Мужское самоутверждение Часть восьмая

Люда

Я позвонил ей и предложил ей прийти ко мне.
- Зачем? – спросила она строго.
- Пообщаемся.
- Сценарий уже известен.
Ее тон был отчужденным, непреклонным, но я знал, что в ней происходит внутренняя борьба, и, если проявить настойчивость и при этом дать ей возможность сохранить свое лицо, она пойдет на компромисс.
- Нет, сегодня я внесу в него новый элемент, - сказал я, придавая голосу загадочную интригующую окраску.
- Какой элемент? – заинтересовалась она.
- Не буду говорить. Я хочу сделать тебе сюрприз.
В действительности, я еще и сам не знал, как обострить  сюжет нашего романа.  Но я не сомневался, что за оставшееся до вечера время что-нибудь придумаю.
Я понимал, что Люду раздражает не столько однообразие  времяпрепровождения,  сколько неопределенность наших отношений.  Ей пора  замуж, а я не спешу делать ей предложение. Она приходила в отчаяние и время от времени (вероятно, под влиянием мачехи) устраивала бунт, отказываясь со мной встречаться.
Договорились встретиться в семь.
Она принесла пачку вафлей. Я поставил на стол тарелку с черной смородиной, купленной на рынке.
После чаепития мы пришли в спальню. Она наотрез отказалась от орального секса.
- Мне всегда это не нравилось, - заявила она.
Я   усомнился в ее искренности, но  она стояла на своем, и мне пришлось пойти на компромисс:
- Хорошо, давай в попку.
- В шейку, в ушко, в попку, - произнесла она с иронией. – Нет, хватит!
  Мне стало досадно. Я намекнул ей, что ее поведение толкает меня на решительные действия. Она осталась спокойна. Мне показалось, что внутренне она уже готова к разрыву. Проводив ее до дома, я сказал ей голосом, полным драматизма:
- Будь счастлива. Я желаю тебе всяческого добра.
В свою очередь она тоже пожелала мне счастья и добра.  Хотя мы ни слова не сказали о разрыве отношений,  мы  понимали, что расстаемся навсегда.
Мне казалось, что я перешел свой Рубикон, но на следующий день мне стало так одиноко, что я решил перенести окончательный разрыв с Людой на более позднее время.
Я набрал номер ее телефона.
- Нет, не могу, - строго сказала она. – Мы с Таней идем в кино.
Я спросил, какой фильм они собираются смотреть. Она назвала. Это был примитивный фильм (я знал о нем от Игоря).
- Хотел вам компанию составить, - произнес я. – Но не могу. Не вынесу скуки. Приходите лучше с Татьяной ко мне.
- А что ты можешь нам предложить? - заинтересовалась она.
- Бутылку хорошего портвейна.
- А что еще?
- Попоем песни, потанцуем.
Колебания Люды были непродолжительными.
- Хорошо. Я сейчас позвоню Тане. Позвони мне минут через двадцать. Я тебе скажу окончательное решение.
Через двадцать минут Люда сказала:
- Придем. К семи часам, - и добавила приглушенным голосом, будто сообщала какую-то важную тайну: - Ты не встречай нас в домашней одежде. Надень серые брюки. Волосы вымой.
- Не беспокойся, - сказал я с достоинством. – У меня есть новые джинсы, футболка и шампунь. Таня будет потрясена моей внешностью.
Горох высокого смеха посыпался на мою барабанную перепонку. Мы простились. Трубка повисла на крючке. «Когда это у меня волосы были грязными? – подумал я недовольно. – Я же через день их с шампунем мою». Правда, надо признать, что одежонка моя порядком износилась. Люда не раз (вполне справедливо) говорила мне, что мои черные брюки пришли в негодность, что рубашки мои истерлись.
Люда и Таня проявили пунктуальность: они появились ровно в семь. В новых польских джинсах, в черной венгерской футболке я был похож на лондонского денди. Когда Люда меня увидела, на лице у нее появилось радостное удивление. Женщины  тоже произвели на меня  хорошее впечатление. Люда в новой синей блузке выглядела женственной и изящной. Таня тоже показалась мне привлекательной женщиной (правда, разница в росте  - она была на две головы выше меня - погасила у нас всякий сексуальный интерес друг к другу).
Люду изумила чистота в квартире.
- Ведь может, когда захочет, - сказала она обо мне Татьяне, будто меня не было в комнате.
- Люда, твой комплимент  меня компрометирует. Если эту обстановку можно назвать порядком, то как у меня бывает в квартире во время беспорядка. Что подумает Таня! -  проговорил я, потупив взгляд.
Закуска у меня не была приготовлена, так как мытье полов отняло у меня уйму времени и энергии. Я нашел выход из положения.
- У меня правило есть. Я сам угощение не готовлю, - заявил я женщинам. – Я поручаю это гостям. Это позволяет мне одним выстрелом убить  двух зайцев. Сам я освобождаюсь от рутины, а гости получают возможность проявить свои кулинарные таланты.   
Женщины разволновались.
- Ну давай, что там у тебя есть? - буркнула Люда.
- Вообще-то продуктов у меня немного, - признался я. – Надеюсь, вы поели, когда собирались ко мне в гости?
Люда смутилась, хихикнула:
- А пригласил нас в гости, - проговорила она укоризненно.
Я достал из холодильника кусок останкинской колбасы, яйца, капусту, морковку.
- Яиц много, - успокоил  я женщин. – Яичницу я беру на себя.
Люда взялась за приготовление салата.
- Доска есть, - сказал я, положив на стол разделочную доску.
- Когда-то из-за доски была такая история, - обратился я к Татьяне, ища в ней сочувствия. – Нужно было отрезать лишь два кусочка хлеба. Люда потребовала доску. Без доски она не соглашалась резать хлеб. Мне пришлось перерыть полдома, чтобы найти доску. Как вспомню, так до сих пор волосы дыбом встают.
Люда хихикнула, но Татьяна не проявила мне сочувствия.
Нож оказался тупой. Женщины потребовали, чтобы я его наточил. Точило как в воду кануло. Я предложил порезать сам. Хлеб был мягкий, поэтому куски получались неровными.
- Ну и порезал, - презрительно произнесла Татьяна. - Кто ж так режет. Нож наточи!
Ее лицо побагровело от возмущения и гнева.
- Вы аристократки до мозга костей, - сказал я,  –  а я люблю простых девчонок.
Я говорил правду, надеясь, что женщины воспримут мои слова как шутку.
Мои надежды не оправдались. Моя фраза до глубины души оскорбила женщин.
Суета, крик женщин, граничащий с истерикой, нарушили мое психическое равновесие. Я был близок к тому, чтобы закричать: «Уходите отсюда! Мне такие женщины не нужны». Но я взял себя в руки. Я понимал, что отчасти и сам виноват: я сам предложил им проявить кулинарный талант, вот они и старались,  чтобы в грязь лицом не ударить.
  Разместились за столом на кухне. Мы с Людой пили портвейн, Таня предпочла водку. Она выпила рюмку до дна и больше пить не стала. Портвейн был вкусный, и я пил рюмку за рюмкой.  Люда пила вино маленькими глоточками.  Хмель снял раздражение.
- Когда я общаюсь с Людой за столом, я стараюсь поскорее выпить. Алкоголь делает меня добрее. Пьяный я всегда добрый, - бахвалился я.
- Ты хорошо нас встретил, - сказала Люда. – Это ты на баяне играл, когда мы к дому подходили?
- А что слышно было?  Да, я. Это я репетировал.
Люда захихикала, и я догадался, что  предстоящий концерт не вдохновляет ее.
Щеки Татьяны раскраснелись от водки. Алкоголь развязал ей язык. Она камня на камне не оставила от нашего института. Ее слова содержали долю истины: квалификация большинства преподавателей невысока, Казакова примитивна, Давыденко читает лекции с пожелтевших от времени листов. Но она говорила не только о конкретных личностях, но и обо всех сразу. Я почувствовал себя задетым и решил дать ей отпор. Лучший способ защиты – нападение.
- А школа намного лучше института? – спросил я. – Квалификация учителей намного выше? Совершенна ли программа?  Изучение русского языка – и в школе, и в вузе - оторвано от речевой практики.
Глаза  Татьяны выразили согласие.
Она предалась воспоминаниям об альма-матер. В студенческие годы ей больше всего досталось от Корнеевой, которая сразу невзлюбила ее.  Историческую грамматику, диалектологию, которые та вела, Тане пришлось сдавать комиссии.
- Теперь часто встречаю ее на улице, - сказала Таня. – Занимается коммерцией. Торгует. Одета довольно прилично.
- Так у нее вроде бы крыша поехала, - вспомнил я.
- Наверно, поправилась.
- Ваши студенты ничего не знают, - заявила Татьяна. – К нам приходили узбеки. Ничего не знают.
- Слава богу, я работаю только на русском отделении, - сказал я миролюбиво, - и за узбеков ответственности не несу.
Алкоголь сделал нас покладистыми и добрыми. Раздражение улетучилось после первой рюмки.
Вилка Татьяны  впилась в кусок яичницы, от нее отлетели капли масла и попали ей на платье. Начался настоящий переполох.
