Жильцы плинтуса. Глава 7. Сирень

Она приехала утром. Или днём — Вадик уже снова различал время, но эта путаница осталась с ним навсегда. Солнце стояло высоко, когда такси остановилось у обшарпанной пятиэтажки. Женщина вышла, зажмурилась от яркого света, поправила очки и посмотрела на дом.

Тот самый. Не изменился. Только облез ещё сильнее.

Она открыла багажник, достала небольшой чемодан и пошла к подъезду. Ключи от квартиры отца всё ещё хранились в кошельке — тридцать лет, с того самого дня, как она уехала в Германию.

Ирония судьбы: она приехала продавать квартиру, в которой не была три десятилетия.

В подъезде пахло кошками и сыростью. Лифт не работал. Она пошла пешком на четвёртый этаж, считая ступеньки. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать — когда-то в детстве она их пересчитывала.

Дверь была опечатана. Жёлтая бумажка с печатью — «муниципалитет». Она долго смотрела на неё, потом достала телефон, набрала номер.

— Алло, это Анна Кольцова, дочь Николая Кольцова. Я приехала по поводу наследства. Да, спасибо, я подожду.

Через час приехал участковый. Молодой, сонный, равнодушный.

— Дочь, говорите? — он смотрел на её паспорт, потом на неё. — Документы есть?

— Есть. А где отец?

Участковый вздохнул, снял фуражку, почесал затылок.

— Так это... полгода назад нашли. В квартире. Давно, видимо, лежал. Участковый тогда ещё составлял протокол, сейчас уже не помню подробностей.

— Как нашли? — голос Анны дрогнул. — Он же звонил мне. Год назад звонил. Сказал, что всё хорошо.

— Звонил, может, — пожал плечами участковый. — А лежал уже холодный. Соседи запах почувствовали. Вы уж простите.

Она молчала. Смотрела на дверь.

— Вскрытие показало — сердце. Давно, видно, болел. А вы не знали?

— Не знала, — тихо ответила Анна. — Он говорил, что всё хорошо. Всегда говорил, что всё хорошо.

Участковый снял печать, открыл дверь, отдал ключи.

— Тут вещи остались. Мебель. Документы кое-какие. Опись составляли, всё цело. Разбирайтесь.

И ушёл.

Анна вошла в квартиру. Запах — спёртый, пыльный, чужой. Всё было покрыто слоем грязи. На кухне — гора немытой посуды. В комнате — чертёжная доска, стопки пожелтевших бумаг.

Она прошла в спальню. Кровать не застелена. На тумбочке — фотография. Мама. Молодая, красивая, в белом платье, на фоне кустов сирени.

Анна взяла фото, села на пол и заплакала.

---

Вадик в это время сидел в кафе через дорогу. Он приходил сюда каждое утро — пил кофе, смотрел на людей, привыкал быть среди них. Работу он нашёл через месяц после того, как ушёл из дома. Простую, незамысловатую — грузчиком в магазин. Но это была работа. Люди поначалу косились на его усы (он так и не сбрил их, привык), но потом перестали замечать.

Всё было почти хорошо.

Почти.

Потому что иногда по ночам он просыпался от тишины. Оттого, что никто не шуршит под ухом. И тогда ему хотелось вернуться. Туда, в темноту, к своим. К тем, кто не предаст.

Но он не возвращался. Держался.

Сегодня он пил кофе и смотрел в окно. И вдруг увидел её. Женщина вышла из его подъезда — да, из того самого, где он прожил столько лет, где под плинтусом остались они. Женщина была незнакомая, но что-то в ней показалось Вадику знакомым.

Она села на лавочку, достала сигарету, закурила. И заплакала.

Вадик допил кофе, вышел из кафе, подошёл.

— Вам помочь?

Она подняла голову. Глаза красные, заплаканные, но красивые. Вадик вдруг вспомнил Колю: «Если встретишь женщину, которая пахнет сиренью...»

