Чтобы читающий увидел

Как описать то, что передаётся разве лишь наскальной живописью? Прочертить по сухой глине палка-палка огуречик, вот и вышел человечек? Он лежит, уже не встанет. И еще десяток, и сотни, тысячи лежащих человечков посреди развороченных чёрных остатков жилища.

Нет; человек, не умеющий толком ничего, кроме описывать, не опишет этого. Только то, что сам ощутил. Тёплую тяжесть собаки, которую на руках надо выносить и заносить обратно, потому что она не успевает дотерпеть; осторожное вопросительное мяуканье кошек из переноски, огонь печки и подаренную одежду, и принесённую еду. Если всего этого не опишешь – забудется. Разве что вспомнишь руки, которые брали беженцев и передавали дальше.

Но пусть будет, кому это всё запомнить и кому прочитать через сто, двести лет. Для этого и нужен человек, толком не умеющий ничего, кроме видеть и записывать увиденное. Чтобы читающий рассмотрел звуки, услышал краски, почувствовал воздух, ткань листа, тепло деревянного пола. Чтобы понял: дом и впрямь похож на гордую остроклювую птицу, накрывшую красными черепичными крыльями несколько поколений живущих в нём людей. Чтобы оказался в мраке и вихре метели, когда ветер выл с такой свирепой выразительностью, что казался одушевлённым. Чтобы окунулся в колыбельность вечера, где шелестят негромкие голоса, сплетаются и уплывают, и льются в грядущие годы, шуршит бумага, в полутьме мелькают бледные руки и в них – вязальные спицы. Такие описания и есть настоящая машина времени, точнее, никакого времени и вовсе нет – люди, голоса, ветры и шуршания повторяются.

Надо только прочитать, чтобы унестись.



// война, мы беженцы //