Последнее дело Жукова

Предисловие издателя

В первой половине 90-х годов начинающий писатель Алексей Лавров (мл.) приступил к созданию серии произведений в жанре «иронический детектив». Цикл назывался «Детектив на завтрак», главными героями стали питерский студент Михаил Васильевич Жуков и его престарелая бабка Марья Сидоровна. Серия пользовалась определенным успехом среди друзей писателя, но сам автор довольно быстро потерял к ней интерес и забросил. Сохранились три завершенные повести: «Кузнечики прыгают», «Уничтожение муравьев с помощью бензопилы «Дружба» и «Последний выход Жукова». В финале третьей повести герои эмигрируют в США, что, видимо, символизирует их финансовый и профессиональный успех. В черновиках сохранились несколько кратких набросков, из которых видно, что Лавров (мл.) планировал приключения своих героев уже в другой стране, и даже есть намеки на их возвращение домой. Но всё это не получило продолжения, луч внимания писателя переместился в другие области, таким образом, официальная история Миши Жукова и Марьи Сидоровны завершилась на борту межконтинентального самолета.

И теперь, по прошествии стольких лет, я рад представить читателям продолжение и завершение похождений Михаила Васильевича Жукова в изложении нашего постоянного автора Аси Верещагиной. У Аси немало забот и обязанностей, литературное творчество – лишь одно из ее многочисленных хобби, а эта история оказалась длинной и непростой. Не будем забывать, что ничто в мире не возникает просто так и не исчезает бесследно. А мы сами существуем только до тех пор, пока крепко держим в руках нити, связывающие меж собой причины и следствия. Думаете, мир распадется, если эти нити отпустить?

Ах, Рио-Рита
Как высоко плывешь ты над теми
Чьи тела зарыты, чьи дела забыты
Чья душа разлетелась, как дым
Ах, Рио-Рита
Ты сладка и жестока, как время
Позвучи чуть-чуть, я все равно не хочу
Расставаться с воздухом земным
Ирина Богушевская

Я бегу по полю, а в руке сачок
Он такой голубой
Будет у меня теперь коллекция
Бабочек, жучков
Детская песенка

Глава 1. Ленинград

Окна в квартире Жукова выходили на противоположные стороны дома: две комнаты и кухня - на улицу, еще две комнаты - во двор, между комнатами - длинный коридор. Дом был самым высоким в микрорайоне, не считая соседнего здания Министерства Обороны. Утром солнце со стороны улицы заливало две комнаты и кухню ослепительным светом, не помогали никакие жалюзи и шторы. Но Жуков все равно жил на этой стороне, потому что другая сторона была проклята. В одной комнате все умирали. Умер дед, правда, это было совсем давно, но бабка говорила, что тогда всё и посыпалось к чертовой матери. Умерли один за другим родители, каждый от своего недуга, но быстро, один за другим. А в другой комнате всегда было холодно, в любую погоду. Жуков не любил покойников и боялся холода, зато любил утренний свет. Он всегда был жаворонком, а с годами добавилась бессонница.

Бабка избегла участи проживания в "покойницкой" и неизбежного быстрого конца только потому, что после смерти деда подняла документы на добрачную комнату, и через пару месяцев, несмотря на все материны протесты, съехала туда с вещами, и с той поры посещала только протокольные семейные мероприятия. И внука, и дочь в своей комнате на 9-ой линии она с удовольствием принимала, но на любые попытки уговорить ее вернуться отвечала выражениями из лексикона покойного мужа. А на зятя она всегда плевать хотела, и даже на похороны не пришла, отговорившись здоровьем.

Проклятие холодной комнаты не мешало Жукову регулярно ее навещать - там имелся единственный во всей огромной квартире балкон. На нем можно было курить, а летом - даже поставить кресло и пить там чай. Солнце появлялось на балконе ближе к вечеру, уже нежаркое. Впрочем, сейчас был декабрь, и чай приходилось пить в специально предназначенном для этого помещении - на кухне. Да и не только чай.
Жил тут Жуков один. Женщины, появлявшиеся в его жизни, сначала делали стойку на огромную маршальскую квартиру, но, проведя там несколько ночей, почему-то все как одна переносили встречи на свою территорию. А позже, близко познакомившись с личностью Жукова и его бытовыми привычками, убегали, тихо, со скандалами, с надеждами на возвращение, с обидами, с нервным смехом, с облегчением. Ни одна не задержалась надолго, ни одна не вернулась.

Сегодня Жуков решил устроить себе чистый, разгрузочный день. Поэтому пил уже третью кружку чая без сахара, заедая его бутербродами с жирной жесткой колбасой. Чай помогал не особенно.

Раздался звонок. Жуков протопал босиком по коридору и, не спрашивая и не глядя в глазок, распахнул дверь. Он давно уже ничего и никого не боялся.

***
Жуков в детстве посещал музыкальную школу, потом бросил в пользу кружка дзюдо. Но музыку любил. К бабке он ходил слушать, как она играет на синтезаторе, и играть самому. Заодно, когда пришла пора, научился пьянству. Бабка привыкла выпивать с давних пор, еще ожидая мужа с Манчжурского похода. Она очень любила деда и преклонялась перед его воинскими подвигами, однако, не смогла смириться с их масштабами.

Синтезатор Марья Сидоровна имела древний, как автомобиль "Победа", но по функциям удивительно мало отличавшийся от современных компактных пластиковых изделий. Только слегка металлический тембр на высоких нотах напоминал о том, что это досерийный экземпляр легендарной модели, таких в мире всего осталось три или четыре, а постоянно используется только этот, остальные лежат в музеях под бронированным стеклом. Марья Сидоровна играла на нем Бетховена и Шуберта, а Жуков - Баха. Потом Жуков укладывал клюющую носом бабку в никогда не убиравшуюся постель, допивал водку и ехал домой. Наутро брел в педагогический институт, где учился по наставлению покойных родителей ни шатко ни валко. И так продолжалось, пока Жуков не открыл дверь, за которой их с Марьей Сидоровной поджидала совсем другая судьба.