- Масло попало! – взволнованно проговорила Таня, бросая вилку.
- Солью скорее посыпь! – закричала Люда в исступлении.
У меня возникло ощущение, будто начался пожар.
Когда соль покрыла масляные пятна, разговор возобновился.
Люда пожаловалась на жизнь: уже полтора месяца оба сына ее мачехи вместе с женами и детьми  живут у них в гостях, и хотя она отстояла свою комнату и продолжала жить в ней одна, но все равно ей приходится нелегко. Мы посочувствовали ей.
Закончив трапезу, мы перешли в другую комнату, чтобы потанцевать.
Медленной музыки у меня было много, но ритмичных песен – раз два и обчелся.
Татьяна предложила поставить песню «Билет на Копенгаген». Буйнов пел невыносимо нудно. Танцевать было невозможно. Люда заявила, что эта песня ей не нравится. На лице Тани отразилось сильное смущение. Я снял пластинку. Песня «Эскимос и папуас» в исполнении «На-На» пришлась нам по душе: мы носились по комнате с бешеной скоростью и энергией. Мы не пропускали и медленных танцев: я по очереди танцевал то с одной, то с другой женщиной.
Пришла усталость. Я раздал женщинам листы с текстами песен, взял баян. Спели «Зорьку ясную», «То не ветер ветку клонит» и другие. Я предложил спеть «Огней так много золотых».
- Давай споем, - согласилась Люда, и на ее лице мелькнула смущенная улыбка.
- Парней так много холостых, а я люблю женатого», - выразительно выводила  она своим высоким голосом.
В половине двенадцатого наша встреча закончилась. Проводив Таню до дома, мы с Людой, не сговариваясь, пошли в парк. Густые кусты надежно укрыли нас от посторонних глаз. Мы слились в страстном поцелуе…
……………………………………………………………………
Мы сели на скамейку отдохнуть: после танцев и упражнений в парке пришла усталость.
- Я хоть и чувствительная, но для меня секс не главное,  - сказала моя подруга. – Для меня главное – дружба. Ты читал книги Рюрикова о любви? Он пишет, что для мужчин любовь – это страсть, а для женщин – нежность. И он прав. Хотя он пишет, что бывает и наоборот. Один мужчина проявлял к своей женщине нежность – потому что отношения у них начинались как дружба. А женщина испытывала страсть.

Она пришла ко мне через два дня. У нее было подавленное настроение
- Выпить хочешь? – спросил я.
- А у тебя есть? – встрепенулась она.
В холодильнике стояло полбутылки водки, но водку она не пила. Портвейна у меня осталось мало, так как накануне мы выпили с Эльвирой почти всю бутылку.
Я наполнил ей рюмку. В бутылке еще немного осталось.
- А тебе? – спросила она.
- Я не хочу.  Пока пить не буду. А то сопьюсь.
- С месяц?
- Да нет. Хотя бы неделю продержаться.
Она по обыкновению пила вино маленькими глотками.
Я спросил, хочет ли она есть, и предложил нажарить яичницы, но она решительно отказалась от еды.
Я поставил на стол большую тарелку с черной смородиной, и  мы стали насыщаться витаминами. Она сказала, что ее сводные братья, наконец, уехали; правда, один из братьев оставил двух детей – девочку-четвероклассницу и четырехлетнего малыша.
- Тебе легче стало?
- Конечно легче.
- А дети не мешают?
- Нет. С ними даже интересно. Правда, мальчика заласкали. Он садится ко мне на колени и говорит: «Люда, давай ты будешь моей мамой, поцелуй меня, погладь. – На ее лице появилась смущенная улыбка.
Из меня полезла педагогическая эрудиция:
- Ничего страшного. Это естественное поведение ребенка. Маленькие дети нуждаются в прикосновениях. Физический контакт – необходимое условие нормального развития.
- Да, но он целует в шею. – Краска стыда покрыла лицо моей гостьи.
- На тебя это действует возбуждающе?
- Да.
- Не смущайся. Это естественная реакция. Я читал такое: у некоторых женщин  такой чувствительный сосок, что когда младенец сосет молоко, она может даже испытать оргазм.
В глазах Люды застыло изумление. Как у всех чрезмерно эмоциональных людей, внутреннее состояние отчетливо отражалось у нее на лице.
Ее рюмка опустела.
- Еще хочешь? – спросил я.
- А есть?
- Есть водка.
- Нет, ты же знаешь…
Я выплеснул  в ее рюмку остатки вина, жалея, что накануне выпил почти всю бутылку. «Надо выпивать не всю бутылку сразу, а рюмку – две, - думал я,  -  а затем  закупоривать бутылку до следующего раза».
Раздался звонок в дверь. Я открыл дверь и увидел  Ивана Михайловича, своего добрейшего соседа.
- Деньги собирают, - сказал он. – На втором этаже мужчину зарезали.
- По сколько?
- Кто сколько может.
Я закрыл дверь, вернулся к Люде, рассказал ей о происшествии и попросил совета:
- Как ты думаешь, сколько дать? Рублей десять хватит?
Она ничего не могла мне посоветовать.
- Дам пятнадцать, - решил я. – Что такое десять рублей по нашим временам!
Иван Михайлович тоже вынес пятнадцать рублей.
- Как он погиб? – спросил я у женщин, собиравших пожертвования. – Прямо у нас в подъезде?
- Нет. Он в командировку поехал. Он шофер. Там его и зарезали.
Это сообщение меня немного успокоило.
- Сколько лет ему было? – поинтересовался я.
- Тридцать три.
Я вернулся к Люде и, сообщив ей новости,  предался воспоминаниям о  потрясшей меня когда-то смерти Сереги Усманова, моего бывшего однокурсника.   
Мы перешли в спальню. Зная, как она дорожит своими вещами, я аккуратно повесил ее юбку и блузку на спинку стула, но трусики, увлекшись ласками, небрежно бросил на соседнюю кровать. Наказание последовало незамедлительно.
- Ну как ты бросаешь! – пробрюзжала она.
Оправдываться, спорить было опасно. Я быстро встал и повесил трусики рядом с блузкой.
Я вернулся к ней. Ее язычок мгновенно проник в мой рот, и из ее груди исторглись громкие стоны. Я знал, что мне не удастся овладеть ею. Она упряма. Кроме того, она находилась под влиянием своих родителей (особенно прагматичной мачехи), которых она посвящала в перипетии наших отношений.  Более того, я, как человек порядочный, и сам не хотел сближения, которое бы наложило на меня определенные обязательства. Но любовная игра полностью захватила меня.
- Я люблю тебя, - прошептал я (кажется, в первый раз я признавался ей в любви).
Я не лгал. В те минуты она вызывала у меня одновременно нежность и страсть. В последнее время наметились некоторые изменения моего отношения к ней. Я начал привыкать к ней, она вызывала у меня жалость и сострадание.
- А ты меня любишь? – спросил я.
- Ты мне нравишься.
- Нет, ты скажи, что любишь, - сказал я, наслаждаясь игрой. – Ты можешь меня обмануть.  Я не возражаю. Скажи: «Люблю!»
- Ты мне нравишься! – упрямо повторила она.
- Хорошо, - прошептал я. – Скажи просто: «люблю». Не адресуй слово мне, просто произнеси.
Как ребенка учат ходить, так и я учил свою подругу  выражать свои чувства. Пусть сначала научится произносить слово, а потом оно приобретет над ней магическую силу. Может, и вправду полюбит.
- Люблю, - повторила Люда.
- Очень хорошо. Ты делаешь успехи. А теперь скажи: «тебя люблю».
Она молчала.
- Ты не в мой адрес  говоришь, ты просто произносишь, - подбадривал я ее.
- Хватит! - взвинтилась она. – Не знаю, что ты сегодня задумал.
«На сегодня хватит, - решил я. – В следующий раз  продолжим занятия аутотренингом».
И все же мне было досадно. Я не мог понять логику ее поведения: с одной стороны, она хотела выйти за меня замуж, но, с другой стороны, честно говорила, что меня не любит. Какой же уважающий себя мужчина женится на женщине, которая к нему равнодушна!
- Меня недавно один мужчина приглашал на свидание. Чистый. Разведен. А я отказалась, - сказала она. – Думаю: у меня же есть Коля.
Мне стало неловко. Я не хотел, чтобы из-за меня женщина потеряла шанс выйти замуж и обрести счастье.
- А кто он такой? – спросил я. – Где ты с ним познакомилась?
- В институте. Меня познакомили.
Мы легли на кровать...
 Ее тело  извивалось подо мной, руки впивались в мой зад. У меня возникло ощущение, что это настоящий секс.
- Еще! Еще! – шепотом кричала она. Ее лицо было искажено гримасой наслаждения.
   Она побежала в ванную, а я поменял простыню, включил телевизор и лег на постель, чтобы послушать новости.
Вернувшись из ванной, она легла рядом со мной.
- Выключи телевизор! –  потребовала она категоричным тоном.
Меня покоробила ее безапелляционность, но я не стал с нею спорить, нажал на кнопку, и экран погас.
Я привстал на локоть,  посмотрел на нее. Ее фигура, ее тело привели меня в восхищение.
- Ты похожа на Венеру Милосскую. Вот отсюда и до сюда… - Я показал сначала на шею, а затем на конец ног. – Твое тело – шедевр природы.
