа (Юсуфа), утверждая, что величие предка передается ему через имя.
Восточный этикет: Автор подмечает бытовую деталь — высокие пантофли (башмаки), которые оставляют у порога, входя в жилое помещение в носках.
Провокация автора: Боденштедт решает столкнуть двух ученых лбами, дословно передав Мирзе-Шаффи оскорбления его конкурента.
На странице 56 спор мудрецов переходит в стадию физической расправы. Мирза-Шаффи решает проучить багдадского соперника не словом, а делом, используя весьма нетрадиционный для «философских диспутов» инструмент.
Вот перевод текста:
Страница 56
...хлопнул в ладоши, что обычно служило знаком моему слуге принести свежую трубку; но на этот раз Мирза-Шаффи потребовал свои пантофли на толстой подошве. Он взял один из них и принялся так немилосердно колотить им мудреца из Багдада, что тот напрасно пытался вырваться из-под ударов самыми слезными мольбами и жестами. Мирза-Шаффи был неумолим. «Что, — ты хочешь быть мудрее меня? Я не умею петь, говоришь? Погоди, я устрою тебе музыку! И писать я тоже не умею? Это падет на твою голову!» И за каждым словом следовал удар по голове. Всхлипывая и стеная, мудрец из Багдада спотыкаясь промчался под градом ударов мудреца из Гянджи через прихожую и вниз по лестнице…
Более спокойный, чем я ожидал, Мирза-Шаффи вернулся после битвы мудрости, которую он выдержал столь победоносно. Он наставил меня не слушать таких лживых учителей, как Юсуф и ему подобные, но оставаться верным его руководству.
«Их придет еще много, — продолжал он, — но ты должен отвратить от них свой лик, ибо ты мудрее их всех. Что говорит поэт: Кто не умеет читать, хочет стать великим визирем! Так обстоят дела с этими людьми, которые не умеют ни читать, ни петь. Их алчность больше их мудрости; они приходят не для того, чтобы учить тебя, а чтобы тебя ограбить. Аппетит сидит у них за зубами!» При этом он показал мне свои белые зубы и сдвинул набок свою высокую фригийскую шапку, что он обычно делал, когда его голова была свежевыбрита; ибо в такие моменты он считал себя неотразимым и верил, что пробуждает любовь у всех женщин и благоволение у всех мужчин.
Примечания к тексту:
Пантофля как аргумент: Мирза-Шаффи буквально воспринимает метафору «вбить знания в голову», используя обувь на толстой подошве для изгнания конкурента.
Фригийская шапка: Упоминание этого головного убора подчеркивает восточный колорит образа Мирзы-Шаффи.
Самолюбование: Боденштедт с юмором описывает тщеславие своего учителя, который после драки больше заботится о своей «неотразимости», чем о достоинстве ученого.
На странице 57 Мирза-Шаффи внезапно меняет гнев на милость. После «битвы на пантофлях» он впервые соглашается разделить с автором вино, пускаясь в философские рассуждения о том, почему мудрецу не стоит бояться запретов Корана.
Вот перевод текста:
Страница 57
Я знал его слабость, и каждый раз, когда он демонстрировал мне свою свежевыбритую голову, я восклицал ему навстречу: «Как ты прекрасен, Мирза-Шаффи!»
В этот вечер, несмотря на яростную выходку с пантофлями, он казался настроенным особенно мягко, ибо впервые с нашего знакомства позволил себе выпить со мной вина, чего до сих пор тщательно избегал. Делал он это не из излишней совестливости, а потому что боялся, что я когда-нибудь расскажу об этом людям на Западе, из-за чего его репутация учителя мудрости могла бы легко пострадать. Но в порыве чувств он не смог устоять перед искушением; он выпил бокал, затем второй, а за ним и третий. Вино развязало ему язык, и он стал таким разговорчивым и доверительным, каким я его никогда прежде не видел. «Что говорит Хафиз?» — воскликнул он с усмешкой:
«Вино — напиток мудрецов,
И всякой набожности мастер —
Ведь вкруг него теснятся и кружат
Блаженные духи; во множестве!»
«В сущности, — продолжал он, — наслаждение вином является камнем преткновения лишь для глупого люда. Какое дело нам, философам, до Корана? Все мудрецы и певцы нашего народа славили вино — неужели мы должны посрамить их слова?» И чтобы доказать мне, что его философия возникла не вчера, он спел мне песню, которую, по его утверждению, еще десять лет назад отправил в дом одному благочестивому мулле, высмеивавшему его за любовь к вину...
Примечания к тексту:
Слабость мудреца: Похвала внешности (особенно свежевыбритому черепу) была верным способом расположить к себе Мирзу-Шаффи.
Вино и репутация: Автор подчеркивает двойственность положения восточного мудреца — он ценит земные радости, но вынужден соблюдать внешние приличия, чтобы не потерять авторитет в глазах общества.
Философия против Корана: Мирза-Шаффи открыто заявляет о своем превосходстве над религиозными догмами, считая, что истинная мудрость стоит выше формальных запретов.
На странице 58 Мирза-Шаффи исполняет песню, которую он когда-то отправил мулле, а затем погружается в меланхоличные воспоминания о прошлой любви.
Вот перевод текста:
Страница 58
«Мулла, вино чисто,
И грешно его порочить —
Ты можешь порицать мое слово,
Но можешь узреть в нем истину!
Не молитва меня
К мечети привела:
Пьяным я
Сбился с пути!»
Бокал следовал за бокалом, и песня за песней; но вдруг, к моему изумлению, взор Мирзы омрачился, он стал задумчив и хмуро уставился перед собой. Так он сидел довольно долго, и я не смел тревожить его безмолвное созерцание. Лишь когда он снова открыл рот, он пропел жалобным тоном следующие слова:
«Меня согнула боль любви,
Не спрашивай: по ком?
Мне был подан яд разлуки,
Не спрашивай: кем?»
Я прервал его, сочувственно спросив: «Ты влюблен, Мирза-Шаффи?»
Он посмотрел на меня, печально покачав головой, и затем начал петь другую песню, кажется, Хафиза:
«Ступишь ли ты на тропу любви, мрачную, бесконечную,
Найдешь ли ты утешение лишь в смерти, неотвратимой!» и т. д.
Он пробормотал песню до конца, затем повернулся ко мне и сказал: «Нет, я не влюблен, но я был когда-то влюблен так, как ни один человек еще не был!»
Примечания к тексту:
Дерзость поэта: В песне, адресованной мулле, Мирза-Шаффи иронично оправдывает свое появление у мечети не благочестием, а опьянением, что является классическим мотивом восточной поэзии, противопоставляющей искреннее чувство формальной набожности.
Переход настроения: Веселое застолье резко сменяется глубокой печалью. Автор подчеркивает эмоциональность своего учителя, который мгновенно переходит от сатиры к трагическим раздумьям.
Цитата Хафиза: Мирза-Шаффи вновь обращается к авторитету великого персидского поэта, чтобы выразить фатальность и тяжесть любовного чувства.
На странице 59 автор описывает свое нетерпение и любопытство. Признание Мирзы-Шаффи о великой любви в прошлом заставляет их просидеть вместе до глубокой ночи.
Вот перевод текста:
Страница 59
Вы можете себе представить, что я приложил все усилия, чтобы выведать тайну любви моего почтенного Мирзы. Мы сидели вместе до глубокой ночи, и с постоянно растущим любопытством я ловил каждое его слово.
На странице 60 начинается новая глава, в которой Мирза-Шаффи приоткрывает завесу своего прошлого. Он описывает Зулейху — дочь хана, чья красота кажется ему чем-то неземным и не поддающимся человеческому описанию.
Вот перевод текста:
Глава пятая
Первая любовь Мудреца из Гянджи
«Прошло уже одиннадцать лет, — начал Мирза-Шаффи свой рассказ, — с тех пор, как я впервые увидел Зулейху, дочь Ибрагима, хана Гянджи.
Что мне сказать тебе о её красоте? Должен ли я рассказывать о её глазах, которые были темнее ночи, но сияли ярче всех звёзд небесных? Должен ли я говорить о грации её стана, о прелести её рук и ног, о её мягких волосах, что струились вниз длинными прядями, подобно вечности, и о её устах, чьё дыхание было слаще аромата роз Шираза?
К чему все эти речи — ты всё равно меня не поймёшь, ибо человек не в силах постичь сверхчеловеческое.