***
На площадке стоял сосед Вадик Устинов, солнечно-рыжий и пушистый от природы, омраченный и согнутый железной волею необходимости. Ходили слухи, что он приторговывает шмалью, но трудно было представить, что у этого дерганного и замотанного молодого отца оставались время и силы на столь ответственное занятие.

- Михаил Васильевич, извините, что беспокою. Понимаете, тут такое дело, у меня Вася приболел, плакал, никак заснуть не мог, вот только задремал...

- Опять я играл громко?
Вадик кивнул и опустил взгляд.
- Прости, Вадим, увлекся. Я, когда сегодня на улицу выйду, куплю, наконец, наушники, будет тихо. Обещаю.

Вадик глядел на него с недоверием и надеждой. Жуков попытался сложить лицевые мышцы в гримасу, призванную вызывать доверие в собеседнике независимо от значения произносимых слов, но вышло скверно, Вадик вздрогнул, забормотал что-то извинительное и начал отступать назад. Жуков на прощание улыбнулся левой половиной рта и с облегчением закрыл дверь. Насчет наушников, конечно, это была чушь. Где он найдет наушники с таким разъемом? В политехническом музее? Но звук убавить стоит.

****
Бабкин синтезатор сиротливо лежал поперек табуретки возле разложенного дивана. Жуков помнил, с какой благодарностью смотрела Лиза, когда он увозил инструмент с 9-й линии. Никто, кроме самого Жукова, не посмел отобрать у Марьи Сидоровны любимую игрушку, да и сам Жуков просто воспользовался бабкиным забытьём. Зря беспокоились. Пациентка, не увидев утром синтезатора на прикроватном столике, несколько минут ощупывала пустое место, потом отвернулась к стенке и больше никогда о нём не вспоминала. Бабке было 104 года, и два года назад застарелый алкоголизм, наконец, милосердно перешел в старческую деменцию. Милосердно по отношении к Марье Сидоровне, но никак не к её соседям. И синтезатор играл в этом немилосердии далеко не последнюю роль.

Конечно, Жукову следовало определить престарелую родственницу в соответствующее медицинское заведение, где она получила бы положенный уход. Вместо этого Жуков нанял сиделку с дипломом медсестры, которая теперь фактически жила вместе с бабкой, ставила ей уколы по графику, контролировала визиты врачей, готовила прописанную диетическую еду, кормила старуху с ложечки, развлекала её в минуты просветлений, выносила утку, открывала и закрывала форточку, сплетничала с Лизой о Жукове и звонила ему почти каждый вечер с докладами о состоянии больной. Навещал бабку Жуков нечасто –смотреть на то существо, в которое она превратилась, было неприятно. Но мысль о богадельне, пусть шикарной, государственной и маршальской, была еще неприятнее. Когда они вернулись после идиотской, хоть и прибыльной, поездки в САСШ, когда их семейное дело внезапно пошло в гору и деньги полились рекой, когда пришла известность, когда она ушла – все эти годы Марья Сидоровна сохраняла трогательную верность своей комнате в коммуналке и её обитателям. К Лизе относилась как к дочке, даже ее придурковатого мужа приняла, когда окончательно выяснилась несовместимость Жукова с институтом брака. Нельзя было разлучать бабку с этими стенами. А денег пока хватало и на сиделку, и на врачей, и на высокотехнологичную кровать для лежачих больных. Хватит и на приличный памятник.

Сейчас душевные струны Жукова, омытые с утра лишь несладким чаем, были обнажены и напряжены, они искали, с чем бы зазвучать в унисон. Его тронули страдания молодого отца Вадика, особенно звонко тренькнуло чувство вины за свою причастность к этим страданиям. На эту мелодию наложились сентиментальные чувства к старому синтезатору и жалость к неуклонно уходящей в безвременье бабке. Жуков подавил комок в горле, вышел в коридор и снял телефонную трубку. На той стороне ответила сиделка. Жуков сказал, что приедет сегодня, спросил, что купить. Женщина удивилась и обрадовалась. Жуков не был в состоянии запомнить, как её зовут, и вечно придумывал безличные приемы общения. На фоне слышались детские голоса и далекое бубнение мужа Елизаветы. Значит, Степан сейчас в городе. Ну, и черт с ним.

Жуков распахнул дверцы шкафа. Вместо полок и плечиков с одеждой там стояли три оружейных шкафа – для гладкоствола, для нарези и, совсем маленький, для пистолетов и холодняка. Поездка предполагалась сугубо частная, да и не было сейчас у Жукова открытых дел, не спешили к нему клиенты перед новогодними праздниками. Но привычка не выходить из дома без ствола стала для Жукова второй натурой. Сейчас он взял дежурный браунинг 1910. По документам пистолет проходил как травматическая переделка исторического оружия, и патроны к нему полагались с резиновыми пулями, при родном калибре это выглядело совершенно несерьезно. Однако, вся переделка по сути ограничивалась перебивкой номеров на деталях, а купить без лишних вопросов боевые патроны 7,65х17 Жуков мог легко – места надо знать. Кобура не требуется, можно просто сунуть ствол в карман пальто.
На улице была та противная зимняя погода, когда вроде бы и морозец, а ноги хлюпают в грязной снежной каше, и нахлебать ботинками воды даже проще, чем под летним ливнем. С пасмурного неба падали редкие крупные снежинки, к вечеру всё могло стать хуже. Жуков не стал надевать шапку, до метро было всего несколько минут. Он шел мимо ларьков и искал взглядом сигареты «Новость», когда кто-то тронул его за плечо.

***
Жуков мучительно открыл глаза. Он сидел на какой-то полукруглой каменной скамье, кругом была ночь, слегка подсвеченная городскими огнями. Взгляд упирался в гранитную тумбу, на которой здоровенный черный мужик тоже сидел на скамье, только не каменной, а металлической. Да и весь мужик был металлический, засыпанный снегом. Памятник. Можно даже сказать – монумент.