— Я здесь жил раньше, — сказал он. — В этом доме. В сорок пятой квартире.

— А я в сорок второй, — ответила она. — Только давно. В детстве.

Вадик сел рядом.

— Кого-то ищете?

— Отца, — сказала она. — Он умер. Полгода назад. А я только узнала.

— Фамилия?

— Кольцов. Николай Кольцов.

У Вадика перехватило дыхание.

— Коля, — прошептал он.

— Вы его знали?

Он смотрел на неё и видел Колю. Те же глаза, только живые. Те же скулы, только не покрытые панцирем. Та же боль, только человеческая.

— Знал, — сказал Вадик. — Он... он мне помог. Очень помог.

— Чем?

— Объяснил, что можно вылезти. Что не надо лежать.

Анна смотрела на него непонимающе. Вадик вдруг понял, что говорит о странных вещах. О тараканах, о плинтусе, о щели. Как это объяснить нормальному человеку?

— Он был хороший человек, — сказал он просто. — Очень хороший. И он вас любил. Всё время говорил.

— Говорил? — удивилась Анна. — Вы с ним общались?

— Да, — кивнул Вадик. — Перед самым... ну, перед его уходом. Он просил кое-что передать.

— Что?

— Если встречу женщину, которая пахнет сиренью, сказать: «Коля жив».

Анна замерла. Сигарета выпала из рук.

— Сирень, — повторила она. — Мама всегда сажала сирень. Он ненавидел этот запах. Говорил, что голова болит.

— А под конец, — тихо сказал Вадик, — вспоминал. И плакал.

Анна молчала долго. Потом достала платок, вытерла слёзы.

— Вы кто? — спросила она. — Вы вообще кто?

— Вадик, — ответил он. — Сосед. Сорок пятая квартира.

— Я вас не помню.

— Меня долго не было. Я... уезжал.

— И где были?

Вадик посмотрел на дом. На окна своей бывшей квартиры. Там, за стеной, под плинтусом, шуршат они. Ждут новых. Или старых.

— В командировке, — сказал он. — Долгой. Но теперь вернулся.

Они сидели на лавочке и молчали. Солнце поднималось выше, грело спины, плавило остатки страха.

— Хотите, покажу, где он жил? — спросила Анна.

— Я знаю, — ответил Вадик. — Но давайте зайдём.

Они поднялись на четвёртый этаж. Анна открыла дверь ключом, и они вошли.

Вадик впервые был в квартире Коли. Всё здесь было другим, не таким, как у него. Чище, аккуратнее, несмотря на запустение. На стенах — чертежи, фотографии, грамоты. На полке — книги по архитектуре.

— Он был инженером, — сказала Анна. — Лучшим в городе. А потом всё рухнуло.

— Знаю, — кивнул Вадик. — Он рассказывал.

— Рассказывал? Вы часто виделись?

Вадик замялся. Как объяснить, что они виделись в щели? Что Коля был тараканом с обломанными усами?

— Перед самым концом, — уклончиво ответил он. — Мы много говорили.

Он прошёл на кухню. Посмотрел на плинтус. Тот же, что везде. Серая планка, щель, темнота.

— Здесь можно? — спросил он.

— Где?

— Посидеть. У стены.

Анна пожала плечами. Вадик сел на пол, прижался щекой к плинтусу. Закрыл глаза.

— Ты здесь? — прошептал он. — Коля, ты здесь?

Тишина. Только шорох — далёкий, едва слышный.

— Спасибо, — сказал Вадик. — Я встретил. Я передал.

Шорох стал громче. Будто ответ.

— Что вы делаете? — удивлённо спросила Анна.

Вадик открыл глаза, поднялся.

— Прощаюсь, — сказал он. — С вашим отцом.

— Он же умер.

— Для кого-то умер. А для кого-то — жив. В щели, под плинтусом. Там, где тепло и тихо.

Анна смотрела на него как на сумасшедшего. Но в глазах её было что-то ещё. Надежда. На то, что отец не просто исчез, а остался. Хоть где-то.