- А выше? – спросила она, и в голосе у нее соединились и радость, и обида.
- Лицо симпатичное, милое. Но  не шедевр.  Не обижайся. Я не могу врать.
- А у тебя красивый ребенок? – спросила она.
- Трудно сказать. Почему это тебя интересует? Красивые ли у меня получаются дети?
- Да.
- Думаю, симпатичный.
Я вспомнил своих сыновей, и гордость за них и за себя переполнила мою грудь. Мне захотелось показать ей фотографии своих детей, но я сдержался. О существовании Саши, о моем первом браке вообще она ничего не знала. Она считала, что Ксюша – моя первая жена. «Интересно, какой будет ее реакция, когда она узнает, что я уже женат второй раз? – думал я. – А ведь рано или поздно свет на мое прошлое прольется. Шила в мешке не утаишь».
Правду обо мне могла знать ее подруга Таня, с которой мы в течение двух лет одновременно учились на одном и том же факультете, но меня спасло то, что, будучи человеком скромным и неброским, в студенческие годы я не попал в поле ее зрения.   
   Мы снова легли в постель. Она  визжала,  стонала, но опыту я знал, что причина визга не боль, а эротическое наслаждение.
- Какой ты замечательный! – сказала она.
Ее коронная похвала наполнила мою грудь гордостью. «Да, я умею, - самонадеянно подумал я. – Ты еще будешь гоняться за мною».
- Я не буду твоей любовницей, - упрямо проговорила она, когда мое тело прижалось к ее телу.
- Нет, будешь! – сказал я, дразня ее.
- Не буду, не буду, - повторяла она, как ребенок.
- Почему? Чем плохо быть любовницей?  Любовница котируется выше, чем жена.
- Не заговаривай мне зубы.
- А ведь когда-то  ты готова была стать моею. Помнишь?
- Не помню.
- Это была наша последняя зимняя встреча.
- В последнюю встречу  я приносила тебе блинчики. На 23-е  февраля.  Я потом думала: «Хоть бы ты подавился этими блинчиками».
- Вот она женская логика, - сказал я. – «Подавился блинчиками». Как же я мог ими подавиться, если я благополучно съел их у тебя на глазах?
- Ты меня даже с восьмым мартом не поздравил, - упрекнула она.
Меня стали мучить угрызения совести: «Она подарила мне «Консул», дорогой одеколон,  рублей двести стоит, а я в ответ ничего не подарил, хотя  я ведь не какой-нибудь Жигало». Первым моим желанием было поскорее компенсировать ее расходы.
- А когда у тебя день рождения? – спросил я.
- В августе.
«Слава богу, что не в июле, - возликовало мое эго. – Может, в августе кого-нибудь из нас не будет в городе. Денег на подарок у меня все равно нет. Мне бы до октября дотянуть, до зарплаты».
Я вспомнил, что отдаться мне Люда хотела не в последнюю встречу, а чуть раньше, в январе, когда борьба за квартиру шла к победному концу.  В феврале же она заявила, что мы сблизимся с нею только после свадьбы.
- Ты обо всем рассказываешь своему отцу? – спросил я.
- Да.
- Что ты ему сказала сегодня, когда уходила?
- Я сказала, что пошла к Коле. Папа мой - добрый, удивительно добрый.
- Ты, наверно, в маму пошла, - не удержался я от злой шутки.
- Я злая, - согласилась она.
«Злая, упрямая, деспотичная, - добавил я мысленно.  – И это хорошо. Будь ты доброй и податливой,  я бы уже давно женился на тебе.  Но, слава богу,  твои крики типа «Выключи телевизор!» отбивают у меня всякую охоту жить с тобой под одной крышей».
Мы шли пешком  по ночному городу в сторону ее дома. Она рассказала, как она поссорилась со своей подругой Оксаной (с нею мы осенью ходили в кино). Люда собиралась в Петербург. К ней прибежала Оксана с большим списком заказов. «Ну почему я должна покупать твоему брату куртку, - возразила Люда. – Кто он мне такой?» «А ты купи мне», - настаивала Оксана.
Люда заказ не выполнила. Кое-чего в Петербурге не было, кое-что надо было долго искать, а у нее было мало времени. Конфеты же, привезенные для Оксаны, пришлось отдать «братьям». Разгневанная Оксана прибежала к Люде утром, часов в восемь, разбудила ее и забрала у нее деньги. Больше они не встречались. Люда была страшно разочарована в своей подруге.
- Тебе еще ждет много разочарований, - сказал я. – Люди несовершенны. Рано или поздно ты и в Татьяне разочаруешься.
- Нет! – вскрикнула она.
Несмотря на разочарование в одной подруге, она наивно продолжала верить в людей.
На следующий день я позвонил ей часов в пять.  Трубку взяла девочка, затем я услышал голос Люды.
- Хорошо, приду. Только, пожалуйста, без концертов, - сказала она громко и резко.
«Зачем она посвящает родственников в перипетии наших отношений? – думал я. – Очевидно, дает  понять родителям, что мои поползновения на ее честь и невинность она пресекает».
Часа через два в дверь раздался резкий звонок.  Я открыл входную  дверь в общий с соседями коридор и увидел Люду в цветастом,  подчеркивающем ее безупречную фигуру платье.
- О, ты в новом платье! – сказал я, пропуская ее в дверь.
- Какое там новое. Я его еще в позапрошлом году сшила, - ответила она.
Стремительно открылась соседская дверь, и в коридор выскочила Лидия Федоровна, приятная женщина лет сорока пяти, как выскакивает из засады паук, чтобы задушить муху, попавшуюся в его сети. Оказавшись в коридоре, соседка вперила свой  любопытный взгляд в Люду.
- Николай Сергеевич! Вы не закрывайте дверь, - попросила соседка. -  Юля на улице.
Я понимал, что просьбу соседка высказала для отвода глаз. Основная цель ее вылазки - посмотреть на мою гостью.
- Хорошо, - сказал я.
- Замок испортился, - сообщила Лидия Федоровна. – Иногда приходится с ним возиться.
- Да, а раньше так хорошо открывался, - проговорил я сокрушенно.
Вслед за женой  из квартиры вышел Иван Михайлович, пятидесятипятилетний мужчина с добрыми голубыми глазами,  и тоже бросил на Люду оценивающий взгляд.
- Попробую сделать. Там надо подкрутить, - сказал он.
Лидия Федоровна и Иван Михайлович были  милейшими деликатными  людьми, они не вмешивались в чужую жизнь, но женские голоса, не раз доносившиеся из моей квартиры, разожгли у них вполне естественное любопытство. (Да и кому неинтересно знать, какие женщины ходят в гости  к женатому соседу, когда его жена живет далеко от него?).
Мы с Людой прошли на кухню. Из дамской сумочки выпорхнули пачка печенья и коричневая баночка с кофе.
- Зачем? – воскликнул я. –  Спрячь. У меня есть кофе. Будем мой пить.
Дверца навесного шкафа открылась, и взору Люды предстала пачка натурального кофе,  который я купил для Ксюши (она дня не может прожить без кофе).
- Нет, у тебя не такой! - сказала Люда, которая по моей интонации, несомненно, уловила мои колебания.
- У тебя растворимый? – спросил я радостно.
- Конечно.
Кофе настаивался в фарфоровом чайнике, когда раздался новый звонок. «Кого там принесло?» - подумал я с досадой.
Можно было затаиться, но это могли быть соседи, которые знали, что я дома. Чтобы убедится, что звонят не соседи (они звонят непосредственно в квартиру), я потихоньку открыл входную дверь и ахнул от неожиданности: прямо передо мной стояли два человека – Сашка - бывший завхоз нашего института, а теперь студент-заочник литфака, и Женя Романов - журналист, высокий широкоплечий красавец, выпускник нашего факультета, с которым мы не были знакомы. «Как они попали сюда? – думал я в изумлении. - Ах, да… Дверь в общий коридор не захлопнули из-за Юли».
- К тебе можно? – спросил Сашка, в улыбке обнажая мелкие, острые, черные зубки. - Решили зайти. Шли мимо...
В облике Сашки было что-то крысиное, отталкивающее, но в последнее время он вызывал у меня интерес: с год назад у него появилась красивая любовница, которая хоть и не хотела разводиться с мужем и выходить за него замуж, но  иногда приходила к нему домой и занималась с ним сексом.
Время от времени мы случайно сталкивались с Сашкой на улицах города и обменивались жизненными впечатлениями. Как-то после бурной ночи, проведенной с Катей, я встретил его недалеко от своего дома и на радостях затащил к себе в гости,  угощал  водкой и моими коронными блюдами -  колбасой, жареной картошкой. Но я не ожидал, что он сам придет ко мне без приглашения и без предупреждения, к тому же не один.
- Извините, ребята, - сказал я. – Сейчас я не могу вас принять. Так сложились обстоятельства.
Я хотел признаться, что я не один, что у меня женщина, но я не был уверен, что мне стоило раскрываться. Я всегда тщательно конспирировал своих женщин.
- Заходите в другой раз, - предложил я. – Когда сможете?