Всё вокруг тонким слоем покрывал снег. Судя по отсутствию на нем следов, пришел сюда Жуков давно. Это подтверждали и закоченевшие ноги, и начинающие ныть подмороженные почки. А вот когда и как это произошло? И где это – здесь? Жуков четко помнил, как выходил из дома. После некоторых усилий всплыл в памяти двор на 9-ой линии, но не тот, где лестница и лифт в бабкину квартиру, а соседний. Дворник Антон, известный друг всего живого, ставит миску с нарезанными сосисками возле лестницы в подвал, из подвала лезет алчная кошачья орава. Было еще светло. Значит, до Васильевского острова он добрался. Что случилось потом? Как его угораздило так нажраться, да еще и в разгрузочный день? Ствол, хотя бы, не потерял? Нет, на месте.

Со скрежетом, как несмазанный робот, поднялся Жуков на ноги. Холодно ему было и больно, кружилась голова, немного тряслись руки. Разминая заледеневшие суставы, обошел постамент и прочитал надпись: «М. Ю. Лермонтов 1814-1841». Мог бы и сам догадаться, кто это такой красивый, усатый и в гусарском мундире. Значит, Ново-Петергофский проспект, до метро Балтийская 10 минут ходу. Хорошо бы оно было открыто. Часов Жуков принципиально не носил, а спросить, сколько времени, было некого.

Ан нет. Одинокая заснеженная фигура пружинкой подскочила со скамейки в сквере и направилась к Жукову, отряхиваясь на ходу. Человек этот Жукову сразу не понравился. Во-первых, походка у него была неприятная, враскоряку, как у коровы на льду. Вроде, и не сильно раскорячивался, а как раз в той мере, чтобы выбесить Жукова в его тогдашнем состоянии души и тела. Второй неприятный момент обнаружился, когда тот подошел ближе – очки. Жуков сам когда-то носил очки по близорукости, пока не перешел на контактные линзы, но всегда это были большие квадратные очки в толстой оправе, честные и прямолинейные. А этот гражданин натянул на лицо узенькие стекла с сиреневым отсветом в почти невидимой проволочной оправе, да еще и лицемерно улыбался из-под них, подлец. И, наконец, венчала это безобразие дебильная шапка-петушок с логотипом «Зенита», надетая гребнем поперек. Курточка синяя, вся в карманчиках, сам тонкий какой-то. В руке портфель.

- Доброго вечера, уважаемый! У меня к Вам будет одна маленькая просьба. Только, умоляю, подумайте прежде, чем отказываться!
И полез за пазуху.

Жуков к этому моменту уже сомкнул пальцы на рукоятке браунинга, а на слове «подумайте» сдвинул предохранитель.

Очкастый вынул из внутреннего кармана плоскую бутылку приятного объема 0,25 и сказал:
- Я тут выпиваю в одиночестве, а хочется компании. Разделите со мной этот непритязательный напиток?
Жуков выдохнул и вернул предохранитель на место.
- Давай. Я замерз как собака.
Очкастый протянул ему бутылку:
- Держите! Я уже попробовал, пить вполне можно.

Жуков свинтил пробку, понюхал, хлебнул. Водка. Нормально. Хлебнул уже от души, с удовольствием. Тепло прокатилось по пищеводу, разлилось по желудку, тонкие иголки закололи в кончиках пальцев, по телу от желудка пробежала легкая приятная судорога. Добавил еще маленький глоток и вернул бутылку хозяину. Тот отсалютовал Жукову бутылкой и тоже немного отпил.

«Не такой уж он и отвратительный, - подумал Жуков. – Нормальный чувак. Оделся не по погоде, очки говно пафосное, бывает. Зато душа есть какая-никакая».

- Давайте познакомимся, - сказал неожиданный собутыльник. – Меня зовут Александр Артурович. А Вас?
- Ну, я тогда Михаил Васильевич. Но все меня зовут по фамилии, Жуков.
- Хорошо, Жуков. У меня фамилия не очень удобная для именования, зови меня тогда Саша.
- Заметано, Саша. Там в бутылке еще что-то осталось?
- Конечно! И еще есть, - Саша потряс портфелем.

Жуков удовлетворенно кивнул и вновь присосался к бутылке. Подумал, что пришла пора светской беседы.
- Тебе на работу завтра не надо?
- О, нет, у меня сейчас, так сказать, отпуск.
- А кем работаешь, когда не отпуск?
- Как бы это правильно сформулировать… Ну, допустим, торговым представителем.
- Спекулянт, что ли?
- Зачем так грубо! Вот представь, чисто гипотетически. Есть некоторый секретный завод, почтовый ящик без адреса, без названия, только номер. Выпускает этот завод продукцию, так сказать, двойного назначения. То есть, строго говоря, вполне себе понятного назначения, напрямую влияющего на обороноспособность страны. У этого завода есть один-единственный генеральный заказчик, который закупает всю производимую продукцию по заранее согласованным ценам. Казалось бы, где тут место торговле?
- Если чисто гипотетически – то оно конечно.
- А теперь сделаем еще одно допущение: завод постоянно расширяет возможности производства, наращивает интенсивность, грамотно работает с внутренними резервами, и вот, ура, начинает выпускать продукции больше, чем требуется генеральному заказчику. Тут-то в дело вступаю я. Тщательно согласовав все нюансы с генеральным заказчиком, я вхожу в контакт с представителями дружественных нам государств и квазигосударственных структур, или даже, так сказать, добровольных общественных организаций, которые хотят и могут приобрести нашу замечательную продукцию двойного назначения. Провожу переговоры, организовываю движение финансовых потоков в одну сторону, а эшелонов с продукцией – в другую. Обычная коммерция, со своими нюансами, конечно.
- Ага, я понял. Ты не спекулянт, ты – оружейный барон. Типа, торговец смертью.
- Жуков, ты ведь уже немолодой человек. К чему этот юношеский максимализм? Все мы, каждый на своём месте, работаем на сохранение мирового баланса сил. Только этот хрупкий баланс стоит незримой преградой между нами и Вечным Пламенем.
- Эка ты загнул!
- Я - русский человек! Да, я мотаюсь из командировки в командировку, за границей провожу больше времени, чем на Родине, общаюсь по долгу службы с людьми, которым даже и рождаться на свет божий не стоило. Но когда возвращаюсь домой, лучшего времяпровождения для меня нет, чем выпить с хорошим человеком и поговорить о вечном.
Саша протянул бутылку Жукову. Жуков допил остаток и спросил:
- Русский, говоришь? А что за отчество такое странное – Артурович?
- Папа у меня поляк. Как говорится, курица – не птица, Польша – не заграница.
- В Польшу тоже продаете свою «продукцию»?
- Ну, Жуков, ты же понимаешь, что с моей профессией чем меньше треплешься о заказчиках – тем дольше живешь. Давай, поговорим о тебе. Ты сам на какой ниве трудишься?
- На ниве криминального сыска.
- Как интересно! Милиция, прокуратура?
- Оба мимо. Я частный детектив.
- Да не может такого быть! Уж на что у меня профессия двусмысленная, но частный детектив в нашей стране – это просто нонсенс!
- Мне можно.
- Прости, я просто не могу поверить.