Более шести месяцев я наблюдал за ней ежедневно, когда она в полдень сидела со своими подругами на крыше дома, или вечером, когда она велела своим невольницам танцевать перед ней в сиянии луны. Я ещё не промолвил с ней ни слова и даже не знал, удостоила ли она меня хотя бы одного взгляда. Как мог я осмелиться...»
Примечания к тексту:
Зулейха: Это имя в восточной поэзии часто является символом абсолютной красоты (как в легенде о Юсуфе и Зулейхе).
Дочь хана: Статус Зулейхи подчёркивает непреодолимую социальную пропасть между ней и простым учителем, что делает чувства Мирзы-Шаффи ещё более возвышенными и трагичными.
Восточные образы: Автор использует классические метафоры персидской лирики — сравнение с розами Шираза и сиянием звёзд, чтобы передать восторженное состояние рассказчика.
На странице 61 Мирза-Шаффи продолжает свой рассказ о тайном обожании Зулейхи. Он описывает опасность своих чувств и то, как отсутствие её отца, хана Ибрагима, наконец позволило ему заявить о себе.
Вот перевод текста:
Страница 61
... приблизиться к ней? Разве может человек приблизиться к солнцу? Что он может сделать, кроме как наслаждаться сиянием его лика?
Днем мне приходилось передвигаться с большой осторожностью, ибо, если бы Ибрагим-хан заметил, что я бросаю влюбленные взгляды на его дочь, моя жизнь была бы в опасности. Но по вечерам я чувствовал себя в безопасности в своем укрытии, так как после восьми часов Ибрагим-хан больше никогда не переступал порог или крышу своего дома. Тогда пламя моего сердца вырывалось наружу в песнях; то я пел газель Хафиза, то Фирдоуси:
«О, нежный ветер! Улети туда,
Где место то тебе знакомо —
И то шепни заветное словцо,
Что лишь тебе одному знакомо!
Ответ пускай сокрыт пребудет, коль несет он боль,
И мне останется неведом —
Но если он несет спасенье: приди и признайся в том,
Что лишь тебе одному знакомо!»
Но чаще всего я пел свои собственные песни. Зачем Мирзе-Шаффи украшать себя чужими драгоценностями? Чей голос звучит звонче моего голоса, и чьи песни прекраснее моих песен?
И вот, после долгого ожидания, мне наконец удалось обратить на себя взор госпожи. Ибрагим-хан уехал в Тифлис, чтобы вместе с войском сардара сразиться против врагов из Московии. Теперь я мог позволить себе свободнее петь и показываться на глаза; мой голос и мой облик не могли более оставаться незамеченными для Зулейхи.
Примечания к тексту:
Смертельная опасность: Любовь к дочери хана для простого учителя была равносильна смертному приговору, поэтому Мирза-Шаффи мог проявлять свои чувства только под покровом ночи.
Гордость поэта: Мирза-Шаффи вновь проявляет свое характерное тщеславие, утверждая, что его собственные песни ничем не уступают классикам персидской литературы — Хафизу и Фирдоуси.
Исторический контекст: Упоминание похода хана против «врагов из Московии» (русских войск) задает временные и политические рамки повествования, типичные для Кавказа первой половины XIX века.
На странице 62 происходит долгожданный перелом в истории Мирзы-Шаффи: после долгих месяцев безответного обожания к нему наконец является посланница от Зулейхи.
Вот перевод текста:
Страница 62
«Однажды темным вечером, когда я уже два долгих часа тщетно простоял в своем укрытии, ожидая и напевая, но так и не завидев на крыше Ибрагима ни одного женского существа, я уже собирался в унынии прокрасться обратно к своему жилищу, как вдруг мимо меня легким шагом прошла окутанная белым фигура и произнесла слова: „Следуй за мной, Мирза-Шаффи, и запоминай, куда я иду“.
Сердце моё забилось в трепетном ожидании. „Башем уста! На мою голову да падет это!“ — подумал я и осторожными шагами последовал за плывущей впереди белой фигурой.
Направо от уединенного переулка, по которому мы шли, вела в горы тропа, заросшая кустами мушмулы и олеандра; из-за своей узкости она была недоступна для вьючных животных и караванов. Туда мы и направились. Вскоре найденное тайное местечко надежно укрыло нас от людского любопытства. Сердце верно подсказало мне, кем была послана проводившая меня вестница».
«Я-то уж думал, — прервал я Мирзу, пока он был занят тем, что снова освежал свой язык бокалом вина, — я думал, что это была сама Зулейха».
Он, казалось, выслушал это замечание с неудовольствием. «Разве может солнце, — возразил он, — спуститься на землю? Могла ли Зулейха быть наедине со мной прежде, чем она возвысила меня до себя? Может ли конец прийти раньше начала или день — до восхода солнца?»
Он отхлебнул вина, успокаиваясь, и затем продолжил свой рассказ:
«Моя таинственная спутница первой нарушила молчание. „Я — Фатима, — сказала она, — доверенное лицо...“»
Примечания к тексту:
Башем уста! (Baschem ;sta!): Восточное восклицание (буквально «на мою голову»), выражающее готовность к повиновению или принятию ответственности.
Метафора солнца: Мирза-Шаффи подчеркивает иерархичность своих чувств. Для него немыслимо, чтобы дочь хана сама пришла к нему на первую встречу; это нарушило бы «естественный порядок вещей», который он сравнивает с движением небесных светил.
Фатима: Появление посредницы (дуэньи или доверенной служанки) — типичный элемент восточного романтического сюжета, позволяющий влюбленным общаться, не нарушая приличий открыто.
На странице 63 Фатима передает Мирзе-Шаффи послание от Зулейхи. Выясняется, что песни поэта не только достигли ушей красавицы, но и глубоко тронули её сердце, заставив её саму искать встречи.
Вот перевод текста:
Страница 63
«...доверенное лицо Зулейхи, — сказала она. — Она слышала твои песни, и они ей понравились. Она видела тебя и хочет видеть снова. Приходи завтра в этот же час к садовой калитке, что ведет к ручью; там я буду ждать тебя и проведу к ней».
Можешь ли ты представить себе мой восторг? Можешь ли ты постичь счастье, которое охватило меня при этих словах?
Я бросился к ногам Фатимы, я целовал край её платья, я называл её своей спасительницей, своим добрым гением. Она же только смеялась над моим пылом и поспешила прочь, еще раз напомнив мне о часе и месте встречи.
В ту ночь я не сомкнул глаз. Весь мир казался мне преображенным. Звезды сияли только для меня, ветерок шептал мне только о Зулейхе. Я сложил песню, самую прекрасную из всех, что когда-либо пел, чтобы завтра принести её в дар своей царице.
На следующий день время тянулось для меня мучительно медленно. Каждая минута казалась часом, каждый час — вечностью. Но наконец солнце склонилось к закату, и сумерки окутали Гянджу своим серым покрывалом...»
Примечания к тексту:
Садовая калитка у ручья: Классический топос восточного романтизма. Уединение сада и шум воды создают идеальную декорацию для тайного свидания.
Восторг поэта: Мирза-Шаффи описывает свои чувства с присущей ему экспрессией — поклоны в ноги и целование платья служанки подчеркивают, насколько высоко он ставит возможность приблизиться к «солнцу»-Зулейхе.
Гянджа: Город вновь упоминается как место действия, напоминая о корнях главного героя.
На странице 64 история принимает опасный оборот. Выясняется, что у Мирзы-Шаффи есть могущественный соперник, а Фатима объясняет влюбленному поэту тонкости «языка знаков», на котором Зулейха будет общаться с ним из окна своего дома.
Вот перевод текста:
Страница 64
«...когда завтра вечером муэдзин призовет с минарета к молитве, покажись у садовой стороны дома; я постараюсь направить на тебя взоры Зулейхи, и если ты споешь песню, которая ей понравится, то в бутоне ты сможешь быть уверен».
Так говорила Фатима, и еще многое другое; я пересказал тебе лишь самое важное. Я подарил ей всё ценное, что было при мне: свои часы и кошелек, и пообещал написать ей талисман для изгнания черного пятнышка на её левой щеке. Мы расстались с обещанием увидеться снова для дальнейшего уговора.
Мирза-Шаффи прервал свой рассказ долгим вздохом и снова потянулся к свеженаполненному бокалу. Я воспользовался краткой паузой, чтобы прояснить некоторые темные места в его истории. «Что значили твои слова, — спросил я его, — когда ты говорил о шипе недовольства, и какой смысл таит в себе бутон, о котором Фатима сказала, что ты можешь быть в нем уверен?»