- Не знаем, - сказал Сашка. – Мы случайно. По вдохновению. Ты угощал. Я считал своим долгом…
Ребята ушли, а я вернулся к Люде. Мы приступили к трапезе. Кофе, сладкий, черный, как смола, доставлял мне истинное наслаждение. Печенье одно за другим летело мне в рот.
- Как к тебе относятся дети? – спросил я.
- С девочкой мы находим общий язык, - ответила она. – А мальчик, по-моему, меня любит.
- Ты общаешься с ним?
- Да, недавно хотела взять его с собой на пляж. Но не получилось…
- Почему?
- Уписался. Ему четыре года, а он писается.
- И ты в наказание не взяла его на пляж? – огорчился я.
- Мама сказала: «Раз уписался, на пляж не пойдешь».
- И ты не пыталась убедить ее в том, что она не права?
- А как по-другому отучишь?
- Есть способы. Но наказывать нельзя. Он же не нарочно писает. Ему и так тяжело. А вы его еще наказываете, унижаете. У него может сформироваться комплекс неполноценности, от которого он будет страдать всю жизнь.
- Если бы ты сам попробовал воспитывать, я бы посмотрела.
Я мог бы  сказать ей, что у меня есть богатый опыт воспитания, но саморазоблачение не входило в мои планы.
В постели я использовал домашнюю заготовку, хотя и не верил, что моя хитрость приведет меня к успеху.
- Ты говорила, что твоя мать умерла от рака, - сказал я. – А рак чего у нее был?
- Рак кишечника.
- Ты знаешь, что у женщин часто бывает рак груди и рак матки. А знаешь отчего? От воздержания.
- Опять ты за свое, - проговорила она с досадой. – Мы же договорились!
- Если мне не веришь, проконсультируйся у гинеколога. Он тебе скажет.
- В прошлом году проверялась: все было нормально.
- Было. Но трагедия может случиться в любой момент.
- Хватит! - На ее лице появилось выражение испуга и смущения. - Ты лучше скажи, когда ты разведешься со своею женой? Ты говоришь с нею о разводе?
-  Безусловно. Это лейтмотив нашей переписки, - соврал я.
Наши тела слились в единое целое.
- Давай, как вчера, - попросила Люда.
- Это как? – Я не сразу вспомнил, чем была примечательна вчерашняя близость.
- Мои ноги соединены, а твои шире.
Ее желание было для меня законом.
Мы пошли к ней домой раньше обычного – в половине двенадцатого. Она настояла, чтобы мы пошли через парк. Парк был наводнен пьяными, агрессивными людьми. Чтобы не стать  жертвой хулиганского нападения,  я свернул с тротуара. Кусты и мрак ночи укрыли нас от посторонних глаз, но ее громкий голос обнаруживал наше присутствие.  Опасаясь, что она заподозрит меня в трусости, я постеснялся попросить ее говорить потише.   
Мы начали договариваться о встрече.
- В понедельник я не могу, - сказал я.
- Почему?
Кажется, она подозревала, что у меня есть другая женщина.
- Я еду в экспедицию, в село, - соврал я. – Встретимся во вторник.
Мы стояли возле ее дома. Она ждала, когда я поцелую ее: голова ее тихо раскачивалась из стороны в сторону, глаза были прикрыты, рот приоткрыт.  Но я был сыт ею, к тому же мне хотелось ее подразнить, и я не стал целовать ее.
- Подождать, пока ты зайдешь в подъезд? – спросил я.
Она молча кивнула головой.
Возле входа в подъезд она повернулась и на прощанье помахала мне рукой. Мой ответный жест был снисходительно небрежен.
На следующий день у меня была в гостях Эльвире. Люде я  позвонил через день и предложил встретиться.
- Не хочется, - сказала она. – Вчера у меня была Татьяна. Я устала.
- Ну как хочешь! – сказал я пренебрежительно. – Я и без тебя весело проведу время.
- Как? С кем? – разволновалась она.
- С друзьями.
- Коля, давай в кино сходим, - попросила она.
- На какой фильм?
- На любой. Можно даже на боевик.
- Нет, это неинтересно. Приходи ко мне.
- Каждый раз одно и то же. Чаепитие… Провожаешь меня в час ночи. На следующий день разбитая...
- Как хочешь.
«Хорошо, что с Эльвирой  я не завязал окончательно, - подумал я. – Нельзя допускать монополии одной женщины».
Она стала упрашивать меня сходить с нею в кино.
- Да ты, я смотрю, хочешь меня видеть? – проговорил я надменным, самоуверенным тоном.
В трубке раздался грустный смех.
- Ну на любой. На какой захочешь, - уговаривала она.
         - Ладно, давай сходим, - сдался   я. – Тем более я не ходил в кино почти два месяца.

Нежданные гости

Возле «Детского мира»  я случайно встретил с Таню и ее подружку  Наташу, которую Таня  давно хотела ввести  в нашу компанию – специально для меня. Наташе  было тридцать лет, хотя выглядела она на двадцать пять. Среднего роста, хрупкая, стройная, с симпатичным лицом и с соломенными  волосами,  вначале она произвела на меня хорошее впечатление.  Но когда я внимательно присмотрелся к ней, я сделал неприятное открытие: продолговатое лицо, слегка выдвинутая вперед нижняя челюсть, схваченные в пучок волосы делали ее похожей на молодую лошадку.
Внезапно пошел сильный дождь, превратившийся в настоящий ливень. Мы укрылись под  навесом, потеснив женщину, торговавшую бижутерией. Разговор между нами, прижатыми друг к другу, продолжался минут двадцать. Впрочем, говорили в основном только мы с Татьяной. Наташа молчала - видимо, от смущения. Она стеснялась меня, хотя Игорь говорил, что она довольно цинична (например, в разговоре с коллегами она сказала: «Гашкин вые…т Веру. Вот смеху будет»).
По словам Игоря, она была женщиной легкого поведения. У нее всегда была куча любовников. Только на квартиру к Татьяне (в разное время, конечно) она приводила трех мужчин, чтобы заняться с ними любовью.  Сколько же всего их у нее было – одному богу известно. Недавно с очередным любовником она ездила в Польшу (за его счет, конечно).
Я пригласил подруг в гости, хотя конкретного времени не назначил.
Дня через три после нашей  встречи, когда ко мне с минуты на минуту должна была прийти Люда,  раздался звонок. Я открыл дверь и оцепенел от ужаса:  в коридоре стояли Игорь, Таня и Наташа. Их появление  было как гром среди ясного неба.
Гости зашли в коридор.  Я растерялся, не зная, что предпринять. Ясно было одно: они не должны были встретиться с Людой.   
- Мы без предупреждения, - сказал Игорь. С его лица не сходила наивная виноватая улыбка.
Я мучительно искал выход из создавшегося положения.
- Что с тобой? – спросила Татьяна взволнованно. – Ты кого-нибудь ждешь?
- Нет, - соврал я.
- Говорила тебе Игорь: нельзя без предупреждения, - пожурила она своего любовника.
Пока женщины снимали босоножки, я отозвал Игоря на кухню и сказал:
- Ко мне сейчас должна прийти женщина. Ты должен увести их.  Только не говори им о женщине. Татьяне тоже. Это моя просьба.
- Хорошо. Сейчас, - проговорил  он.
Мы вернулись в коридор.
- Я сейчас не могу вас принять, - сказал я. – Мне на переговоры. Срочно. Извините. Давайте встретимся в другой раз.
Ничего умнее переговоров я не мог придумать. В экстремальных ситуациях мой мыслительный аппарат работает крайне неэффективно.
- Пойдемте. Сами виноваты. Не предупредили, - говорил Игорь.
Женщины  стали лихорадочно натягивать на ноги босоножки. Краска смущения покрыла их лица. Татьяна усомнилась в том, что я иду на переговоры. Игорь встал на мою защиту.
- Что человеку с женой нельзя переговорить? - сказал он солидно.
Я всегда тщательно конспирировал женщин (Люду, Катю, Эльвиру) от Игоря и был огорчен, что на этот раз произошел прокол.
«Да, Наташу я потерял навсегда, - подумал я. – А ведь она явно шла на контакт».
Незваные гости покинули квартиру, но через несколько минут  Игорь вернулся  один.
- Я побуду с тобой, - сказал он, наивно улыбаясь. – Она же скоро придет?
- С минуты на минуту.
- Посмотрю на нее.
- Что ты! Нельзя! Извини, конечно.
Ему ничего не оставалось, как покинуть мое жилище.

Люда

До прихода Люды оставалось еще минут двадцать. Я решил заняться физкультурой, чтобы сжечь хоть немного жира, который появился у меня в результате частых и неумеренных трапез  с женщинами.
Я облачился в ветхое черное кимоно, сшитое мне бывшей тещей лет тринадцать назад, и стал выполнять комплекс упражнений.  Хлопанье рукавов и штанин кимоно при имитации ударов действовало вдохновляюще.
Пришла Люда. Увидев  кимоно, она помрачнела. Из уст ее стали вырываться ругательства:
- Ну что это за хламида! Толстой на пашне. Сними немедленно! Противно смотреть!