Жуков вздохнул и привычным движением сунул под нос Александра Артуровича удостоверение. Тот принялся читать вслух:
- Министерство внутренних дел РСФСР. Удостоверение №ЛА001. Выдано Жукову Михаилу Васильевичу 1974 года рождения. Разрешена оперативно-розыскная деятельность в интересах частных лиц и организаций. Разрешено скрытое ношение огнестрельного оружия, список номеров прилагается. Действительно до 31 декабря 2025 года.
- Да, недавно продлил на следующий год. Удовлетворён?
- Там написано – Жуков Михаил Васильевич.
- Ну.
- «Жуков и сыновья»?
- И сыновья.
- «Детектив на завтрак»?
- На завтрак.
Саша глядел ошарашенно:
- Получается, что Вы, то есть, ты – не вымышленный персонаж?

***
Путь Жукова в звезды частного сыска не казался простым и прямым, подобным полету стрелы, но и говорить, что он зубами выгрыз себе место под солнцем, было бы серьезным преувеличением. Можно сказать «стечение обстоятельств» – если это происходит один раз. А когда цепь случайностей уверенно ведет тебя к какой-то цели, такое обычно называют Судьбой.

Не имея особой склонности к той или иной профессиональной стезе, Жуков лениво учился в педагогическом институте и готовился пополнить армию плавно спивающихся учителей русского языка и литературы без каких ни то жизненных перспектив. Пил пиво с одногруппниками, щупал одногруппниц за выступающие части молодых организмов. И вдруг оказался втянут в мрачную историю с двумя трупами и очень серьезным криминальным бизнесом. Чудом выплыв из этого болота без дырки в голове и без судимости, начинающий филолог получил несколько важных жизненных уроков. Прежде всего, у него проснулась практическая жилка – Жуков понял, что в любом преступном эпизоде есть момент, когда деньги или другие материальные ценности, вокруг которых всё крутится, меняют хозяина и на краткий миг зависают в воздухе. Если грамотно воспользоваться этим моментом, можно наложить лапу на ощутимую часть ценностей с допустимым уровнем риска для себя. Кроме того, Жуков пришел к выводу, что не очень-то и мечтает о педагогической карьере. И, наконец, осознал, что единственный человек, для кого он, Жуков, дорог, и на которого он может положиться вообще во всём – это его бабка Марья Сидоровна.

На учебу был положен здоровенный болт. Подрезанные у наркобизнеса деньги (те еще остались довольны, что дешево отделались) Жуков вложил в развитие: вместо водки стал закупать кубинский ром, а также провел в комнату Марьи Сидоровны отдельную телефонную линию. Бабка по своим пенсионерским каналам запустила рекламную кампанию, сама же стала мозговым центром их маленького бизнеса: Жуков был человеком решительным, но немного туповатым, как и положено хорошему оперативнику.

Этот период жизни Жуков всегда вспоминал с щемящим чувством ностальгии. Всё их предприятие было абсолютно незаконным, в этом отношении они с Марьей Сидоровной мало отличались от своих противников, а, порой, и от клиентов тоже. Жуков бегал по городу с именным кольтом покойного деда, и любой встречный милиционер мог легко прервать зарождающуюся карьеру сыщика просто остановив его и обыскав. А дел было много, спрос на услуги частного детектива превышал предложение по причине почти полного этого предложения отсутствия. Долго такая вольница продолжаться не могла, надо было подумать о легализации. Марья Сидоровна предложила перенести деятельности за океан.

Переезд в Северо-Американские Штаты, на первый взгляд, оказался совершеннейшим финансовым провалом. Почти все накопления ушли на регистрацию фирмы «Jukoff&sons», покупку лицензии и аренду офиса. Работа в рамках жесткой конкуренции разительно отличалась от санитарно-курортных условий на Родине, где единственным конкурентом и, по совместительству, основным партнером была родная милиция, для которой взятки в виде упакованного преступника с папкой доказательств в связанных руках обычно хватало на всё про всё. Здесь же, за океаном, надо было вкалывать много лет просто на репутацию безо всяких гарантий, а доходы с трудом покрывали расходы. Язык Жуков знал плохо, а Марья Сидоровна даже и не пыталась учить, ссылаясь на возраст. Заходили к ним потомки русских эмигрантов разных эпох, сумасшедшие любители экзотики, црушники и фбровцы под прикрытием, да налоговый инспектор. С такой клиентской базой бесславный финал был неизбежен. Он, собственно, и наступил.

Покидая Штаты, Жуков не стал формально ликвидировать фирму, только закрыл офис. Не из каких-то деловых соображений, а от лени. Марья Сидоровна, пребывая на тот момент в депрессии и, одновременно, в запое, бюрократической стороной вопроса не заинтересовалась. Удивительно, но эта маленькая небрежность легла в основу их процветания на Родине. Внезапно оказалось, что запрет на частную разыскную деятельность волшебным образом не касается представительств иностранных предприятий – об этом попросту никто не подумал. Парочка совместных операций с американскими спецслужбами тоже неожиданно сыграла Жуковым на руку: на тот момент МГБ и ФБР тесно сотрудничали по многим вопросам, и характеристики на Михаила Васильевича и Марью Сидоровну по служебной линии пришли самые благоприятные.