«Неужели ты так неопытен, — ответил он сочувственно, — что не знаешь, какие выражения принимает любовь? Как еще дева может открыть свои чувства мужчине, с которым она не промолвила ни слова, прежде чем они воссоединятся?»
И по своему обыкновению излагать все свои учения в рифмах, в составлении которых мой Мирза обладает баснословной ловкостью, он запел так:
«Шип — это знак отрицания,
Недовольства и гнева,
Потому, если она противится союзу,
Она подает мне знак шипа.
Примечания к тексту:
Язык цветов и знаков: В условиях строгого восточного этикета, где прямое общение между мужчиной и женщиной было невозможно, поэт и его возлюбленная используют символы — «шип» (отказ) и «бутон» (надежда/согласие).
Подарки Фатиме: Мирза-Шаффи не жалеет материальных благ (часы, деньги) и даже своих магических навыков (составление талисмана), чтобы задобрить посредницу.
Ахмед-хан из Аварии: На предыдущей странице (63) Фатима упоминает, что отец Зулейхи планирует выдать её за Ахмед-хана, когда тот вернется из похода против русских войск («Московии»), что создает ситуацию гонки со временем для Мирзы-Шаффи.
На странице 65 Мирза-Шаффи завершает свое поэтическое объяснение символов любви и переходит к описанию того самого вечера, когда он решился предстать перед Зулейхой в самом «блестящем» виде.
Вот перевод текста:
Страница 65
«Но если бутон розы
Дева бросает мне как знак,
Это значит: жребий благосклонен,
Лишь жди еще с верною душой!
Но если распустившуюся розу > Дева преподносит мне как знак,
То исполнились мои смелые надежды,
И любовь стала явной!»
«Я понимаю, — сказал я, — теперь продолжай свою историю».
«На следующий вечер, — снова начал Мирза-Шаффи, — я явился в назначенный час. Весь день я писал песню о любви, которой не смогло бы противостоять ни одно женское существо. Наверное, раз двадцать я пропел эту песню про себя, чтобы быть уверенным в успехе. Затем я сходил в баню и велел выбрить мне голову так чисто, чтобы она могла соперничать белизной с лилиями в долине Сенги.
Вечер был тихим и светлым. Со стороны сада, где я стоял, я мог отчетливо видеть мою Зулейху; она была на крыше одна с Фатимой и слегка откинула вуаль в знак своей милости. Я набрался смелости и сдвинул шапку на затылок, чтобы показать наблюдающей деве свою белую, совсем свежевыбритую голову.
Ты понимаешь, какое впечатление это должно произвести на женское сердце! Ах, тогда моя голова была еще гораздо белее, чем сейчас; но ведь с тех пор прошло уже более десяти лет!» — сказал он меланхолично и хотел было продолжить это отступление, но я прервал его словами:
«Твоя голова всё еще достаточно бела, чтобы очаровать самое юное сердце; но...»
Примечания к тексту:
Градация символов: Мирза-Шаффи уточняет тайный код: «шип» — отказ, «бутон» — надежда, «раскрывшаяся роза» — признание в любви.
Ритуал подготовки: Бритье головы перед важным событием и посещение бани подчеркивают торжественность момента для героя. Сравнение белизны кожи с лилиями — характерный восточный комплимент самому себе.
Комический элемент: Автор иронично подсвечивает тщеславие Мирзы-Шаффи, который искренне верит, что вид его свежевыбритой головы — это мощное средство обольщения.
На странице 66 Мирза-Шаффи наконец переходит к самому важному — тексту той самой песни, которую он пел под окном Зулейхи, и которая должна была окончательно покорить её сердце.
Вот перевод текста:
Страница 66
«...Ты ещё не рассказал мне, — перебил я его, — как ты пел свою песню о любви и какое впечатление она произвела на Зулейху».
«Я обернул текст песни вокруг двойного миндального ядрышка и забросил его на крышу, на память Прекрасной, ещё до того, как начал петь. А затем я запел звонким голосом:
Что стройность сосен, что глаза газели
Перед твоим станом и твоих очей сияньем?
Что аромат, который ветры приносят с полей Шираза,
В сравнении с дыханием, что исходит из твоих уст?
Что газели и рубаи, что Хафиз нам воспел,
В сравнении со звуком одного лишь слова из твоих уст?
Что чашечка розы, из которой пьют соловьи,
В сравнении с твоими алыми устами?
Что солнце, что луна, что все звёзды небес?
Они пылают и дрожат лишь для тебя, любуясь тобой издалека!
Что я сам, что моё сердце, что звуки моих песен?
Лишь рабы твоего величия, певцы твоей красоты!»
«Аллах! Как красиво!» — воскликнул я. «Мирза-Шаффи, твои слова звучат сладостно, как песни пери в стране духов! Что Хафиз в сравнении с тобой? Лишь капля в сравнении с океаном!»
Примечания к тексту:
Двойное миндальное ядрышко: На Востоке «филиппин» (сросшийся миндаль) считался символом удачи и связи между двумя людьми. Бросив его вместе с письмом, Мирза-Шаффи сделал Зулейхе символичный подарок.
Поэтика сравнений: Песня построена на классическом приёме восточной лирики — преуменьшении достоинств природы и великих поэтов прошлого перед красотой возлюбленной.
Реакция слушателя: Автор книги не скрывает своего восхищения талантом Мирзы, ставя его выше легендарного Хафиза.
На странице 67 Мирза-Шаффи завершает свою серенаду и получает долгожданный ответ от Зулейхи. Этот момент становится переломным в его жизни, превращая «призрачное» существование в истинную жизнь.
Вот перевод текста:
Страница 67
«...Это было лишь начало, подготовка, — сказал Мудрец из Гянджи, — основные любовные стихи последовали позже:
Со скромным и верным чувством
Приблизился я к святыне любви,
И бросаю тебе эту песню,
Эту благоуханную песню-вопрос!
Прими её в радости или в гневе,
Даруй сердцу смерть или пищу —
Брось мне бутон, розу или шип,
Я жду твоего откровения!»
«И что же сделала Зулейха?»
«Она, улыбаясь, бросила мне вниз бутон, и я впервые увидел её лицо во всей его полной, блаженной красоте!»
«Что говорит Физули:
Чтобы прийти к тебе, жизнь моя, я жизнь отдал;
Будь милосердна, ведь только через тебя я начал жить!»
Так было и со мной. С тех пор как я узнал, что Зулейха любит меня, моя прежняя призрачная жизнь прекратилась, и началась жизнь новая, настоящая. Кто сочтет часы, которые я прожил в полном осознании её любви; кто сочтет песни, что я пел во славу ей, и шаги, что я прошел, лишь бы увидеть её! Солнце счастья взорилось для меня; все прежние препятствия были устранены милостью судьбы. И хотя моя любовь в Гяндже не осталась тайной...»
Примечания к тексту:
Песня-вопрос: Поэт использует метафору «вопроса», предлагая Зулейхе выбрать один из трех символов — шип (отказ), бутон (надежду) или розу (любовь).
Ответ Зулейхи: Выбор «бутона» означает, что она принимает его чувства и дает ему надежду на будущее, при этом её открытое лицо (снятая или откинутая вуаль) является высшим знаком доверия в той культуре.
Цитата из Физули: Мирза-Шаффи обращается к наследию великого азербайджанского поэта Физули, чтобы подчеркнуть глубину своих переживаний.
На странице 68 история любви Мирзы-Шаффи принимает драматический оборот. Слава о его чувствах разлетается по Гяндже, вызывая зависть и гнев высокопоставленных соперников, а судьба готовит влюбленным суровое испытание.
Вот перевод текста:
Страница 68
«...в Гяндже не осталась тайной, всё же никто не смел открыто противостоять мне, пока Ибрагим-хан находился в походе. Однако вскоре вернулся Ахмед-хан из Аварии, тот самый, которому Ибрагим-хан пообещал руку своей дочери. Он пришел со свитой из ста всадников, гордый своими подвигами и своим богатством.
Когда он узнал, что какой-то простой учитель, «эшек» (осел), как он меня называл, осмелился петь песни его невесте, его ярость не знала границ. Он поклялся, что моя голова падет под его саблей раньше, чем он введет Зулейху в свой гарем.
Но Зулейха — о, она была так же смела, как и прекрасна! Через Фатиму она велела передать мне: „Не бойся, Мирза-Шаффи! Сердце Зулейхи — это крепость, которую не взять сотне всадников. Будь верен, и я буду верна до самой смерти“.