Если бы она произнесла эту тираду шутливым тоном, с мягкой иронией, то я бы не только не обиделся, наоборот, подыграл бы ей, посмеялся.  Но она говорила злобно, будто, надев кимоно, я совершил аморальный поступок. Меня пугала  неадекватность ее поведения.
- И слушать не хочу! – кричала она, когда я пытался объяснить ей, почему я надел кимоно.
Она напомнила мне злую собаку, которая, оскалив зубы, захлебывается лаем при виде человека, посягнувшего на ее территорию. Свинцовая злоба постепенно наполняла мою душу. «С этой дурой надо кончать! - подумал я. – Я ждал ее, гостей выпроводил, а она хамит». В мгновение ока она растоптала жалость и нежность, которые появились у меня  к ней во время прошлой встречи.
- Это хорошо, что ты грубишь, - сказал я раздраженно, когда мы зашли в кабинет с книгами.
- Почему? – удивилась она.
- В душу не залезешь. Бывают женщины хитрые. И глазом не успеешь моргнуть, как она уже влезла в твою душу. Как червяк в яблоко. Но ты не сможешь. Твоя грубость убивает нежность и любовь в самом зародыше.
- А зачем же ты ко мне пристаешь? Людочка…  Людочка… Я тебе говорю: «Нет, нет! А ты опять за свое».
- Ты заблуждаешься, если думаешь, что я хочу лишить тебя невинности. Она мне не нужна. Если ты так дорожишь ею, ради бога, оставайся с  нею.
- Зачем же ты пытаешься?
- Это игра.
- Зачем же ты вообще встречаешься со мною?
- Для общения.
Она резко вскочила со стула:
- Ну тогда я пойду!
- Меня поражает полное отсутствие логики в твоем поведении. С одной стороны, ты возмущаешься тем, что я пытаюсь лишить тебя невинности. С другой стороны, когда я говорю тебе, что у меня таких намерений, что я просто хочу  с тобой общаться, ты оскорбляешься и хочешь уйти. Ты же кандидат философских наук. Неужели ты не замечаешь противоречия?
На ее лице мелькнула улыбка. Ее красивое тело опустилось на стул.
- Я высоко ценю твои нравственные принципы, - проговорил я, тщательно замаскировав иронию.
Услышав близкие ее душе этические термины, Люда бросилась в атаку.
- Нравственные принципы зависят от нравственных ценностей, - изрекла она.
- Твои нравственные ценности также достойны восхищения, - проговорил я серьезным тоном.
У меня снова поднялось настроение: ирония полностью вытеснила злобу.
В уши  мне полетели ее слова-камни:
- Ты употребляешь слова, а не знаешь их значений!
- Почему не знаю. Нравственная ценность – это то, что важно для человека в духовном смысле, например, добро, семья, девственность…
- Гордись: благодаря мне, ты пополнил свой словарь новым словом.
- Не обольщайся. Это слово я впитал вместе с молоком матери. Повторяю: у меня никогда не было желания лишить тебя главной ценности.
- Ну хватит! - проговорила она с досадой. – За что я не люблю филологов, так это за демагогию.
Я рассказал ей о недавнем визите своих знакомых.
- Я сказал, что ко мне придет женщина. – Я продолжал немножко дразнить Люду.
- Надеюсь, ты меня не назвал?
- Конечно, нет. Запомни: о наших отношениях знают только два человека: ты и я.
- Хоть ты и хитрый, но порядочный.
Я поинтересовался, почему она считает меня хитрым человеком.
- Не только я, но и Татьяна считает, - сказала она.
- Ты считаешь Татьяну знатоком людей?
- Татьяна слишком категорична. Она делит людей на две категории – белых и черных.
- К какой же категории она меня причислила?
- Пока не определила. Говорит, ты хитрый. Я ей говорю: «Он же нас на лодке катал, в кафе угощал, в гости приглашал». Да ведь и, правда, ты хитрый.
- В чем же состоит моя хитрость?
- А как же… Ты меня пытаешься обхитрить, мозги запудрить.
- Я же сказал: это игра.  Я не хочу лишать тебя твоей нравственной ценности, несмотря на то, что сам считаю ее рудиментом морали. Даже если ты скажешь: «Коля, хочу», я все равно десять раз подумаю, прежде чем сделать это.
Мы вернулись к теме ценностей.
- Я люблю красивое, доброе, умное, - рассуждала она. – Я люблю достаток.
Я не удержался от искушения еще раз уколоть ее:
-   Ты любишь умное, так будь сама умна. К сожалению, не  все твои поступки можно считать умными. Например, сегодня ты набросилась на меня ни за что ни про что. Разве это умно? Ты же в гости ко мне пришла.
Мои слова ее смутили. Ее лицо покраснело, а рот закрылся.
Сначала мы отправились на кухню пить вино, а затем в спальню заниматься сексом.

Я позвонил  ей 26-го июля после обеда. После  встречи с Катей, произошедшей накануне, мою душу наполняла бурная радость.
- Нам надо отдохнуть друг от друга, - сказала трубка высоким Людиным голосом. -  Нам надо разнообразить нашу программу.
Во мне шевельнулось легкое презрение и раздражение.
- Я не возражаю, - сказал я холодно. – Сколько будем отдыхать? Месяц?
- Не месяц, Коля.
- А сколько же?
Я подумал, что она решила отдыхать от меня всю оставшуюся жизнь, но трубка внесла коррективы:
- Меньше.
Я продолжил говорить так, будто не услышал ее последнего слова:
- Пройдет месяц, ты вспомнишь обо мне и пожалеешь.
Однако из разговора выяснилось, что она хочет повременить с нашей  встречей до понедельника, то есть два дня. А я уже был готов расстаться с нею навсегда.
- Люда, я не хочу, чтобы ты считала меня подлецом, - сказал я. – Я не хочу морочить тебе голову.
- Что ты имеешь в виду? Спросила трубка тревожным голосом.
- У меня нет намерения жениться. Брак между нами невозможен.
- Ты вообще не хочешь иметь семью? - спросила трубка подавленным голосом.
Конечно, я, как  любой нормальный мужчина, хотел бы иметь жену – красивую, умную, любящую и понимающую. Но импульсивная, экзальтированная, бестактная Люда, увы, не могла претендовать на ее роль.   
- Да, совсем. -  В моем голосе зазвучал металл. Мой лживый ответ не мог причинить ей такой боли, какую причинила бы правда.
- Ну знаешь, если отношения не ведут к желаемому результату, нам лучше расстаться совсем.
В ее голосе слышались обида и отчаяние.
- Хорошо, больше не будем встречаться, - легко согласился я.
После «разрыва» я испытывал двойственные чувства. С одной стороны, мне было жаль Люду. У меня было такое чувство, будто я раздавил какое-то живое существо, пусть не очень полезное народному хозяйству, но вместе с тем и невредное.  С другой стороны, меня переполняло злорадство. Мне удалось ей отомстить за ее бестактное поведение, брань, грубость. ««Желаемый результат». Какой неуклюжий оборот! Полное  отсутствие чувства стиля», - думал я.
Воскресенье я провел вместе с Пашей Травкиным, а в понедельник меня стала донимать скука. Я пожалел, что поспешил расстаться  с Людой. Можно было подождать с разрывом  до 16 августа, когда вернется Катя. Я набрал номер ее телефона.
- Это ты? – в голосе Люды радостное удивление.
- Давай в кино сходим, - предложил я.
- Давай, - она сразу согласилась. – А какой фильм и когда? Мне лучше на три-четыре часа.
- Фильм называется «Город». Это о женщине, которая еще не стала проституткой, но за все ей приходится расплачиваться телом.
- Интересно.
Телефон находился рядом с кинотеатром.
- Подожди. Я сейчас.
Я опустил трубку, подбежал к афише, прочитал ее, вернулся к телефону, который еще никто не успел занять.
- Есть сеанс на 16. 10, - сказал я.
- Хорошо. Меня устраивает.
«Как быстро она согласилась помириться, - думал я, когда возвращался домой. – Она все-таки привязалась ко мне, и разрыв заставил ее страдать. Меня она, конечно, не любит. Я не соответствую ее идеалу. Слишком много во мне черт, которые ее отталкивают. Например, безразличие к порядку в квартире, отсутствие карьеристских устремлений. Но мои ласки, моя страсть сделали свое дело».
Я пришел в кинотеатр за пять минут до сеанса, чтобы купить билеты. Оказалось, что все сеансы смещены на час вперед.
Подошла Люда. Красивое платье подчеркивало стройность ее фигуры. Ядовито-красный цвет губной помады  делал ее рот самой заметной частью лица. Она спокойно отнеслась к сообщению о смещении сеансов. В запасе у нас был целый час. Я предложил скоротать его у меня – дом был в пяти минутах ходьбы от кинотеатра. Она сразу согласилась и первой устремилась в сторону моего дома. «Хороший признак, - подумал я. – Видимо, за время разрыва ее воображение активизировалось».
Я поставил чайник и вернулся к Люде, которая в коридоре  снимала туфли. Мои губы нежно коснулись ее шеи. Ее тело затрепетало, задрожало, как листок осины при легком дуновении ветерка.  Она ответила на мой поцелуй продолжительным поцелуем.  Ее язык проник в мой ром. Из груди ее исторгся стон.
- Пойдем в спальню, - шепнул я.