Таким образом, совместное российско-североамериканское предприятие «Жуков и сыновья» благополучно открылось, роль заморских сыновей выполнял спившийся нью-йоркский адвокат, потомок графов Чернышевых, который полностью разделял взгляд Жукова на Havana Club Anejo Espesial и мало чем еще интересовался в жизни. Марья Сидоровна мужественно прервала запой, обзвонила и восстановила свою информационную сеть, выправила дубликаты давно утерянных документов на мужнин пистолет. Стали появляться клиенты, порою – вполне приличные солидные люди. Капитан милиции, назначенный за ними присматривать, сначала брезгливо скидывал Жуковым бесперспективные дела, с которыми не хотели возиться штатные дознаватели, а потом, оценив раскрываемость, сам стал приходить на консультации, честно оплачивая их из подотчетных фондов. Похоже, жизнь налаживалась.

Неудавшаяся эмиграция оставила незаживающую рану в душе Марьи Сидоровны. Для внешнего наблюдателя это проявлялось следующим образом. Первым делом, она завязала с запоями совсем и перешла на солидное и размеренное повседневное пьянство. На здоровье немолодой дамы это сказалось очень положительно. Поселившееся же в сердце чувство вины за предательство Родины, пусть и незавершенное по независящим от нее обстоятельствам, Марья Сидоровна глушила внутренним туризмом, и всякое свободное от выполнения служебных обязанностей время проводила в экскурсионных автобусах. Также в поездах, самолетах, а потом – снова в экскурсионных автобусах. Водные виды транспорта исключались по причине морской болезни.

Жуков ненавидел экскурсионные автобусы. Дважды скрепя сердце он согласился составить бабке компанию. Всю поездку в Гатчину он проспал, будучи же разбуженным, отказался наотрез выходить осматривать дворец. А тур по Золотому Кольцу окончился совсем безобразно: дебошем, стрельбой в воздух и высаживанием обоих Жуковых на трассе в окрестностях Ростова Великого по настоятельным просьбам остальных экскурсантов.

Из поездки в Сестрорецкий Разлив по ленинским местам бабка вернулась пугающе трезвая и просветленная. Сказала: «Мишенька, я тебе ничего говорить не буду. Просто съезди туда. Дойди до Шалаша. Сам все увидишь. Это должен сделать хоть раз в жизни каждый порядочный человек».

В сыскном деле Жуков верил Марье Сидоровне больше чем себе, но в остальном относился к ней как любимой старой бабушке с дурацкими закидонами, и сначала расценил этот совет как очередную попытку навязать внуку условности социума и заодно каким-то неведомым образом наладить его личную жизнь. Однако, бабка больше не поднимала эту тему, а в уме Жукова завелся червячок, который обычно соблюдал приличия, но иногда, особенно с похмелья, выползал из своего гнезда и дергал проходящие мимо аксоны, напоминая Жукову: в мире есть тайна. Прошло еще с полгода, и Жуков дозрел.

Самый простой способ – сесть на экскурсионный автобус на Черной речке – он, конечно, не рассматривал, и поехал электричкой. По заветам классика, пить начал еще в вагоне, но меру соблюл, и станцию Александровская не пропустил. Жукову сразу понравилось, что улицы тут называются линиями, как на Васильевском острове, и на углу 9-й линии он зашел в магазин, располагавшийся в деревянной избушке с башней. Вышел оттуда с потяжелевшей от стеклянных сосудов сумкой, углубился в деревянную застройку, почти не заблудился, и вскоре увидел берег Разлива. Стояла середина мая, один из тех дней, когда вялое северное послезимье, по недоразумению именуемое весной, внезапно, практически на глазах, превращается в лето, которое и тянется до своего печального угасания в сентябре, а порой уже и в августе. Небо с редкими облачками отражалось в озерной глади, цвела черемуха, Жуков шел и думал, на кой черт он приехал сюда и что ожидает найти. Однако, погода радовала, бутылки позвякивали, свобода от повседневных дел приятно щекотала сознание. А тропа вдоль берега всё тянулась, и уже начинала Жукову надоедать. Он уже пару раз присаживался на берегу и поднимал уровень алкоголя в крови до комфортного уровня, а никакого шалаша все не было и не было.

Наконец, дорожка свернула и вдруг расширилась до большой круглой площади. В центре ее располагалась стоянка проклятых экскурсионных автобусов, и Жуков ощутил себя в логове врага. Заодно понял, почему по дороге не встретил ни души: все желавшие приобщиться к святыням приехали сюда как раз на этих четырехколесных исчадиях ада. Но и дорога вдоль Разлива не выглядела заросшей торной тропой – кто-то по ней ходил, и регулярно. И, самое приятное, на краю площади стояло длинное одноэтажное здание, украшенное надписью «Ресторан Шалаш». Жуков решил, что никакого другого шалаша ему не нужно, и бодро протопал внутрь.

Пустоват был зал ресторана «Шалаш». Куда подевалась толпа, прикатившая на многочисленных автобусах? Жуков предположил, что на культурном объекте царит строгая дисциплина, экскурсантов под конвоем прямо из автобуса ведут на места ленинской славы, а потом обратно в автобус, ресторан же посещают исключительно пешие туристы, местные жители да человекообразные медведи из окружающих лесов. Сейчас за столиком на двоих сидел и пил водку одинокий небритый брюнет в черном костюме, на сцене ковырялся в аппаратуре сосредоточенный мастер, колонки при этом негромко играли что-то сами по себе, да из-за барной стойки виднелась макушка бармена. К этой макушке и направился Жуков, справедливо рассудив, что ждать официанта пришлось бы как минимум до вечера.

Бармен почуял Жукова, поднялся и оперся на стойку. Статный красавец с высоким лбом, мушкетерской эспаньолкой и гривой длинных пушистых волос. Жукову даже захотелось дунуть ему в лицо, чтобы волосы красиво зашевелились, но он был еще достаточно трезв, чтобы понимать – и так хорошо.