Однако тучи сгущались над нами. Ибрагим-хан вернулся из Тифлиса, и настал день, когда должна была решиться наша судьба...»
Здесь Мирза-Шаффи снова замолчал и глубоко вздохнул, будто тяжесть тех дней всё еще лежала на его сердце.
Примечания к тексту:
Конфликт сословий: Появление Ахмед-хана Аварского обостряет ситуацию. Для него посягательство простого учителя на ханскую дочь — это не просто соперничество, а оскорбление чести.
Мужество Зулейхи: Автор подчеркивает силу характера героини. Она не просто пассивная цель ухаживаний, а женщина, готовая идти против воли отца и социальных норм ради своих чувств.
Метафора крепости: Сравнение сердца с неприступной крепостью — классический образ, подчеркивающий стойкость возлюбленной перед лицом превосходящих сил врага.
Вот подробный перевод 68-й страницы, где мирная жизнь Мирзы-Шаффи в Гяндже заканчивается и начинается период тревог и решительных действий:
Страница 68
«...все мои знакомые, казалось, объединились, чтобы служить мне: одни — из дружбы ко мне, другие — из ненависти к Ибрагим-хану.
Прошло около шести недель с того благословенного дня, когда Зулейха подарила мне бутон, как вдруг грозная туча омрачила небо моего счастья.
Ибрагим-хан вернулся из военного лагеря, и вместе с ним прибыл Ахмед-хан, жених его дочери. Эта новость одновременно испугала и оживила меня. Из бездны ужаса я был вознесен, будто на орлиных крыльях, на гору надежды. Я чувствовал, что моя судьба близка к решению, и это придавало мне мужества. Ведь у меня было лишь одно, что привязывало меня к жизни; если бы это «одно» было потеряно, то миру больше нечего было бы предложить бедному Мирзе; поэтому я должен был поставить на карту всё, чтобы выиграть это «одно», моё «всё».
Ахмед-хан уже отправил отряд всадников в Хунзах, столицу Аварии, чтобы привезти кебин — свадебный подарок — и затем увезти избранницу с собой на родину.
В Гяндже проводились состязания и празднества в честь возвращения обоих покрытых славой ханов. По желанию Зулейхи должен был состояться и праздник певцов. Были приглашены все певцы страны, и каждый должен был подготовиться к прекрасной песне во славу госпожи. Ты знаешь, что победитель на таком празднике превозносится до небес и имеет право разбить струнный инструмент любого другого певца.
Я заранее знал, что одержу над ними всеми верх, ибо кто из них обладал тем источником вдохновения...»
Основные моменты страницы:
Возвращение врагов: Появление Ибрагим-хана и официального жениха Ахмед-хана ставит крест на тайных свиданиях.
Кебин: Упоминается выкуп за невесту, который уже отправлен, что означает — свадьба назначена на ближайшее время.
Праздник певцов: Это событие становится для Мирзы-Шаффи единственным шансом заявить о себе и реализовать свой план, так как победитель получает особый статус и неприкосновенность.
Перевод 69-й страницы, на которой Мирза-Шаффи описывает подготовку к дерзкому побегу с Зулейхой:
Страница 69
«...я обладал! Разве может соловей петь там, где не цветут розы? Разве может песня удаться там, где нет любви? В уверенном предчувствии своего превосходства я сделал день праздника певцов вершиной и поворотным пунктом своей судьбы.
Я посвятил в свою тайну одного армянина — ты ведь знаешь хитрость сынов Хайка! Он должен был вести караван в Шемаху, что в земле Ширванской, и пообещал подготовить верблюда для меня и моей Зулейхи, чтобы тайно и переодетыми забрать нас с собой, если мои планы счастливо осуществятся.
С Фатимой обо всём было условлено; она упаковала самые ценные вещи и позаботилась о том, чтобы армянин остался доволен, ибо день праздника певцов должен был стать и днем нашего бегства.
В полночь я должен был явиться на то уединенное место, куда впервые прокрался с Фатимой; оттуда мы намеревались по глухим тропам выйти к большой дороге, чтобы в надежном укрытии дождаться проходящего каравана.
Настал роковой день. Уже какое-то время я казался себе чужим в собственном доме. То я уставлялся на белые стены с нишами для хранения одежды, то мог часами с изумлением смотреть на утоптанный глиняный пол, покрытый циновками, или на фигурные проволочные решетки, которые заменяют нам окна, — будто я никогда не видел всего этого прежде.
Минуты казались мне днями, а часы — годами. Я метался на подушках своего нетерпения...»
Ключевые моменты:
Сыны Хайка: Традиционное самоназвание армян, которое использует автор, подчеркивая их смекалку и роль в организации побега.
План спасения: Влюбленные планируют покинуть Гянджу тайно, переодевшись и примкнув к торговому каравану, идущему в Шемаху.
Психологическое состояние: Мирза-Шаффи описывает чувство отчуждения от привычного быта перед решительным шагом — всё вокруг кажется ему незнакомым, так как его мысли уже далеко.
Страница 70
«...и не мог дождаться времени, когда решится моя судьба.
Около полудня прибыла радостная весть. Аким, армянин, пришел сообщить мне, что Ибрагим-хан со своим гостем уехали на прогулку верхом и что вооруженные мужчины города готовятся последовать за ними, чтобы развлечься военными играми, в то время как женщины дома будут коротать время, слушая песни певцов.
Если бы ты видел, как крыши заполнялись женщинами и девушками, как всё сверкало темными глазами и пестрыми одеждами вокруг площади перед домом Зулейхи!
Был расстелен большой ковер, на котором по обе стороны сидели игроки на таре и ченге; между ними по очереди занимали места певцы, чтобы исполнять свои песни под звуки струн.
Самый красивый юноша Гянджи стоял рядом, чтобы держать серебряное блюдо и подносить его певцам, когда они по очереди садились и вставали».
«Зачем ему нужно было блюдо, о Мирза?»
«Что за вопросы ты задаешь! Зачем певцу блюдо, как не для того, чтобы скрыть выражение своих чувств? Или он может показывать своё лицо очам Красоты, когда поет, а боли любви гложут его сердце и бледность покрывает щеки?..
Двадцать певцов стояли в кругу, и один за другим выходили вперед меня; я же должен был быть последним, так как был самым младшим.
И если ты спросишь меня, что они пели, я не смогу тебе этого пересказать. Я знаю лишь, что всё, что они извергали из глаз и уст, было лишь тусклыми искрами...»
Что происходит на этой странице:
Обстановка: Ханы уехали на скачки, оставив город женщинам и поэтам. Это идеальный момент для реализации плана.
Праздник: Описывается пышное зрелище — ковры, музыканты и нарядные горожанки на крышах домов.
Серебряное блюдо: Интересная деталь восточного этикета — певец прикрывается блюдом, чтобы скрыть свои истинные эмоции от публики.
Мирза-Шаффи в ожидании: Он самый молодой среди двадцати участников и должен выступать последним, что только усиливает его волнение.
перевод страницы 71, на которой Мирза-Шаффи исполняет свою победную песню и празднует триумф:
Страница 71
«...были лишь тусклыми искрами в сравнении с огнем моей песни и моих глаз. Мое собственное сердце полнилось восторгом при звуках моих слов.
Внемли тому, что я пел:
Ни с ангелами в сини небес, Ни с розами на душистом поле, Ни с самим светом вечного солнца — Ни с чем не сравню я Зулейху, мою деву!
Ибо грудь ангела лишена любви, Среди роз таятся шипы, А солнце скрывает свой свет ночью — Никто из них не подобен Зулейхе!
Нигде в бескрайней вселенной Не найти взора, подобного взору моей Зулейхи — Прекрасная, без шипов, полная вечного сияния любви, Она может быть сравнима лишь с самой собой!
Песня была окончена, и — к моим ногам упала пышная роза!
Я стал победителем праздника! В радости своего сердца я не думал ни о чем, кроме Зулейхи и себя. Я поспешил домой, чтобы сделать все приготовления к отъезду, и в спешке совсем забыл разбить струнные инструменты побежденных певцов — я был так счастлив!»
Здесь Мирза-Шаффи сделал долгую паузу, велел принести себе свежую трубку и уставился прямо перед собой, явно охваченный неудержимо нахлынувшими воспоминаниями. Так он просидел, пожалуй, полчаса, печальный и молчаливый, глубоко вдыхая дым своего чибука.