Я взял ее за руку, как маленькую девочку, и мы, чистые, любящие, осторожно ступая, чтобы нас не услышали соседи, пошли в мою келью.
Она сама сняла с себя одежду. Я подумал, что наши отношения вступили в новую фазу. Теперь она знала, что я не женюсь на ней. Я и раньше не давал ей обещаний, теперь же у нее не осталось никаких иллюзий на этот счет.
- Выключить чайник? – спросил я.
- Да.
С первой встречи меня восхищали ее  совершенная фигура, упругие бедра и грудь,  теперь же  и ее лицо, которое раньше казалось мне обычным,  тривиальным, бесконечно нравилось мне. Никогда раньше мне так сильно не хотелось слиться с нею в одно целое, как в тот день. Никогда мы не ласкали друг друга с такой страстью. Ее язык проникал в мой рот до самого основания. Я жадно сосал его. Страсть и нежность были в каждом моем движении. Я хорошо изучил ее как женщину. Я знал, что она обладает гиперчувствительностью, и когда целуешь ее с большой силой, то вместо наслаждения она испытывает боль. Поэтому мои губы лишь слегка прикасались ее наиболее чувствительных частей тела – мочки уха, шеи, сосков.
Мы соединились.  Я работал с огромной энергией. Пот катился с меня градом.  На мой взгляд, пот – признак настоящего секса. С Ксюшей я никогда не потел. С Тоней, напротив, всегда обливался потом.
Никогда мне не было с Людой так хорошо, как в тот день. 
В шесть часов она должна была быть у соседки, чтобы поздравить ее с днем рождения, но поднялись с постели только в половине седьмого.
На улице было светло, но она  не хотела уходить одна. Я пошел ее провожать. Среди встречных попадались знакомые, но я не испытывал смущения. Меня уже не пугало, что люди узнают о моей супружеской неверности. Развод с Ксюшей был делом решенным.
Мы договорились на следующий день вместе пойти на пляж.
Ей не понравилось место, где я обычно располагался, и мы долго искали удобное место на берегу. Наконец, ее устроила полянка рядом с разлапистой ивой. Она разостлала широкое полотенце, извлеченное из сумки, и легла на него. Мое шерстяное одеяло шокировало ее, и она  шумно выразила свое возмущение.
- Давай возьмем лодку, - попросила она.
Я предвидел такой ход событий и, чтобы избежать полного финансового краха, принял некоторые меры.
- У меня нет паспорта, - сказал я. – Забыл.
Она стала канючить:
- Возьми лодку! Возьми! Возьми!
Она вела себя, как капризная девочка лет пяти-шести. Я пожалел, что не взял с собой документ.
- Хорошо. Пойдем на станцию, попробуем…
- Нет, нужен паспорт, - сказал лодочник, когда мы предложили ему оставить что-нибудь в залог. – У вас же нет тысячи рублей.
Люда отвела меня в сторону.
- У меня есть пятьсот рублей, - тихо сказала она. – Может, согласится?
- Разве можно брать с собой на пляж такую сумму,  - проговорил я укоризненно.
Сумма устроила лодочника.
Лодка заплыла в тихую заводь, заросшую маленькими желтыми лилиями. Люда захотела нарвать букет. Мне было жаль цветов, и я попытался отговорить ее от этой затеи.
- Это водяные растения, - сказал я. – Без воды они сразу завянут. Кроме того, они занесены в красную книгу, и нас могут привлечь к ответственности.
Я представил, как Люда будет идти по городу с цветами, как на нас с осуждением будут смотреть люди, и мне стало не по себе. Но моя подруга умела добиваться своего. Она била  в одну точку до тех пор, пока ее желание не выполняли.
- Ну, подплыви, подплыви, подплыви, - канючила она.
Я сдался.
Ее гибкое тело наклонилось над водой, и тусклый желтый, шарообразный цветок лег на сиденье лодки. Мое сердце болезненно сжалось.
- Хватит одного! – решительно сказал я. – Ты же видишь, он некрасивый. Его в вазу не поставишь.
Она попросила меня подплыть к камышам.  Лодка сманеврировала среди зарослей и врезалась носом в высокие стебли.  Мы наломали камышей – и стеблей, и бурых мягких «початок».
Мы катались на лодке два часа, что обошлось мне в сорок рублей.  Люда предлагала мне заплатить половину суммы, но я решительно отказался. Мужчина, дорожащий честью, с голоду умрет, но не позволит своей женщине платить.
Когда мы возвращались домой, головы встречных поворачивались в нашу сторону: их привлекал большой «букет» камышей в руках Люды. Она шла чинно, с высоко поднятой головой. Внимание людей явно льстило ей. Вдруг она засмеялась.
- Ты чего? – спросил я.
- Женщина посмотрела на меня, и ее перекосило.
- Почему?
- Наверно, ей стало плохо оттого, что мне хорошо.
Я искоса посмотрел на Люду, и мне стало ясно, почему встречная женщина возненавидела ее с первого взгляда.  По лицу Люды было видно, что ей не меньше тридцати лет, но она корчила из себя юную девочку:  она напялила коротенькую юбочку, оголив бедра, держала камыши в руках. Женщину покоробило несоответствие между реальным возрастом Люды и ее притязаниями.
Мне стало неловко за свою подругу, но, чтобы не превращаться в зануду,  я ничего ей не сказал. В конце концов, каждый человек имеет право выглядеть так, как ему хочется.
Она согласилась на следующий день поехать на озеро Угрим, которое находится недалеко от города.
Я пришел на вокзал пораньше, чтобы купить билеты. Люда в спортивной майке и джинсовой юбочке пришла вовремя. На электричке  до Головина мы ехали минут двадцать, а затем вышли из вагона и, как пилигримы, не спеша пошли по проселочной дороге к озеру. На небе не было ни облачка. Солнце висело над головами. Отойдя на приличное расстояние от станции, мы сняли майки. Люда осталась в юбочке и цветастом бюстгальтере. Ее левую грудь прикрывал оранжевый купол, правую – синий. Время от времени я останавливался и целовал спутницу в шею. «Где же можно соединиться с нею? – размышлял я. – В лесу трудно.  Насекомых много. Заедят. От нас останутся только  два обнимающихся скелета».
Дорога к озеру была запутана. Она петляла по полям, по лесу. Я был на озере раза два, и у меня не было полной ясности, как туда пройти.
- Учти, мы можем заблудиться, - предупредил я.
- Нет! – вскрикнула она гневно и свирепо. – Я к этому не готова.
Сначала вокруг нас  плескалось море колосящейся ржи. Затем вдоль дороги справа стала виться лента лесонасаждения. Когда же посадка кончилась, справа от нас таинственно зашептала высокая зеленая кукуруза.
- Давай зайдем в кукурузу, - предложил я. – Я тебя поцелую.
Она вздрогнула, но молча продолжала идти по дороге. Я прибег к весомому аргументу, почерпнутому из мира искусства.
- Смотрела фильм «Подсолнухи»? – спросил я. – Там герои занимались любовью в подсолнухах. Думаю, кукуруза не хуже.
Я был уверен, что она не согласится зайти в кукурузные джунгли, но, к моему удивлению, она сказала:
- Ну ладно.
Я первым свернул направо и зашел на плантацию. Я решил отойти подальше от дороги.
- Куда ты так далеко? – крикнула она мне вслед, продолжая стоять на дороге. Видимо, в голову ей пришло подозрение, что я маньяк.
Когда она подошла ко мне, я объяснил ей, почему нам надо отойти подальше от дороги:
- Сейчас там ни души. Но в любой момент могут появиться люди. Услышат твой крик…
Мой аргумент ее убедил. Мы углубились в заросли.
Широкое белое полотенце раскинулось на рыхлой земле. Ее майка, юбочка, бюстгальтер, трусики стопкой легли на ее сумочку. Мои джинсы и черная майка расположились рядом с ними.   Она легла на полотенце вверх лицом, я лег на нее. Мы слились в поцелуе.
Она громко стонала. Иногда мне казалось, что кто-то приближается к нам. Я останавливался. Но кроме жалобно пищавших трясогузок,  шепота листьев кукурузы вокруг никого не было.
Я хотел встать, но   она меня не отпускала: ее руки крепко держали меня за спину. 
Когда мы встали и пошли в сторону дороги, трясогузки отчаянно застенали.
- Да не бойтесь вы нас. Мы добрые. Не тронем мы вас и ваши гнезда, - сказал я.
Мы шли по дороге, проходившей вдоль опушки леса. Я помнил, что где-то надо свернуть налево. Но где? Слева обозначилась заросшая травой дорога. Кажется, в прошлый раз мы поворачивали сюда. Но полной уверенности не было. Внутреннее напряжение нарастало. Моя истеричная спутница не давала мне права на ошибку.
Сзади послышался рев двигателя. По дороге мчался трехколесный мотоцикл. Чтобы не задерживать мотоциклиста, я крикнул издалека:
- На озеро здесь поворачивать?
Мотоциклист пронесся мимо нас, но остановился в метрах десяти. Я повторил вопрос.
- Можно сюда. А можно свернуть подальше, - ответил парень.
- А где лучше?
- Здесь, - после небольшой паузы ответил он.
