Коношское вече, или Оптимист супротив правды

Едва утреннее светило коснулось золочёными перстами макушек вековых елей, на крыльцо, подобно громовержцу, явился Пантелеймон Иваныч. Грудь его, исполненная ложного величия, вздымалась, а глас оглашал окрестности, вопрошая:

— Доколе, соседи, вы будете пребывать в унынии, точно мухи в липкой патоке? Читаю я ваши писульки в сетях электронных — лишь ропот да сетования! Что за нрав пессимистический овладел вами? Всё вам не эдак, всё не по-людски!

Сделав паузу, почесав затылок и свои срамные места, напитавшись побольше речами из «интернетов», он продолжил обличать:

— Вперили взор в диковинный прибор, перстами водите по стеклу, ищете избавления от нужды. Асфальт вам не того колера, лекари не того фасона! Скорая помощь, не в то мгновение примчалась, службу свою, прости Господи, не справила! Погрязли в неге на диванах, а лопату взять — так спина враз изнывает! Глава вам не мил? Так он не девица красная, чтоб всякому по нраву быть!

Тут из-за ветхого забора явилась бабка Марфа, женщина ума палаты и сознания глубоко народного. Взглянув на Пантелеймона с кроткой укоризной, она промолвила:

— Уймись, Пантя, не пугай птиц небесных. Оптимизм твой — до первого ветра. В посёлке Новом почту на клюшку закрывают, магазину каюк, а до Подюги — шесть вёрст по хляби чапать. Ноги-то наши не казённые, они ещё при Хрущёве бегать притомились! А извозчик просит шестьсот целковых в один конец! Это ж какую пенсию надо иметь — резиновую? Чтоб её растягивать, как ты свои речи пустые.

Следом приковылял Степан, мужик горячего нрава, подобный кипящему самовару. Услыхав про «диванных нытиков», он в гневе ударил по забору — аж щепки полетели:

— Эй! Кто тут пессимист? — зарычал Степан. — Я вчерась час повозку из трясины вызволял, в ней баба рожала! Криком исходилась. Колесница врачебная летать не обучена, а ты тут про асфальт мелешь! Ты сам-то когда последний раз по тем дорогам ездил, которые «не туда» ведут? Там же не дороги, там направления для трактора, и то если тракторист трезвый и с молитвой!

Пантелеймон же, вместо смирения, дерзко ляпнул:

— Это всё от недостатка гражданского самосознания и избытка лени! Стремиться надо к лучшему, а не в чужой карман заглядывать!

Степан не выдержал, сгрёб Пантелеймона за грудки да так тряхнул, что у того кепка на нос съехала:

— Ах ты, оптимист недоделанный! Ты мне про стремление не рассказывай, я за машину дров двадцать тысяч выложил, а мне привезли гнилой горбыль! Жить-то мне на что! Да я тебя сейчас до самой администрации кубарем устремлю!

Тут Глафира выскочила, полотенцем машет:

— Ой, батюшки! Убивают! Оптимиста за правду режут! — а сама хитро так прищурилась. — Ты, Пантя, поди в администрацию заглядываешь, пороги обиваешь? Что ж ты им не скажешь, что магазинов в деревнях нет, а как выглядит фельдшер — там уже напрочь забыли? Мы за каждую копейку бьёмся, а ты нам — «ересь»! Мы ж работали, детей растили, а теперь что — в холодном углу без света и хлеба доживать да помалкивать?

Тихо, как ангел, из тени вышел Бухгалтер, маленький, пришибленный годами и цифрами. Поправил очки на верёвочке и тихо так, веско проскрипел:

— Стремимся мы к лучшему, Пантя, да только лучшее-то от нас всё в лес убегает, а мы за ним на костылях не поспеваем. Ты говоришь — глава района не девка? Да глава-то, может, и старается, да только в казне, поди, мышь повесилась от такой экономики. Про переселение промолчу. Школу который год достроить не могут. Как молодёжь-то удержать? Али всё пыль в глаза, напускное радение? Цифра, она, Пантя, врать не умеет, в отличие от твоих сотрясений воздуха.

Громом разразилась Александрина — женщина справная, во всей Коноше известная. Она все местные беды наперечёт знала, а ежели где затишье случалось, так вмиг находила проблему на ровном месте, да такую, что искры летели. Глянула она на Бухгалтера так сурово, что тот зазвенел, как старые костяшки на счётах, и протрубила:

— Глава наш — сокол ясный, честь ему и великая хвала! Да только облепили его воры несытые, за руки держат, шагу ступить не дают. Вот преобразуют нас в округ, отринет он всех лихоимцев от кормушки — и тогда уж точно дела в гору пойдут!