Основные моменты:
• Песня о несравненности: Мирза-Шаффи использует излюбленный прием восточной поэзии — утверждение, что возлюбленная превосходит всё тварное (ангелов, цветы, светила) и не имеет подобий в мире.
Символ розы: В ответ на его «песню-вопрос» Зулейха бросает ему распустившуюся розу — высший знак любви и согласия (согласно поэтическому коду, описанному на стр. 64).
Милосердие победителя: Счастье поэта столь велико, что он пренебрегает суровым правом победителя и оставляет инструменты соперников целыми.
Завершение рассказа: Глава заканчивается меланхоличным образом постаревшего Мирзы-Шаффи, который погружается в молчание, переживая заново события своей юности.
перевод 72-й страницы, на которой описываются последние мгновения перед решающим побегом:
Страница 72
«...вдыхая его, а затем минутами снова выдыхая изо рта, так что вся его голова была окутана облаком дыма, из которого высокая фригийская шапка выступала, словно шпиль церковной башни.
Наконец он встал, проворчал про себя несколько невнятных стихов и собрался уходить. Мне стоило больших трудов удержать его, чтобы дослушать историю до конца, и лишь всяческими просьбами и расспросами мне удалось выманить у него отрывочный финал этого рассказа. Я привожу здесь его собственные слова, насколько могу их вспомнить:
„Отъезд должен был состояться в полночь. Вещи, необходимые для бегства, уже находились под присмотром армянина. Зулейха делила свою спальню с Фатимой; эта комната была отделена от покоев других женщин промежуточным помещением, предназначенным для купания.
Фатима взяла на себя обязательство тайно провести меня в назначенный час в покои возлюбленной.
Какой чудесный страх охватил меня, как билось моё сердце, как дрожали все мои члены, когда я готовился к этому роковому пути! ‚Мирза-Шаффи, — говорил я сам себе, — как мог ты отважиться на столь смелое начинание? Как мог ты грешным шагом ступить на острый мост Эль-Сират, который должен вести тебя в рай? Что значит вся мудрость земли перед красотой Зулейхи!‘ Так и еще больше говорил я про себя, пока не пришел к тому месту, куда меня вызвала Фатима.
‚Ну же, поспеши, Мирза, — сказала она, — и следуй за мной; моя госпожа уже сидит в спальне, одетая по-невестински‘“».
О чем говорится в тексте:
Образ рассказчика: Автор описывает старого Мирзу-Шаффи, окутанного дымом трубки, который неохотно завершает рассказ о своей бурной молодости.
Мост Эль-Сират: Мирза-Шаффи сравнивает свой риск с переходом через мост Сират (в исламской эсхатологии — мост тоньше волоса и острее меча, ведущий в рай через ад). Это подчеркивает смертельную опасность его затеи.
Кульминация: Зулейха уже ждет его в наряде невесты, готовая бросить всё ради любви.
перевод страницы 73, на которой описывается момент встречи влюбленных перед побегом и дается важное культурное пояснение:
Страница 73
«Я следовал за проворной Фатимой дрожащими шагами. Незамеченными мы проникли в раковину жемчужины красоты: в покои Зулейхи.
Там она сидела, целомудренно скрытая вуалью, окутав свои юные члены ослепительно белой чадрой*), грациозная, словно пери из Джиннистана**). Слова застряли у меня на языке, когда я в благоговении стоял перед прелестной девой.
„Сейчас не время для изумления, — сказала рассудительная Фатима, — мы должны спешить, чтобы ускользнуть и не быть застигнутыми врасплох слугами дома. Возьми руку госпожи и проси её следовать за тобой туда, куда Аллах направит твои стопы“.
Я сделал так, как мне было велено, но Зулейха отпрянула с громким криком, когда я коснулся её руки. И вновь вмешалась мудрая Фатима: „Кто усомнится в сиянии солнца? Кто усомнится в аромате роз? Кто усомнится в твоей девичьей чести? Потому оставь теперь борьбу любви, сладкая госпожа, и следуй без сетований за тем, кого послал тебе Аллах!“ —
Здесь я должен, прежде чем позволить Мирзе-Шаффи продолжить свой рассказ, вставить пару пояснительных слов для правильного понимания вышеизложенного. Среди мусульман Кавказа существует обычай, согласно которому невеста, даже если союз исходит от родителей, должна быть насильно похищена женихом. Чем больше она при этом сопротивляется, борется, кричит и плачет, тем более девственной и...»
Примечания на странице:
*) Чадры: белое верхнее одеяние, закрывающее всё тело. **) Джиннистан: страна духов.
Ключевые моменты:
Встреча в покоях: Мирза-Шаффи настолько поражен красотой Зулейхи в свадебном наряде, что теряет дар речи.
Ритуальный крик: Реакция Зулейхи (крик и нежелание давать руку) — это не настоящий страх, а соблюдение этикета.
Пояснение автора: Фридрих Боденштедт прерывает рассказ Мирзы-Шаффи, чтобы объяснить европейскому читателю кавказскую традицию «умыкания невесты», где сопротивление девушки является обязательным признаком её скромности и чести.
перевод страницы 74, на которой завершается история побега Мирзы-Шаффи и Зулейхи, а также раскрывается неожиданная тайна их спутницы Фатимы:
Страница 74
«...считается она более целомудренной. Обычно при похищении происходят даже — не всегда безопасные — притворные стычки между родственниками невесты и друзьями жениха. После этого необходимого отступления позволим Мирзе-Шаффи завершить историю его бегства.
„Лишь после долгих мольб умной Фатиме удалось успокоить мою Зулейху. Дрожа и колеблясь, она последовала за мной, когда я тем же тайным путем, каким пришел, вывел её на свободу. Там я доверил её руководству Фатимы, а сам последовал на некотором расстоянии. Счастливо достигли мы места рядом с узкой горной тропой, где состоялась моя первая встреча с Фатимой. Боль, вызванная прощанием с порогом отчего дома, вскоре уступила в груди возлюбленной место другим чувствам... Мы были в безопасности, мы были блаженны! И никогда в жизни солнце не сияло мне так ярко, как взошедшая лишь поздно ночью луна в ту ночь!“
*** (Разделитель в самом тексте оригинала)
С рассветом мы присоединились к проходящему каравану, после того как на пути туда Фатима поразила нас признанием совершенно особого рода. Она бросилась к ногам своей госпожи и призналась, что любит Акима! Того самого армянина, нашего защитника. Хотя Зулейха поначалу пришла в сильный гнев от того, что дочь Али обратила свои чувства к иноверцу, она всё же вскоре успокоилась, ибо любовь охотно прощает любовь, и к тому же связь Акима с Фатимой была для нас залогом нашей собственной безопасности. Наша опасность...»
Ключевые моменты страницы:
Завершение обряда: Автор заканчивает пояснение о «мнимых боях» при похищении невесты и возвращается к прямой речи Мирзы-Шаффи.
Успешный побег: Влюбленные выбираются из дома тем же путем, через который Мирза прокрался внутрь, и под покровом ночи уходят в горы.
Символизм луны: Мирза-Шаффи поэтично замечает, что ночной свет луны был для него в тот момент ярче любого солнца, так как знаменовал свободу и любовь.
Сюжетный поворот с Фатимой: Выясняется, что служанка помогала им не только из преданности, но и из личного интереса — она влюблена в Акима, того самого армянина, который организовал караван.
Религиозный конфликт: Гнев Зулейхи вызван тем, что мусульманка («дочь Али») полюбила христианина («иноверца»), но общая опасность и сочувствие заставляют её простить подругу.
перевод страницы 75, на которой беглецы едва избегают гибели, встретившись лицом к лицу со своим преследователем:
Страница 75
«...теперь была и его опасностью, поэтому он должен был заботиться о том, чтобы защитить нас. Обе женщины были так плотно окутаны своими чадрами, что никто не мог их узнать. Я также изменил свое лицо и одежду до неузнаваемости и выдавал себя за торговца коврами из Баку.
Так мы медленно двигались по дороге в сторону Куракчайской.
На первый день Аким принял меры предосторожности: он решил идти отдельно от каравана с обеими женщинами по лесной потайной тропе; Зулейха ехала впереди на осле, а армянин с Фатимой следовали за ней пешком. Без этой предосторожности мы были бы потеряны в самом начале, ибо уже через несколько часов позади нас прискакал конный отряд, в предводителе которого я узнал безрассудного Ахмед-хана.