- Добро пожаловать! Желаете выпить или покушать?
- Желаю правильно начать, а там посмотрим. Еще желаю, чтобы ты меня звал на «ты».
Бармен покачал головой:
- Правила запрещают мне обращаться к гостям неуважительно, как бы они себя не вели.
- А если для гостя неуважительным является именно обращение на «Вы»?
- Это проблемы гостя.
- Не хочешь ли ты меня обидеть?
- Что Вы! Я бесконечно Вас уважаю. Но правила есть правила.
- Кто придумал эти правила?
- Возможно, Вы расстроитесь, когда узнаете.
- Да ладно, мне уже весело. Так кто?
- Я их придумал. Должен сказать, я являюсь хозяином данного заведения, и сам устанавливаю правила. Однако, считаю своей почетной обязанностью встречать каждого гостя лично.
Жуков решил отложить разборку с охреневшим барменом до более подходящего момента.
- Что ты мне можешь предложить?
- Русская кухня, европейская или азиатская?
- Русская.
- Селедочка, картошечка, водочка. После этого Вы сможете принять правильное решение, какой бы вопрос перед вами не стоял.
- А пиво есть?
- Конечно.
- Вместо водки налей кружку пива. И селедку давай.

Жуков уселся недалеко от сцены. Бармен поставил перед ним тарелку и кружку, гордо тряхнул шевелюрой, сладко улыбнулся и удалился за свою стойку. Жуков глянул ему вслед, отпил треть пива и быстро долил в кружку водку доверху из заранее приготовленной бутылки, после чего спрятал ее обратно в сумку. Когда бармен снова повернулся к нему лицом, на столе ничего не изменилось, только пиво стало чуть бледнее, чем раньше. Жуков глотнул из кружки снова, поставил ее и стал осматриваться.

Сначала он осмотрел стол. Куски селедки и ломтики картошки были одинаково холодны и потели подсолнечным маслом. Была бы вилка алюминиевой – Жуков подумал бы, что находится в станционном буфете, а не в ресторане, и следующим блюдом потребовал бы яйцо под майонезом. Но вилка блестела нержавеющей сталью и комплектовалась ножом. У Жукова мелькнула мысль демонстративно сожрать селедку ножом и вилкой, но некому было наблюдать этот блистательный демарш.

Стены украшали здоровенные живописные полотна. Они показались Жукову столь любопытными, что он бодро отпил еще немного ерша, проглотил скользкую деталь селедки и встал из-за стола. Имя художника, прославившегося многометровыми коллажами из портретов деятелей культуры и политики прошлого и настоящего, позабылось, однако, раньше Жуков видел только маленькие репродукции в журналах, которые надо было рассматривать с лупой, а теперь перед ним висело такое полотно в натуральную величину. В центральной части, очерченной багровой пентаграммой, теснились лица. Чаще всего встречалось лицо Ленина. Ленин улыбался, смеялся, плакал, печалился. Лица его соратников заботливо обступали каждую его ипостась, поддерживали, впитывали энергию великого человека, горели с ним одним огнем и болели той же болью. Их было много, но, кажется, недостаточно. А за пределами пентаграммы творилась форменная вакханалия. Горели небеса, горела земля, кровавые реки захлестывали обезумевшие толпы. Языки безжалостного огня пожирали обрывки плакатов Славного Двадцатилетия. Страшные лики представителей последней царской династии реяли на озерами огня, адски хохотали враги, почуявшие близкую поживу, скакал по обугленной пустыне одинокий святой Георгий, который потерял и змея, и своих и чужих. Вдруг Жуков разглядел фигуру деда. Уже с маршальскими погонами, верхом на белом коне, тоже в своем роде Георгий Победоносец. И сразу все волшебство картины погасло. Дед был довольно грубо срисован с известной парадной фотографии, которую знал каждый школьник, хоть раз открывавший учебник истории. Все остальные лица на картине имели ту же самую природу. Коллаж. Раскрашенные газетные фото. Надо было срочно добавить.

Жуков повернулся от картины и с неудовольствием увидел, что мужик в черном костюме сидит теперь за его столом и весело на него смотрит. Перед мужиком стояла точно такая же, как и у Жукова, тарелка с селедкой и пустой стеклянный графин. Жуков сел, оперся локтями о стол, строго поглядел на нахала и спросил:
- Чо надо?
Тот, нимало не смутясь, невежливо ткнул пальцем в жуковскую пивную кружку и выдал:
- Пиво и водка – моча и слезы молодки! Ты серьезно селедку пивом запиваешь? Унитаз с собой таскаешь, или в кустах не западло?

Жуков неожиданно ощутил слегка брезгливую симпатию к нарушителю его спокойствия. Тот справил уже не первую молодость и начинал лысеть ото лба, но очки его были с толстой квадратной оправой, какие раньше нравились Жукову, а под очками блестели детские глаза человека, который пьет с самого утра и не испытывает по этому поводу дурацких комплексов. Однако рефлексы оперативника требовали поставить дядьку на место. Жуков опустил средний палец в кружку, поболтал ее там, после чего сунул палец под нос дядьке и велел:
- Понюхай, знаток человеческих выделений.
А тот взял да и облизал жуковский палец. Это было столь внезапно, что Жуков не успел среагировать.
- Хм, чую лишние градусы! Да ты, я погляжу, затейник! Кстати, хорошая идея. Серега!

Прямо как в сказке перед столом возник бармен, согнувшийся в полном внутреннего достоинства полупоклоне:
- Что изволите заказать, Алексей Григорьевич?
- Сколько раз я тебя просил, называй меня по фамилии. Изволю пива, как у молодого человека.
- Не будет ли это вредным для Вас?
- Обязательно будет. Неси.
Покосился на уходящего бармена и сказал:
- Удивительно артистичная личность. Но другой тут бы и не справился. Меня все зовут Лавров. Кроме него. Но ему, к сожалению, можно. А тебе нельзя.
- Жуков.
- Рад встрече, Жуков. У тебя еще водка есть? А то тут цены, прямо скажем, скотоложеские.
- Найдется. А жрать тут что-нибудь можно кроме этой селедки?
- Не советую. Дорого и невкусно. А селедку с картошкой испортить сложно. Сюда, как ты понимаешь, не за изысканной кухней приходят.
- А зачем сюда приходят? Вот ты, например?
- Я писатель. Хожу за вдохновением. И за типажами.
- А я сыщик. У меня выходной.