— Вы верите в это? — спросила она.

— Я это знаю, — ответил Вадик. — Я сам там был.

Он вышел из квартиры. Анна осталась стоять посреди комнаты, глядя на плинтус.

---

Через час она спустилась во двор. Вадик сидел на той же лавочке, курил.

— Вы не врёте? — спросила она, садясь рядом.

— Нет.

— Расскажите.

И он рассказал. Всё. Про падение, про жильцов, про старого с надломленным усом, про молодую шуструю, про то, как они учили его ползать и не бояться темноты. Про Колю, который появился из ниоткуда и сказал: «Выходи, пока не поздно».

Анна слушала молча. Иногда качала головой, иногда закрывала глаза.

— И вы поверили? — спросила она, когда он закончил.

— Я поверил. И вышел. А Коля остался.

— Почему?

— Потому что уже не мог. Слишком долго был там. Слишком много лет. Он стал почти тараканом.

Анна заплакала. Но уже не от горя — от облегчения.

— Значит, он не один был? — спросила она. — Всё это время?

— Не один, — подтвердил Вадик. — Сначала я, потом другие. И они всегда рядом. Под плинтусом.

— А вы? Вы теперь где?

— Я здесь, — улыбнулся Вадик. — Учусь быть человеком. Тяжело, но получается.

Анна посмотрела на него. На его усы, на странный блеск в глазах, на руки, которые всё ещё дрожали, когда он говорил о темноте.

— Можно я иногда буду приходить? — спросила она. — Посидеть на лавочке. Поговорить. Об отце.

— Можно, — ответил Вадик. — Я теперь всегда здесь. Кофе через дорогу пью. Если захотите — присоединяйтесь.

Она кивнула и ушла. А Вадик остался сидеть на лавочке, глядя на окна четвёртого этажа.

Вечером он снова зашёл в тот подъезд. Поднялся на свой этаж, открыл дверь. В квартире пахло пылью и запустением. Он прошёл на кухню, лёг на пол, прижался щекой к плинтусу.

— Я вернулся, — сказал он. — Ненадолго.

Из щели высунулся старый с надломленным усом.

— Живой, — констатировал он.

— Живой, — подтвердил Вадик.

— Ну и ладно. А мы уж думали — забыл.

— Не забыл. И не забуду.

— А кто с тобой был? — спросил старый. — Женщина. Пахнет цветами.

— Дочь Коли. Я ей передал.

Старый замолчал, пошевелил усами.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Коля бы обрадовался.

— А он... он где?

— Тут, — старый кивнул в темноту. — В самой глубине. Лежит, не шевелится. Но мы его не трогаем. Пусть.

Вадик достал из кармана хлеб, раскрошил у щели.

— Держите. Гостинец.

Жильцы зашуршали, забегали. Молодая, шустрая, вылезла первой, схватила кусок и скрылась.

— Хороший ты, Вадик, — сказал старый. — Хоть и человек.

— Я теперь и человек, и ваш, — ответил Вадик. — Двойное гражданство.

Старый усмехнулся (насколько может усмехаться таракан) и скрылся в щели.

Вадик полежал ещё немного, слушая шорох. Потом встал, отряхнулся и вышел.

На улице было темно. Горели фонари, гудели машины, где-то играла музыка. Жизнь шла своим чередом.

Он посмотрел на окна четвёртого этажа. Там горел свет. Анна осталась в квартире отца. Разбирала вещи, плакала, вспоминала.

— Коля жив, — прошептал Вадик. — Я передал.

Ветер донёс запах сирени. Откуда-то издалека, будто из другого времени.

Вадик улыбнулся и пошёл домой. К себе. В свою новую жизнь, где было место и кофе по утрам, и работе, и людям. И где всегда, в самой глубине памяти, шуршали они.

Жильцы плинтуса.

Которые однажды спасли ему жизнь.

---

Продолжение следует...