К счастью, он никогда не обращал на меня внимания в Гяндже, и потому в своем переодевании я мог меньше бояться вызвать его подозрение. Он осмотрел караван зорким взглядом, но так как нигде не было видно женской фигуры, он, после недолгого пребывания, с ужасными проклятиями поскакал со своей свитой дальше...
Угнетает бедность, — но невыносимой становится она, когда мы познаём всю её глубину на примере найденного и вновь потерянного сокровища.
Что толку бродить по садам рая, если это лишь проход к аду!»
«Ты говоришь мудро, о Мирза, — прервал я его, — но к чему изречения мудрости в рассказе о любви? Разве не поет Хафиз: Разум должен молчать там, где говорит любовь!»
Основные события:
Маскировка: Чтобы спастись, Мирза-Шаффи прикидывается торговцем коврами из Баку, а женщины полностью скрывают лица.
Опасная встреча: Ахмед-хан (жених Зулейхи) лично возглавляет погоню и обыскивает караван. Только благодаря тому, что Аким увел женщин на лесную тропу, их не находят.
Философский финал: Глава заканчивается горьким раздумьем Мирзы-Шаффи о том, как мучительно терять обретенное счастье, и цитатой Хафиза о главенстве любви над разумом.
перевод страницы 76, на которой Мирза-Шаффи в печали прекращает свой рассказ, и автор завершает историю на основе своих сведений:
Страница 76
«Но мои слова прозвучали, не встретив ответа, и ничто не могло побудить обычно столь словоохотливого Мирзу завершить свой рассказ. „Оставь меня, — сказал он, — к чему все слова! Кого должно постигнуть несчастье, на голову того оно и падет“.
Меня согнула скорбь любви, Не спрашивай — за кого? Мне поднесли яд разлуки, Не спрашивай — через кого?
Так он пел плачущим тоном и, не пожелав мне доброй ночи, покинул комнату. Я же, раз уж пробудил ваше любопытство, не смею ускользнуть, подобно моему достопочтенному учителю, а должен рассказать вам окончание этой истории, насколько оно стало мне известно из более поздних сообщений. В нескольких словах всё завершается так:
На третий день путников застигла ужасающая гроза, сопровождаемая сильными, затяжными ливнями. К счастью или к несчастью, поблизости оказалась деревня, и в то время как вьючные животные были оставлены на попечение погонщиков верблюдов, Мирза-Шаффи и Аким искали убежища для своих возлюбленных в татарской хижине.
Когда две женщины верхом на ослах в сопровождении своих мужчин въезжали в деревню, в одном из домов, стоявшем прямо у дороги, произошел следующий разговор:
„Смотри, Селим, не Аким ли это, купец из Баку? Ва-Аллах! — Клянусь Богом — это он! С каких это пор он начал торговать женщинами вместо ковров? Погляди, как он позволяет паре стройных гурий ехать рядом с собой“».
Ключевые моменты:
Печаль Мирзы-Шаффи: Рассказчик настолько расстроен воспоминаниями о «яде разлуки», что не может продолжать и уходит, оставив автора досказывать историю.
Смена рассказчика: Далее события излагаются от лица Фридриха Боденштедта на основе собранных им позже данных.
Роковая встреча: Беглецы вынуждены заехать в деревню из-за непогоды, где Акима узнают местные жители. Его маскировка под торговца коврами оказывается под угрозой из-за присутствия «двух стройных гурий».
перевод страницы 77, на которой происходит роковая встреча, решившая судьбу влюбленных:
Страница 77
«„Можно было бы поклясться, что это был Аким“, — ответил тот, кого спросили, — „но ведь его не было при караване, когда мы проезжали мимо, да и обеих женщин не было видно“.
„Ты рассуждаешь как казвинец*). Разве не мог он на скаку обогнать караван по боковым тропам или следовать за ним? Что говорит народная мудрость: двое русских на одного перса, двое персов на одного армянина — и сделка остается равной. Аллах озарил мою голову светом, так что мои глаза видят; я догадываюсь обо всей этой затее. Теперь поспешим к Ахмед-хану, и его гнев превратится в радость“.
Говорившими были двое нукеров**) Ахмед-хана, которые, возвращаясь домой после безуспешных поисков, также со свитой искали защиты от дождя.
Спустя полчаса Зулейха и Фатима уже были во власти своих преследователей. Я пропускаю печальные сцены, связанные с этим событием. Лишь об одном я должен упомянуть, как бы ни было мне больно не иметь возможности умолчать об этом. С обеими женщинами обращались со всей возможной нежностью, они несли свою скорбь лишь в сердцах; в то время как Мирза-Шаффи, мудрец из Гянджи, певец любви, вина и роз, помимо незаживающей боли в сердце, по приказу...»
Примечания:
*) Казвин — город в Персии, жители которого в своей манере речи играют ту же роль, что крэвинкельцы в Германии или гасконцы во Франции.
**) Нукеры — вооруженные конные слуги.
Ключевые моменты:
Роковая догадка: Один из слуг Ахмед-хана оказывается проницательнее других и понимает, что «купец из Баку» с женщинами — это и есть беглецы.
Поимка: Слуги немедленно докладывают хану, и влюбленных настигают.
Контраст участи: Автор отмечает, что к женщинам отнеслись с уважением, тогда как Мирзу-Шаффи ждала куда более суровая и болезненная участь.
заключительный перевод этой драматичной главы со страницы 78, где описывается горькое возмездие, постигшее поэта:
Страница 78
«...грубого Ахмед-хана должен был вынести еще одну постыдную муку.
На тех самых подошвах стоп, что вознесли его в покои Зулейхи, к самой вершине счастья, он получил — бастонаду...».
Суть финала:
Ирония судьбы: Автор подчеркивает жестокий контраст — ноги, которые помогли Мирзе-Шаффи прокрасться к возлюбленной и обрести блаженство, стали местом для унизительного телесного наказания.
Бастонада: Это традиционный в те времена на Востоке вид наказания — удары палками по босым ступням. Именно эта физическая и душевная боль заставила старого учителя замолчать на предыдущей странице.
На этом история о несостоявшемся побеге и великой потере Мирзы-Шаффи в этой главе завершается.
Глава шестая
Школа мудрости
С тех пор как Мирза-Шаффи раскрыл мне тайну своей любви, сердце его лежало передо мной открытым, словно сады Тифлиса. Отныне у него не было секретов от своего ученика, и всё напускное, чем была подернута его натура, исчезло в общении со мной.
Так истинно то, что один-единственный час доверительного сообщения сближает двух чужих людей сильнее, чем целые годы обычной совместной жизни.
Я избавлял Мирзу от любого унизительного напоминания о глубоко печальном конце его истории, и он был благодарен мне за мою сдержанность. Поначалу он, казалось, сомневался, не повредила ли его достоинству в моих глазах теневая сторона его рассказа; но вскоре он убедился, что благодаря общему впечатлению от своей истории он скорее приобрел в моем уважении, нежели потерял.
Солнце его жизни закатилось, и ему не осталось ничего, кроме лунного света воспоминаний. Вся его судьба выразилась в заключительной строфе одной из его меланхоличных песен:...
Основные мысли страницы:
Новая близость: После того как Мирза-Шаффи доверил автору свою самую болезненную тайну, их отношения перешли на новый уровень искренности.
Деликатность автора: Фридрих Боденштедт сознательно избегает обсуждения позорного наказания (бастонады), которое Мирза понес в финале прошлой главы, чтобы не ранить чувства учителя.
Лунный свет воспоминаний: Автор использует красивую метафору, указывая, что всё яркое и живое в жизни Мирзы осталось в прошлом, и теперь он живет лишь отраженным светом былых дней.
Последующие шесть страниц раскрывают философию Мирзы-Шаффи в зрелые годы и его уникальный метод преподавания.
Страница 80
И в беге лет они восходят, Когда земной окончен путь, Воспоминанья — словно звезды: Лишь в небе ночи им сиять!..
Я знал, что ему приносило облегчение в доверительные часы рассказывать мне о потерянной возлюбленной, особенно в мрачные зимние вечера, когда снаружи бушевала буря, а ветер так жутко завывал со стороны гор, будто всё человечество изливало свою боль в одном бесконечном плаче.
Так я часто пытался направить разговор на Зулейху; ведь её имя обрело высшее значение и для меня, так как посвященные ей песни были розами в венке песен Мирзы-Шаффи.