Бармен поставил перед Лавровым кружку пива и тарелку с ржаными сухариками, от которых затхло пахнуло чесноком, ухмыльнулся почему-то Жукову и удалился за стойку.
- Угости меня, бдительный сыщик, живительной влагой из твоих закромов!
Жуков бросил взгляд на бармена, который демонстративно отвел глаза, и полез под стол за бутылкой.
- Я смотрю, ты тут на хорошем счету. Мне сухариков никто не предложил.
Лавров двинул тарелку вперед:
- Я предлагаю. В честь нашей намечающейся дружбы. Наливай, не тяни.
Жуков налил. Они подняли кружки.
- Выпьем за детерминизм. За то, что всё в мире предопределено и обусловлено. За неизбежность, судьбу и закон!
Жуков выпил, но возразил:
- Я лично пью за свободу воли, полет фантазии и неведомое.
- Пусть это будет второй тост. За полет фантазии, как писатель, я готов пить днем и ночью, в любое время суток. А вот как ты, сыщик, умудряешься ценить свободу воли и неведомое? Тебе же по долгу службы надо превращать неведомое в познаваемое, а свободу воли вообще пресекать на корню.
- Это потому, что в душе я – революционный мистик. Я сознаю, что Великий Почин, сотворенный Владимиром Ильичем Лениным, стал в общественном сознании той самой точкой сингулярности, какой в физическом плане является Большой взрыв. С этого момента вся прежняя причинность была подвергнута пролетарскому переосмыслению, и только от воли свободного гражданина зависит, сохранится ли привычная цепочка от причины к следствию, или же звенья, связывающие явления реальности, будут соединены в ином, более справедливом порядке. И никому, кроме, может быть, Большого Аналитического Центра имени Гегеля, не дано предсказать, к чему приведет свободное волеизъявление человека, отринувшего экономическое насилие.
- Браво, Жуков! Давай, съедим по кусочку этой несчастной мертвой рыбы, подвергшейся насилию на самом что ни на есть физическом плане, а после ты добавишь еще прозрачной жидкости в наши кружки. Удивишься, какие проценты вернутся на эти твои инвестиции.

Взгляд Жукова уже изрядно затуманился, и он чуть не уронил бутылку, наливая водку в уже почти бесцветную жижу, плещущуюся в их тяжелых кружках.
- Слушай, Лавров. Ты же тут наверняка часто бываешь?
- О, это практически одна из моих резиденций. А также рабочий кабинет, офис и переговорная. Приют убогого чухонца.
- Тогда скажи, почему здесь так пусто? Из-за цен?
- Да, заградительные цены в таком гадюжнике – это Серега хорошо придумал, уважаю. И качество кухни для тех, кого не остановят цены. Как тебе селедочка?
- Пиво тоже говно.
- Пиво не может быть говном, даже темное! Пиво может быть только мочой.
- Пусть моча. С водкой потянет.
- Вооот. А ведь водку ты с собой принес. Я, кстати, тоже бутылку принес, графинчик пустой у Сереги одолжил. Но она кончилась уже.
- Серега-то ничего не имеет против?
- Мне можно. И моим гостям.
- А я, значит, твой гость?
- Как же иначе? Не ждал бы я тебя – ты бы сюда не вошел и не узнал бы, какой мочой тут поят и какими помоями кормят. Просто не увидел бы входа. Или увидел, но дверь была бы закрыта. Экскурсанты, которые приезжают на шалаш пялиться, вообще видят вместо ресторана руины с дырявой крышей и битыми стеклами. Услышь кто, как здесь вечером музыканты выступают – побежит в лес прятаться. А если посмелее - в город побежит, в милицию, заявление писать.

Жуков решил не поддаваться на сказочный тон собутыльника, много он таких сказок наслушался от клиентов да свидетелей. Надо было добраться до сути.
- На самом деле – это ты хозяин кабака, а не Сергей?
- Ну, что ты! Серега тут самый главный, главнее нет. Я, так сказать, арендую у него площадь. Пользуюсь услугами и сервисом в своих интересах.
- Неплохие доходы у писателя, раз можешь снимать ресторан на постоянной основе.
- Ты, Жуков, немного не понимаешь расклад. Это заведение для того и существует, чтобы каждый, достигший определенного духовного уровня и, не побоюсь этого слова, градуса, мог прийти сюда и организовать встречу с таким же высокодуховным и высокоградусным существом, если того требует Дело.
- Понятненько. Градусы, значит. Дело. Масоны. Подле святыни обосновались, падлы!
- Все-таки, Жуков, ты не очень умен. Бабуля твоя гораздо умнее.

В голове Жукова раздался нежный хрустальный звон. Он отделил предыдущее от последующего, заставив стягивающую их тонкую, но прочную, цепочку тоже тихонько зазвенеть. Можно было больше не притворяться, не кривляться.

- Кто ты такой, Лавров? Зачем позвал меня сюда? Бабка сама не своя отсюда приехала. Что ты ей наплел? И что сейчас плетешь мне?
- Я с Марьей Сидоровной вообще незнаком. Никогда её не видел. И она меня не видела, зуб даю.
- А кого она видела? У вас тут шайка работает?
- Ленина она видела. Понял, сыщик?
Жуков понял, что дело серьезное.

***
Когда враги говорят, что Легенда о Ленине заменила нам религию, мы, конечно, крутим пальцем у виска, но по сути они во многом правы. Только не религией стала Легенда, а суеверием. Тотально распространенным, разделяемым практически всеми, и всеми же поголовно отрицаемым. Ребенок с праздничной щекоткой в сердце смотрит на Деда Мороза, даже если ему уже объяснили, что это переодетый актер. А взрослый знает, что есть на Планете места, где всякий может встретить Ильича и попросить его об одном заветном желании. Даже если сам никогда его не видел, и не знает никого, кто и вправду встречал. Но таких мало. В основном люди либо лично знают того, кто встречал Ленина, либо видели такого в общей компании, но в разговор не вступали. Вероятность встретить Ленина весьма велика, особенно если шататься в определенных, всем известных местах. И Жуков вспомнил, что дорога вдоль Разлива к Шалашу зовется в народе «Ленинской тропой». Он никогда не страдал повышенной духовностью и не придавал особого значения этим стихийным паломничествам, которые периодически совершают все, и над которыми принято добродушно посмеиваться в светской беседе.