С этими словами она извлекла ламинированный портрет главы, с благоговением трижды его облобызала и спрятала в декольте, поближе к сердцу.

— Некогда мне с вами лясы точить, — отрезала она напоследок. — Пойду лечиться. Надо ещё через живой заслон в очереди к фельдшеру пробиться, чтобы заветные таблетки выписать.

Народ гудит, шум, гам. Степан Пантелеймона за рубаху держит, тот отбивается, чисто котёнок. Чуть было до настоящей сечи не дошло, Степан уже кулак занёс, чтоб «самосознание» Панте поправить, да тут Кузьмич подоспел, мужик сурьёзный, из бывших дорожников:

— А ну, ша! — гаркнул Кузьмич так, что даже воробьи на проводах присели. — Разошлись! Степан, не позорься. Пантя, кепку поправь, а то ум-то совсем выветрится.

Кузьмич сплюнул, посмотрел на всех тяжёлым взглядом:

— Она, — говорит Кузьмич, — диалектика-то простая. Мы за это всё деньги платим, налоги с нас дерут, будто шкуру с кроликов. Так пошто нам не возмущаться, ежели у нас в больнице хирурга днём с огнём не сыскать! Люди мрут каждый день, а терапия ночью на засов закрыта! Это ли не трагедия? Пантя, это крик души человеческой, которая помирать раньше срока не согласная. Мы ж не против власти, мы за порядок в отечестве нашем коношском!

— Радуемся, радуемся мы! — вдруг запел Григорий, местный острослов, выходя из толпы. — Радуемся, как деревца берегут, что даже трассы под ЛЭП не вырубают! Экология у нас теперь — первый сорт! Тьма такая, что глаз выколи, зато ни один проводок птичке лапки не обожжёт, бо их ветром оборвало ещё в ноябре. Сидим при керосинках, к истокам возвращаемся, скоро и лапти плести начнём, чтоб связь с предками не терять.

— А природу так берегут, — подхватил кто-то из толпы, — что лесовозы все дороги в кашу разбили, ни пройти, ни проехать. Лес-то наш, вековой, под корень косят, эшелонами на восток гонят, а нам взамен — шкафы из клееных опилок, что от первого чиха разваливаются! Дверцу открыл — и петли с мясом вышли. Внукам-то что оставим? Пеньки да ямы, в которых трактора тонут?

— Ой, батюшки! Оптимист нашёлся! — завопила Дарья, подбоченясь. — Ты вон сам без порток стоишь, верно, за ЖКХ полпенсии отдал, а остальное в аптеке оставил, чтоб хоть как-то ноги передвигать. Теперь урчишь, как желудок голодный, галлюцинации от недоедания ловишь, вот тебе всё розовым и кажется! Ты нам рот не закрывай, мы на этой «диете» из квитанций да таблеток скоро святым духом питаться начнём, зато с твоим кривым оптимизмом на лице!

— Платим, платим за ЖКХ, а живём в мусоре, тонем без тепла! — подхватил Егорыч, размахивая зажатой в кулаке квитанцией. — Тарифы растут быстрее, чем грибы после дождя, а в подвалах — болото, в квартирах — иней на обоях. Ремонт только в отчётах и видим, а на деле — крыши текут — решето. Всё им мало, всё не нажрутся, скоро и за воздух северный мзду брать начнут, а мы всё «стремиться» должны!

Пантелеймон постоял, посопел, посмотрел на кулак Степана, на слёзы Марфы, на суровое лицо Кузьмича. Вздохнул тяжко, поправил кепку:

— Ладно, — буркнул, — разбаловались вы. Пойду и я... лопату возьму. А то и впрямь, одним оптимизмом избу не вытопишь и дорогу не сгладишь.

Так и разошлись. А Коноша стоит. И поезда ходят —  разрезая тишину своим гудком, унося куда-то наш лес и наши надежды. И люди живут — не тужат, а правду ищут, потому как без правды на севере и дня не проживёшь — замёрзнешь душой быстрее, чем телом. А душа у нашего человека — она как та дорога: вся в ухабах, в рытвинах, но всё равно упрямо оптимистично ведёт к дому.