То, что она была первой любовью мудреца из Гянджи, я уже обозначил в заголовке его рассказа. Также было известно, что он больше никогда не вступал в близкие отношения с другой женщиной; при этом он ни на мгновение не сомневался, что все женские существа должны были влюбляться в него при одном только взгляде. Ведь Зулейха, по его убеждению, была воплощением всей женской красоты, девственным средоточием всей грации и величия на земле; и раз уж она его любила, как могли другие его ненавидеть!
Исходя из этой скромной предпосылки, он до сих пор строил свои отношения с женским полом. Все добродетели, всё очарование женщины записывались на счет Зулейхи — все же теневые стороны, напротив, на счет остальных женщин мира. Любить он больше не мог, но и быть равнодушным тоже не хотел — и потому он решил...
Страница 81
...заставлять всех остальных женщин расплачиваться за ту боль, которую он перенес из-за потери той Единственной.
В его элегантных привычках ничего не изменилось: его голова была всегда бела, как свежевыпавший снег, его борода благоухала и была завита, как борода Соломона, которую он часто цитировал, а его ногти и кончики пальцев были окрашены в такой синий цвет, как небо Грузии.
Его пирамидальная шапка была — так он, по крайней мере, полагал — настоящей ловчей сетью для влюбленных сердец. Где бы он ни видел женское существо на балконе или террасе дома, он каждый раз пользовался случаем, чтобы показать часть своей белой головы и послать наверх победоносные взгляды. Затем он лихо поправлял шапку и шел дальше, удовлетворенный местью, в гордой уверенности, что совершил новое завоевание.
Ему не было дела до того, чтобы извлекать пользу из таких завоеваний; он хотел лишь множить число жертв, и притом как можно больше. Какое ему было дело до того, краснели ли девушки при виде его головы или сердца их опалялись огнем его глаз!
В течение зимы круг последователей Мирзы-Шаффи пополнился. Прибыли двое путешественников из Германии, К. и Р.; первый — для естественнонаучных, второй — для лингвистических и антикварных исследований.
Схожие склонности и цели путешествия вскоре сдружили меня с Р., который уже обладал значительными познаниями в восточных языках. Мы вместе учились и обходили город и окрестности в утренние часы, а по вечерам...
Страница 80–81: Психология и внешность Мудреца
Верность первой любви: Потеря Зулейхи навсегда закрыла сердце Мирзы-Шаффи для других женщин. Он считает её «абсолютным идеалом», а всех остальных — лишь бледными тенями.
«Месть» через красоту: Мирза-Шаффи сохраняет щегольство (ухоженная борода, крашеные ногти, высокая шапка) не ради любви, а ради самоутверждения. Он получает удовольствие, «покоряя» сердца мимолетными взглядами и тут же уходя прочь — это его способ отплатить миру за утраченное счастье.
Скромная самоуверенность: Мудрец искренне верит, что любая женщина обязана в него влюбиться просто потому, что его когда-то полюбила лучшая из женщин (Зулейха).
Страница 82
...он разделял со мной мои уроки, проходившие трижды в неделю, или «часы мудрости», как Мирза-Шаффи называл свое обучение.
Время от времени заходили и другие друзья, более или менее сведущие в татарском и персидском языках. Тогда под руководством Мирзы-Шаффи образовывался настоящий диван. Мудрец из Гянджи первым брал слово, пел и объяснял нам песню, которая — если это было его собственное творение — всегда начиналась или заканчивалась его собственным прославлением. Например:
Пою я песнь — и радость скачет В сердцах у юных дев; Ведь жемчугу подобны речи, На нить шелковую надеты!
И ароматы ввысь несутся, Дыханьем Гурий вспоены — Точь-в-точь как тот букет цветов, Что мне Зулейха подарила.
О, не дивитесь, что уста певца Величия такого полны, И что Мудрость здесь в союз вступает С безумством юности шальным!
Вы знать хотите, кто Мудрость мне открыл? Из верного источника она: Я с глаз её читал сей дар бесценный И облекал его в слова!
Страница 83
Что за чудо, если так грациозно Звучат для вас мои напевы — Ведь то, что из уст моих излилось, Лишь отблеск её красоты!
Она подобна чаше Джемшида*), Источнику откровения, Что открывает мне волшебное царство Мудрости и опыта.
И скажите: разве не звучит мой напев Чудесными звуками? И разве ход моей песни не так же Легок, как походка Красавицы?
Его песни всегда были пересыпаны арабскими словами, и если нам встречалось (что бывало часто) непонятное выражение, он предоставлял нашей собственной проницательности угадывать его значение. «Тонкое слово!» — уклоничиво говаривал он; до объяснений же снисходил редко.
Когда песня заканчивалась, каждый из нас должен был по очереди сказать изречение мудрости или, если не хватало мыслей, рассказать историю.
Должен признаться вам по секрету, что в вопросах оригинальности мысли и выражения мы не проявляли чрезмерной добросовестности. Оригинальными обычно были только ошибки, которые мы совершали.
*) Чаша Джема или Джемшида, на дне которой открывались все тайны земли, получила свое имя от древнего персидского царя Джема.
Страница 82–83: «Часы мудрости» и Поэтика
Диван в Тифлисе: Уроки превращаются в литературные собрания, где Мирза-Шаффи выступает как непререкаемый авторитет. Любое занятие начинается с самовосхваления — это часть его педагогического стиля.
Мудрость через красоту: Мирза объясняет, что его знания не из книг, а «считаны с глаз» Зулейхи. Для него любовь — единственный истинный источник познания.
Чаша Джемшида: Поэт сравнивает свою возлюбленную (и вдохновение от неё) с легендарным артефактом персидских мифов, который позволяет видеть скрытые тайны мира.
Стиль «Тонкого слова»: Он часто использует сложные арабские термины. Если ученики их не понимают, он называет это «изящным словом» и не спешит объяснять, заставляя их догадываться самостоятельно.
Страница 84
Мирза-Шаффи после каждого изречения говорил, мудрое оно или нет. Если у кого-то из нас промелькивала искра удачной мысли, он не упускал случая облечь её в рифмы, что всегда происходило в считанные минуты.
Так однажды один влюбленный в нашем кругу заметил: странно, мол, как человеческое сердце может долго оставаться окутанным ночью и не ведать о сокрытых в нем драгоценных сокровищах, пока женский глаз, подобно факелу, не осветит его, прогоняя тьму и вынося скрытое на свет.
Тотчас Мирза-Шаффи начал петь:
Тобой украшено сердце мое,
Как небо украшено солнцем —
Ты даришь ему сиянье, а без тебя
Во тьму ночную оно погружено.
Подобно тому, как мир всю красу
Таит, когда сумрак его окружает,
И только когда улыбнется солнце,
Являет всё то, что прекрасно в нем!
«Но, Мирза-Шаффи, — сказал влюбленный, — то, что ты поешь — это твоя песня! Моя доля в ней лишь в радости её слышать».
«Нет, — возразил мудрец из Гянджи, властелин звуков: —
Ты — создатель этой песни, Я лишь одеяние ей даю — Ты поставляешь чистый мрамор, Я лишь прикладываю руку мастера.
Страница 85
Ты даешь дух и мысль, С моей стороны — лишь мастерство — Даже там, где его недостает, безумством Я наполняю чашу до краев!»
Влюбленный — молодой турист, возвращавшийся из Персии, чье сердце затерялось на темных тропах локонов одной стройной грузинки, — был в полном восторге от поэтической находчивости мудреца из Гянджи.
«Мирза-Шаффи! — воскликнул он. — Что все певцы Запада перед тобой! Что ночной светильник перед солнцем, что пылинка перед пустыней!»
«К ним применимо, — ответил мудрец, согласно кивая головой, — к ним применимо то, что я однажды во время путешествия по Персии спел визирям Шаха».
— И что же ты спел, о Мирза? —
К Дивану визирей я должен был явиться,
Таков был приказ Шаха — «Мирза!
Теперь скажи, о том, что ты услышал,
Свое сужденье без утайки!»
Я молвил: «Я скажу вам, что я чувствую,
И тайны из того не сотворю —
Я слышу стук мельничных колес,
Но муки — не вижу никакой!»
Мне было любопытно узнать, насколько далеко продвинулся этот строго судящий мудрец в познании Запада, и я всяческими вопросами пытался выудить у него его знания об этом. Здесь я кратко привожу результат моих изысканий: ...