Мы поблагодарили его за ценные сведения, и он помчался дальше по дороге. Мы свернули в лес, который метров через сорок перешел в большой  заброшенный сад.
Она захотела яблок. Я вооружился палкой. Бросок, и палка, как бумеранг, летела в яблоню. Яблоко падало на землю. Я находил его в траве и бросал подруге.
- Ты вкусила яблоко с древа познания. Теперь Господь изгонит нас из рая, - шутил я, чтобы развлечь себя и свою спутницу.
Насытившись яблоками, мы продолжили путь. Дорога снова завела нас в лес. Спускаясь с горы, мы увидели, как внизу среди леса блестит озеро. «Слава богу, не заблудились», - облегченно вздохнул я. Моя спутница издала восторженный крик.
Небольшое озеро  было очень живописно: в нем, как в зеркале, отражались голубое небо, и деревья, свисающие над водой. Мы разместились на дальнем берегу и первым делом  заморили червячка. Мой аппетит шокировал мою подругу.
- Если ты будешь так много есть, то скоро превратишься в толстяка, - сказала менторским тоном.
Сама она ела и пила очень умеренно. Например, она наотрез отказалась от кофе со сгущенным  молоком.
Я купался три раза, она – лишь один раз.
- Почему ты не хочешь купаться? - спросил я. – Очень чистая, приятная вода.
- Не хочу. Холодно.
- Ты что, мерзлячка?
- Да. Сестра показывает, как я вхожу в воду. «Не брызгай, девочка!» «Не брызгай, мальчик!». - Она сморщила лицо и  воспроизвела  нервные, испуганные интонации сестры, которая, в свою очередь, пародировала  ее самую. Получился сложный жанр: пародия на пародию.
- Я знаю, почему ты так сильно боишься холодной воды, - сказал я. – У тебя очень высокая чувствительность. Рецепторы расположены близко к поверхности кожи. Эта чувствительность и в сексе проявляется.  Ты остро реагируешь на каждое прикосновение.
Мои слова были для нее как откровение. Каждый из нас погрузился в свои мысли.
- О чем ты думаешь сейчас? – спросил я.
- Надоело мне жить в этой стране, - сказала она. – Хочу уехать.
- Почему?
Она не ответила.
Пришлось самому строить версии.
- Здесь ты не получаешь признания? - предположил я. «К тому же ты не можешь найти себе подходящего мужа и родить ребенка», - мысленно добавил я.
- Я не могу здесь себя реализовать, - сказала она. – Я бы могла заниматься наукой.
- Но кто тебе мешает? Пиши монографию.
- Кому это нужно! Я недавно на конференцию ездила. Все записывала, чтобы рассказать. Но мне даже не предложили выступить.
- Но ведь ты и  так наукой занимаешься. Ты же диссертацию написала.
- Да. У меня очень хороший автореферат.
- Ты давно обещала мне подарить экземпляр, но его до сих пор нет в моей домашней библиотеке, - посетовал я.
- Хорошо, подарю.
Она долго критиковала нашу систему образования, своих бездарных и тусклых коллег. Больше всех досталось Птицыну, который был совершенно некомпетентен в философии, не имел базового философского образования (закончил пединститут, литфак) и  вдобавок третировал ее.
Лягушата рядком сидели на берегу. Камешки, запущенные мною, падали рядом с ними, но они не шевелились. В голове мелькнула мысль, что мы в стране непуганых лягушек.
- Твоя жена скоро приезжает? – спросила она.
- К сентябрю. Она выйдет на работу. Придется квартиру делить.
- А она прописалась?
- Прописалась. Почему бы ей не прописаться. Ведь квартиру дали на троих.
- Бывает и не прописываются.
- Нет, квартиру мы поделим. По-другому я не могу. А вот от алиментов она откажется. Она сказала: «Сын будет мой. Ты за него можешь не беспокоиться».
- А она умная женщина, - сказала Люда. – Чем больше я узнаю ее, тем больше ценю.
- В чем же ты видишь ее ум?
- Квартиру получила. От алиментов отказалась. Ты лишаешься всяких прав на сына.
- А я и не претендовал на него.
- А в старости? Дети заботятся...
- Какая там забота. Я бы никогда не стал требовать что-либо от своих детей. Зачем отравлять им жизнь.
- Нет, заботятся, - повторила она.
Время летело быстро. Мы решили ехать четырехчасовым поездом.
На обратном пути мы поссорились. Она критически отозвалась о моей методике  анализа текста.
- Меня это не вдохновляет, - сказала она. – Ты видел по телевизору, как Ильин анализирует? Это интересно. Он спрашивает: «Почему Пушкин назвал Пущина другом бесценным?» И сам отвечает. Эти уроки можно назвать уроками этики.
- Да, можно, - взорвался я. – Но мой предмет называется лингвистический анализ текста! Студенты поумнее с интересом работают…
- Я  б, наверно,  не была среди них, - сказала она.
Я не сдержался и скептически отозвался о ее способности к аналитическому мышлению.   
Я ушел вперед. После размолвки мне хотелось отдохнуть от спутницы. Она стала отставать.
- Куда это ты так спешишь? – спросила она подозрительным тоном.
- Поезд подойдет через пятнадцать минут.
- Поедем на следующем.
- Так ждать надо будет целый час.
На станции, когда поезд приближался, она еще раз спросила:
- Куда же  ты так спешишь?
Взгляд выражал  тревогу и подозрение.
- Ты что, ревнуешь, что ли? – удивился я.
- Да.
- Никуда. Поедем ко мне. Убедишься, что я ни с кем не встречаюсь.
- Нет, мне некогда сегодня.

  В последний день июля мы встретились под часами вокзала, чтобы вместе продолжить путь на пляж.   
Когда мы шли по железнодорожному мосту,  я осторожно сказал, что жизнь становится все тяжелее – деньги кончаются. Она тяжело вздохнула:
- А мне надо сапоги купить.
Однако материальная сторона жизни угнетала ее меньше, чем быт. Только уехали братья с женами, как на нее свалилось новое несчастье: приехала ее неродная тетя - сестра мачехи. Она ночевала у бабки, но все дни проводила у мачехи.
Впрочем, о самой тете Люда отзывалась сочувственно. Она была инвалидом. В возрасте тридцати одного года во время беременности ее парализовало. Роды были трудными: врачи буквально выдавили ребенка. К счастью, сын родился нормальным, он вырос и даже отслужил в армии. Но самой тете повезло меньше. Года три после родов она была прикована к постели. Муж ей попался «вертлявый» - ушел от тети.
Когда Люда гневно осудила его, я не выдержал и вступился за незнакомого мне человека:
- Ты же сама говоришь, что тетя три года была прикована к постели. Как ему было с нею жить? Ведь он же был молодым мужчиной. Ему нужна была забота, секс. Вряд ли какого-нибудь мужчину может устроить роль сиделки. Любому мужчине в его ситуации пришла бы мысль о разводе.
- Мой папа не бросил маму, - сказала она.
- Я не сомневаюсь: твой папа – благородный человек. Но не будешь же ты отрицать, что он  и муж тети оказались в разных ситуациях: люди, больные раком, живут недолго, а парализованные могут жить десятилетиями. Твой папа ухаживал за мамой год-два, не больше, а муж тети должен был нести крест всю жизнь. Я считаю, что никто не должен приносить свою жизнь в жертву другим людям. Каждый имеет право на счастье. Впрочем, если у человека есть  желание пострадать за других, то ему нельзя мешать. Ведь у каждого свои представления о счастье.
Она продолжила рассказ о тете.
Ей повезло: она встала на ноги. И хотя одна рука у нее не действовала, в целом она чувствовала себя хорошо.  К ней вернулся муж. У них родился еще один сын.
Подошли к реке. Я предложил взять лодку, но она отказалась.
- Пойдем на тот. – Она показала на дальний, более живописный берег, засыпанный золотым песком и засаженный изумрудными ивами.
Было еще рано, и берег был пустынным.   Мы дошли до середины пляжа, разостлали подстилки, легли на них.
В разговорах она часто упоминала своего отца. Для нее он был эталоном порядочности, эталоном настоящего семьянина.
- Твой отец любил маму? – спросил я.
- Думаю, любил.
- Ты говорила, что он ухаживал за нею несколько лет. Свои отношения с нею он ставил тебе в пример. Ты говорила, что мама была очень красивой.
- Да.
- А папа?
- Нет. Он некрасивый.
- Возможно, мама не любила его. Поэтому долго не шла на сближение с ним. Она ждала другого. Но другой не появлялся. Так что затянувшиеся платонические отношения между ними объясняются не высокими моральными качествами твоих родителей, а недостатком чувства со стороны матери.
Моя догадка произвела на Люду сильнейшее впечатление: ее голова поднялась, глаза  широко открылись и вспыхнули.
- За что вы с сестрой так любите отца? – спросил я.
- За то, что он нас любит. Сейчас у него жена. Но это ему не мешает…
Солнце пригревало наши тела. Мои губы коснулись ее живота.
- Что ты делаешь? Увидят, - вскрикнула она.
- Здесь почти никого нет.
- Есть!
- Пусть видят.
- Нет!
Пришлось отстраниться.
