Ерофеевский булыжник

Когда читаешь Венедикта Ерофеева, ловишь себя на странном ощущении: его слова действуют не столько на разум, сколько на оптику.
После них начинаешь иначе смотреть на вещи.
Вот, например, фраза из записных книжек: «Я бы пропил все сокровища Оружейной палаты, оставил бы только булыжник».

Сначала кажется — эпатаж, хулиганство, щекотание нервов ценителей прекрасного. Ну как можно?
 Шапка Мономаха, яйца Фаберже, сабли, унизанные алмазами, золотые оклады икон, где каждый сантиметр — это тысяча часов труда и молитвы, — и всё это в обмен на эфемерное забытьё и грубый, безымянный камень?
 Кощунство.

Но если задержать взгляд на этой фразе подольше, она начинает мерцать и открывать свои бездны.

Оружейная палата в этом контексте — не просто музей.
 Это квинтэссенция истории, накопленной, застывшей, блистательной.
Это то, что копили веками, берегли, передавали.
Это символ памяти, гордости, культуры как собрания шедевров.
 Это — наше всё, поставленное на полку и охраняемое сигнализацией.

А что такое булыжник?
 Это то, что валяется под ногами.
То, на что не обращают внимания.
 Он лишен рода, имени и цены.
 Он просто есть.
И в этом «просто есть» скрыта страшная, почти геологическая правда.
Булыжник был до человека и останется после.
Он — абсолютный ноль бытия, точка отсчета.
И одновременно — оружие пролетариата, но это уже другой контекст, хоть и тоже ерофеевский.

И вот между этими полюсами — «всё» и «ничто» — помещается личность.
Личность, которая готова взять эту гордую, увесистую историю и обменять её на акт уничтожения.
Пропить.
То есть превратить в жидкость, впустить в себя, сжечь, выдохнуть паром и забыть. Растворить алмазы в дешевом портвейне.

Что же остается?
 Булыжник.
Одинокий, неказистый, немой.
 Может быть, это символ абсолютной, голой истины, с которой уже ничего нельзя сделать.
Её нельзя пропить, её не выставишь в витрине.
 На неё можно только сесть, как садился Веничка на вокзалах, и смотреть в пустоту.

В этом жесте — «пропить всё, оставить булыжник» — слышится колоссальная усталость от культуры.
 От её тяжести, от её обязательности, от её музейного холода.
 Ерофеевский герой (а в записных книжках он особенно обнажен) хочет сбросить с плеч этот груз веков, который давит сильнее, чем любая идеология.
 Он хочет вернуться к первооснове. К камню.
 К тому, что не обманывает, не рядится в парчу, а просто лежит — молчаливый свидетель всей этой вакханалии.

«Пропить» — это, конечно, трагедия.
Это путь вниз, путь саморазрушения, любимый маршрут русского интеллигента. Но в этой фразе трагедия смешана с каким-то освобождающим, почти детским озорством.
Представьте эту картину: пустые витрины, снятые с петель двери, разбитые футляры из-под корон, и посреди этого великолепного погрома — сидит человек на булыжнике.
И ему легко.
Потому что больше нечего хранить.
Потому что весь этот хлам истории, за который одни убивали, а другие молились, превратился в пар.

Ерофеев словно примеряет на себя роль ветхозаветного пророка или юродивого, который пришел сказать:
 «Суета сует. Все это тлен. Оставьте мне только камень, чтобы было на что опереться, когда голова пойдет кругом».

Или, если вспомнить самого Веничку и его «Москву — Петушки», то булыжник — это, наверное, последняя реальность.
Та, которая остается, когда кончаются и кони, и люди, и ангелы.
Та, о которую можно разбить голову или на которую можно положить усталую голову после того, как все сокровища мира уже плещутся внутри, смешанные с утренним туманом.

Так что пусть хранители музеев спят спокойно.
Ерофеев не покушается на золото.
 Он просто напоминает нам о том, что за всей этой позолотой есть серый, вечный, молчаливый булыжник.
И в каком-то смысле он честнее.