Страница 84–85: Соавторство и взгляд на Запад
Поэт как мастер-огранщик: Мирза-Шаффи высказывает глубокую мысль о творчестве: он не считает себя единственным автором. Ученик дает «мрамор» (идею, чувство), а поэт лишь придает ему форму («одеяние»).
Критика формализма («Мельница без муки»): Резкая критика визирей и, косвенно, западных ученых. Мирза слышит «стук колес» (много слов, правил, науки), но не видит «муки» (живой мысли, сути, души).
Превосходство Востока: В ответ на восхищение туриста-европейца Мирза-Шаффи утверждает, что западные певцы — это лишь ночные лампы по сравнению с солнцем его поэзии.
Страница 86
Чтобы попасть в страны Запада (Абендланд), нужно переплыть через черные воды или пройти через земли Московии. Живут ли дети Запада в шатрах или в скальных хижинах, ездят ли они на верблюдах, слонах, лошадях или ослах — Мирза не мог определить точно. Однако он точно знал, что они делятся на три больших племени: племя Немцев, племя Англичан и племя Французов.
На мой вопрос о том, чем эти три племени отличаются друг от друга, я получил ответ, что Немцы состоят сплошь из мулл и дильбилиров (знатоков языков), в то время как Англичяне производят превосходное сукно — при этом Мирза указал на свой синий кафтан — и изготавливают лучшие в мире бритвы. О племени Французов он знал лишь то, что они много смеются, болтают и особенно хорошо пахнут.
Западная этнология мудреца из Гянджи была чисто эмпирической. Все немцы из его знакомых изучали у него священные языки; из французов ему не попадалось иных образцов, кроме одного гофмейстера и пары мастеров париков, которые вполне соответствовали его описанию. Англичан же он знал только по их товарам, знаменитым во всей Азии, и он славил милость Аллаха за то, что Тот создал и таких чудаков, дабы мудрецы Востока не испытывали нужды в тонких одеждах для своих тел и в острых бритвах для очищения своих голов.
Об английских бритвах Мирза говорил с трогательным признанием; ибо он сам когда-то, в свои лучшие годы, владел парой таковых, и они были...
Примечание к контексту: Этот текст представляет собой характерный пример востоковедческой стилизации в немецкой литературе XIX века (вероятно, из произведений Фридриха Боденштедта о Мирзе Шафи Вазехе). Автор с иронией описывает представления восточного мудреца о европейских народах, основанные на его личном ограниченном опыте и торговых связях.
Основные мысли страницы:
Пути на Запад: Представления Мирзы-Шаффи о географии Европы ограничены двумя путями: морским («через черные воды») и сухопутным («через земли Московии»). Это подчеркивает оторванность его мира от западной реальности.
Три «племени» Европы: Вся сложность европейской цивилизации для мудреца сводится к трем группам: немцы, англичане и французы.
Эмпирический метод познания: Автор подчеркивает, что выводы Мирзы строятся исключительно на его личном опыте (эмпирике).
Немцы для него — ученые и лингвисты, так как именно они (как сам Боденштедт) приезжали к нему учиться.
Французы — легкомысленные и приятно пахнущие люди, судя по парикмахерам, которых он встречал.
Англичане — это прежде всего создатели качественных товаров.
Потребительское отношение к прогрессу: Мирза-Шаффи видит божественное провидение в том, что англичане созданы для комфорта восточных мудрецов. Он ценит британские бритвы и сукно, воспринимая их как дар Аллаха, облегчающий жизнь поэта.
Культурная ирония: Боденштедт мастерски показывает «перевернутый» взгляд: если европейцы того времени изучали Восток как нечто экзотическое, то здесь восточный человек так же поверхностно и стереотипно классифицирует европейцев.
Страница 87
«...и были они так остры, что ими можно было бы срезать грехи с души, если бы те сидели на коже. К сожалению, они были украдены у него во время путешествия в Тебриз, и с тех пор он не мог найти им достойной замены.
Что касается духовной жизни этих народов, то Мирза-Шаффи полагал, что Аллах, в Своей неисповедимой мудрости, лишил их истинной веры, дабы они могли полностью сосредоточиться на изготовлении полезных вещей.
„Немцы“, — говорил он, — „читают так много книг, что у них не остается времени для раздумий. Англичане так много работают, что у них не остается времени для молитвы. А Французы так много говорят, что у них не остается времени для истины“.
На моё замечание, что именно книги и наука ведут к истине, он ответил с улыбкой: „Истина — это не то, что можно найти в чернилах. Ты когда-нибудь видел, чтобы роза расцвела от того, что на неё вылили ведро краски? Нет, она растет из света и земли. Так и мудрость: она должна расти из жизни, а ваши книги лишь прикрывают её пылью“.
Европейские города он представлял себе как огромные мастерские, где люди, подобно муравьям, вечно что-то строят и ломают, никогда не находя времени, чтобы просто посидеть в тени дерева с чашей вина и добрым другом».
Основные мысли страницы 87:
Материальное vs Духовное: Мирза-Шаффи находит логическое объяснение техническому превосходству Запада. Он считает, что европейцы «обменяли» свою духовность на умение создавать вещи (бритвы, сукно).
Критика европейского образа жизни:
Немцы: Избыток чтения убивает самостоятельное мышление.
Англичане: Трудоголизм не оставляет места для связи с Богом.
Французы: Болтливость подменяет суть и истину.
Метафора Розы: Поэт блестяще аргументирует превосходство опыта над теорией. Истина для него — органический процесс («свет и земля»), а книги — лишь искусственная «краска», которая не дает жизни.
Город как муравейник: Мирза противопоставляет западную суету восточному созерцательному покою. Для него смысл жизни заключается в «бытии» (вино, друг, тень дерева), а не в бесконечном «строительстве и разрушении».
Глава седьмая.
История о языке и чума.
(Интермедия)
На следующее утро я сидел со своим другом врачом — тем самым, что излечил меня от моих ран — в моей комнате на софе; мы уютно курили ароматный табак из Мингрелии и болтали о Германии и домашних воспоминаниях. Доктор Х., хотя и состоял на русской службе в чине обер-штабс-врача, был честным немцем, которого судьба пятнадцать лет назад изгнала из родины из-за одного вольнодумного сочинения, которое сегодня, пожалуй, могло бы быть напечатано даже в Вене, не доставив автору больших неприятностей.
Наш разговор был прерван стуком в дверь. Я отворил, и вошел худощавый, гибкий татарский юноша.
После того как он трижды повторил обычное местное приветствие, мимоходом касаясь правой рукой груди и лба — что должно означать: здесь мое сердце, здесь мой разум, и то и другое я кладу к твоим ногам! — он поклонился мне почти до самой земли, а затем, робко взглянув на меня, спросил: не я ли тот Алим из Френксистана (страны франков/европейцев), который...
Краткое пояснение: Это начало новой главы, где автор описывает свой быт на Кавказе. Упоминание «вольнодумного сочинения», которое теперь могли бы напечатать даже в Вене (известной своей жесткой цензурой в те времена), — это ироничное замечание о политическом климате Европы того периода. Термин «Алим» означает ученого человека, знатока.
Основные мысли страницы
Немецкая диаспора на Кавказе: Автор знакомит нас со своим другом, доктором Х. Это типичный образ образованного европейца на русской службе. Несмотря на высокий чин (обер-штабс-врач), он сохраняет «немецкую честность» и ностальгию по родине.
Ирония над европейской цензурой: Замечание о «вольнодумном сочинении», которое 15 лет назад привело к изгнанию, а теперь допустимо даже в консервативной Вене, — это тонкий политический комментарий Боденштедта. Он подчеркивает абсурдность политических преследований и то, как быстро меняются границы «дозволенного» в Европе.
Восточный этикет: Описание приветствия татарского юноши («сердце и разум к твоим ногам») — важная деталь, подчеркивающая глубокий символизм и ритуальность восточного общения, которая так контрастирует с прямолинейностью немцев.
Репутация автора: Появление юноши, ищущего «Алима из Френксистана», показывает, что автор уже приобрел в местном обществе статус ученого человека. Это подготавливает почву для завязки нового сюжета или встречи, которая послужит темой для «Истории о языке».
Заметки по контексту: Мингрельский табак, софа и неспешная беседа создают атмосферу восточного покоя (кейфа), который автор так ценил в своем кавказском быту.
Тысяча и один день на Востоке проект перевода с не
© Copyright: Эрих Эрлэнбах, 2026
Свидетельство о публикации №226031801097
Свидетельство о публикации №226031801097
Рецензии