- Вчера Кожин рассказывал о твоем шефе, - сказал я.
Она поморщилась: ей неприятно любое упоминание о Птицыне.
Я пересказал ей историю о нем, услышанную от Кожина.
Птицын пришел в гости к женщине. Цель визита была определенной – секс. Он принес с собой маленький кулек конфет и выразил сожаление, что не купил вина. «Да вы не волнуйтесь, Борис Константинович,  - сказала ему женщина, - хватит и конфет».
Лицо Люды налилось злостью:
- Говорите черт знает о чем!
- А о чем же говорить? Все люди говорят о других людях и о человеческих отношениях.
Мне захотелось ее позлить.
- Когда я учился в аспирантуре, одна аспирантка - литовка Данута - рассказывала мне о своих сексуальных похождениях. Один из ее любовников был мазохистом. Он заставлял ее унижать себя. Она играла роль арийки, а его называла русской свиньей.
- Фу, о чем вы говорите! – возмутилась Люда. – И ты слушал эти гадости!
- А разве ты не слушала. Помнишь, ты рассказывала мне про проститутку.
- Мы об этих вещах с ней не говорили… Сплетни, гадость всякую собираешь.
- А о чем же говорить?
- Надо хорошее в людях видеть.
Раздражение разлилось по всему моему телу: «С нею невозможно разговаривать».
- Да разве я не вижу в людях хорошее? О ком я плохо отозвался? А ты… Кто, на твой взгляд, хороший? Птицын плохой. Вика плохая. Братья плохие. Есть только одно исключение – твой отец.
- Я не лезу в интимные отношения, сказала она возмущенно.
- Но разве ты не сказала, что муж тети «вертлявый»?
Крыть ей было нечем. Ее лицо уткнулось в подстилку. Молчание длилось довольно долго.
«Возможно, ее болезненная реакция на рассказы о сексуальных отношениях вызвана опасением, что  она сама может стать героиней подобных историй», - предположил я.
- Птицын и меня приглашал к себе в гости, - призналась она.
- Когда?
- Еще до аспирантуры. Я вернулась из Польши. Он говорит: «Приходите. Расскажете о поездке». Я пришла… Жены, конечно, не было.
- Угостил?
- Немного печенья и  чай.
- Пытался соблазнить?
- Пытался обнять. Но я его сразу поставила на место.
- Видишь, он и тебя хотел покорить малыми средствами. Это его донжуанский стиль.
Упоминание о донжуанах ее страшно рассердило.
Я заговорил о Вике.  Люда помрачнела.
- Она бестактна! –  сказала она злобно.
Любое упоминание о Вике  приводило ее в бешенство.
Утром я не успел позавтракать, и теперь острый голод сверлил мой желудок.  Я предлагал уйти, но она предпочитала загорать. С пляжа ушли в час дня.
На центральной площади мы нарвались на  Дубову,  преподавательницу немецкого языка, взбалмошную, истеричную женщину  с грубым лицом и бесформенной фигурой.
Дубова пронзила нас подозрительным  взглядом.
- Что это наши преподаватели и летом вместе? – проговорила она холодно, надменно. В ее голосе слышалась угроза.
Мы с Людой что-то пробормотали  в ответ. Вроде: «Встретились случайно!».
- Жена приехала? – допрашивала она.
- Пока нет. Но скоро приедет, - ответил я.
Дубова начала рассказывать об усадьбе, которую она купила за бесценок года два назад.
  Я умирал с голоду, а приходилось слушать бредовую речь  знакомой. Наконец, мы отделались от нее и добрались до столовой.
Отобедав, мы пришли ко мне домой.
- Кто первый пойдет в душ? – спросил я.
- Я.
- Хорошо. Я пока помузицирую.
- Не надо! – поморщилась она.
- Я потихоньку. Ты не услышишь.
- Нет, не надо! – она повысила тон. – У меня болит голова.
Ее всю затрясло от злобы.
«И это специалист по этике! – подумал я мрачно. – Обвиняет Вику в бестактности. А сама!»
- Успокойся, не буду, - сказал я миролюбиво.
Ее настойчивость, въедливость  не знала границ. «Если бы она захотела, она бы мертвого заставила встать из гроба» - подумал я.
Часа два мы  занимались сексом и слушали музыку.
Часов в пять стало невыносимо скучно. Язык   не ворочался, рот не открывался. Такое же состояние было и у моей партнерши.
- Чем ты вообще занимаешься? – спросила она раздраженно. – Что ты делаешь сегодня?
- Сегодня мы были на пляже, - напомнил я, -  а потом у меня...
- А что ты после будешь делать? По-моему, лень – это что-то органическое для тебя.
- А что делаешь ты? – вспылил я.
- Вяжу, плету, читаю, убираю в комнате…
- Я же провожу время в  размышлениях о смысле жизни, - пошутил я. – Я  философ. Мои кумиры Диоген и Сократ. В Диогене мне нравится то, что он жил в бочке, а в Сократе –  способность мыслить диалектически.
Несомненно, она  пыталась убедить себя в том, что я как потенциальный муж я не представляю большой ценности, и если мы расстанемся, то потеря будет небольшая. Наверняка она заготовила уже слова, которые скажет отцу: «Он лентяй».
За день мы осточертели друг другу. Чутье подсказывало мне, что вряд ли она захочет встретиться со мной на следующий день. У меня тоже не было желания видеть ее в ближайшее время.
- Завтра отдыхаем день? Не встречаемся? – спросил я.
- Думаю, одного дня мало, - ответила она.
Я согласился с нею. «Пожалуй,  для реабилитации психики понадобится дня три, не меньше», - подумал я.
Мы вышли на улицу.
- Какой ты занудливый! – сказала она сварливо.
Это уж слишком!  Назови меня хвастуном, назови лодырем - я стерплю. Но зануда!  Нет, такого оскорбления я никому не смогу простить.
- И в чем это выражается? – спросил я.
- Говоришь ему: «Нет, Коля, нет». А он: «Раком заболеешь! – сетовала она.
Слава богу! Она не считала меня скучным человеком. Слово «занудливый» она употребила в значении «настырный». Ее возмущала настойчивость, с которой я пытался проникнуть в ее святая святых.
- Я забочусь не только о себе, но и о тебе – о твоем здоровье, да и о наслаждении, наконец! – оправдывался я.
Она предложила вместе с нею уехать за границу.
- Кому мы там нужны? – сказал я скептически. – Там нас даже дворниками не возьмут. Нет вакансий. Впрочем,  сейчас мне вообще не хочется уезжать за границу. После того как я получил квартиру, я полюбил Отечество.

Любовники

  В начале июня  Игорь  признался  мне, что они с Татьяной занялись «бизнесом»: они покупали в магазине бутылки пива и с наценкой продавали их на вокзале проезжающим пассажирам. Эта деятельность приносила им солидный доход – 100 рублей в день.
Я зашел к Игорю в общежитие и застал у него Татьяну.  Она была не в себе. На глазах ее сверкали слезы.  Еще до моего прихода они начали выяснять отношения.
- Все,  расстаемся. Больше не приду. Я замужняя женщина, -  с надрывом говорила она. – Я к Николаю Сергеевичу пойду.
Когда Игорь вышел из комнаты, она сказала мне:
-  Хочешь, приду?
Я помнил, что Игорь предлагал мне заняться ею.
- Хорошо, приходи, - сказал я. -  Только Игорю скажи: «Поехала домой!»
Когда в комнату  вернулся Игорь, она выдала меня с потрохами:
- Поеду к Николаю Сергеевичу,  а тебе скажу: «Поехала домой!»
- Это несерьезно. Сейчас ты и меня обманула, и Колю! - возмутился  Игорь.
Он снисходительно отнесся к нашей возможной интимной близости, но ее отказ пойти вместе с ним на вокзал продавать пиво возмутил его до глубины души.
- Ты же знаешь, что деньги у меня на исходе! – говорил он взволнованно.
- Не уезжай! – убеждала она его. – Останься здесь, найдешь другую работу.
После этой фразы мне стали понятна причина их размолвки: Игоря сократили, и он решил в конце августа вернуться в Уфу, Таня же  не хотела расставаться с ним и  удерживала его в нашем  городе.
«Чудны дела твои, господи, - думал я. – Красивая  женщина влюбилась  в бездельника, страдает из-за него, а он, внешне ничем не примечательный мужчина, совершенно к ней равнодушен, мучит ее».   
В конце июля я зашел к Игорю в общежитие.
Он устраивался на работу в школу и собирался идти на прием к директору.
-  В чем пойти? Джинсы грязные. Шорты...  Нет, в шортах нельзя… - говорил он, шаря глазами по вещам, разбросанным по комнате.
- Удивляюсь, что ты так долго с Татьяной встречаешься, - сказал я. – Это на тебя не похоже.
- Самому противно, - признался он. – Но она меня подкармливает. Денег дает…
- И ты не возвращаешь?!
Я был потрясен: Игорь превратился в настоящего альфонса.
Он смутился.
- Возвращаю, но мы их тут же тратим. На пиво, вино, фрукты. Я понимаю: это подло, но… - исповедовался он. - А я уже с нею стараюсь меньше.
- Надоело? Не хочется?
- Да хоть и хочется. Все равно…