Почему-то он сразу поверил этому разудалому писателю насчет бабки и Ленина. В конце концов, эта теория объясняет многое. Но, позвольте…

- Лавров, давай-ка быстро объясняй мне, как ты сам связан с Лениным.
Тот, не стесняясь ни капли, залез рукой в жуковскую сумку, наощупь определил бутылочное горло, вытащил, разлил по пивным кружкам.
- Прямо рефлексы сыщика: выявить связи, выйти на лицо, принимающее решения. В принципе, я мог бы тебе на пальцах объяснить весь этот замут, серьезно. Есть три больших «но». Во-первых, ты мне не поверишь, вот сто пудов не поверишь, и дальнейшая беседа потеряет смысл. Во-вторых, дальше тебе будет неинтересно. Все равно от детерминированности никуда не уйти, но скука одолеет. А, в-третьих, будет не только скучно, но и грустно. Ну, и зачем тебе это всё надо?
- Так ведь, это, истину узнать.
- Ты ее в любом случае узнаешь. Нахер она никому не нужна, но предъявят, даже не сомневайся. Путь к этому безрадостному моменту лучше проходить без подсказок, а то весь смысл теряется.

Жуков всосал треть кружки и запоздало осознал, что от изначального пива в ерше осталось всего пара-тройка молекул.
- Ладно, отложим этот вопрос. Остаются два: кто ты вообще такой и зачем я здесь?
- На первый я уже отвечал. Писатель. А вот зачем я тебя сюда пригласил… Будешь смеяться.
- Ржу уже весь. Колись.
- У меня творческий кризис. Хочу сменить жанр.
- Какой на какой?
- Городское фэнтези на иронический детектив.
- А я тут при чем?
- Жуков, ты тупой? Когда ты вот внезапно за здорово живешь лезешь в совершенно незнакомую для тебя область, кто тебе будет полезнее всего?
- Не знаю. Телохранитель, наверное. И адвокат.
- Вот, о чем я и говорю. Я ищу не телохранителя или адвоката, а того, кто подумает, что в такой ситуации в первую очередь нужны телохранитель и адвокат. Короче, мне нужен консультант в твоей сфере. Преступники, сыщики, милиция, граждане. Преступление, наказание и всё, что промеж. И сюжеты! Я хочу сюжеты. Ты будешь даже не консультант, а соавтор.
- А какой мой интерес?
- Тебе что, деньги не нужны? У меня в моем сегменте неплохие продажи, но уже падать стали понемножку, а тут на смене жанра да с хорошей рекламой тиражи просто в космос улетят. Хочешь – фиксированной суммой заплачу, могу себе позволить. Но я бы тебе советовал, когда будешь с моим агентом подписывать бумаги, согласиться на проценты с реализации.
- Реализации чего?
- Да тиражей же! Вот ты, блин, непроходимый. С каждой книгу, для которой я буду с тобой консультироваться, с каждого проданного экземпляра будет капать тебе копеечка. Ты же, вроде, не бедный, с голоду не пухнешь, и сразу мильён на карман тебе ни к чему. А потом осознаешь, что это такое – авторские отчисления. Ничего, вроде, не делаешь, а счет растет, карман пухнет, будущее рядом.
- Почему я?
Лавров пожал плечами:
- Так сложилось. Удостоверений как у тебя выдано было всего семь штук. Я поговорил со всеми. Большинство отсеялось еще на этапе собеседования, - он отсалютовал кружкой и сделал здоровенный глоток. – Осталось трое кандидатов: ты, Вадим Колесов да Олег Кертис. Но Колесов внезапно куда-то пропал и на связь не выходит. А Кертиса наши доблестные органы недавно закрыли, и надолго.
- За что закрыли-то? Его нам чуть не в пример всегда ставили как законопослушного идиота.
- Какая-то странная история с ограблением аптеки. Там столько всяких скрытых интересов, что ну его нафиг совсем в такое вникать. В общем, мы с тобой созданы друг для друга. И бабка твоя, конечно. Вообще центровой будет персонаж.
- Я для себя вижу большой минус. Вот ты говоришь, тиражи у тебя большие?
- Нормальные тиражи.
- Значит, велика вероятность, что мои потенциальные клиенты эти книги прочитают?
- Стремится к единице.
- Ага, а теперь подумай своей умной писательской головой: к детективу идут люди с очень деликатными проблемами. Как к врачу, только еще хуже. Как ты полагаешь, кому нужен детектив, про которого совершенно точно известно, что он сливает конфиденциальную информацию литератору, и вскорости книжку про твои беды будут продавать на каждом углу?
- Вот тут, дорогой друг и коллега, волноваться вообще не о чем. Процедура отработана, все совершенно надежно. Никто не узнает. Во-первых, поменяем имя. Как тебя зовут?

- Валентин Шелковников, - неожиданно произнес Жуков.
- Все, нет больше Шелковникова. Никакого такого персонажа нет и, самое интересное, не было. Как тебя зовут?

Он молчал. Он не знал, кто он, как здесь очутился. Кто этот человек, размахивающий пивной кружкой. Забавный такой. Хорошо рассказывает.
- Тебя зовут Жуков. Михаил Васильевич Жуков. Внук маршала, того самого.
Фотография в школьном учебнике. «Это твой дедушка». Бабушка сметает веником осенние листья с тяжелого гранитного надгробия. Маленький Жуков знает, где в доме спрятан личный пистолет деда, тот самый, который Дуайт Эйзенхауэр добровольно отдал ему во время ареста.
- Бабку твою зовут Марья Сидоровна. Она очень умная. Гораздо умнее тебя. Вы с ней как Арчи Гудвин с Ниро Вульфом. Без нее ты бы ни одного дела не раскрыл.
Бабушка сидит на кровати, сутулясь над разложенным на табуретке синтезатором. Установки – обычное фортепьяно, звенят изящные музыкальные фразы, которые умело и охотно цепляются одна за другую – и одна за другой исчезают в прошлом, не оставив следа в сердце, но и ничем не разочаровав ум. Шопен, ее новое увлечение. Обрывает мелодию, с легким кряхтением встает и идет к телефонному столику. Всего этого Жуков не видит, он сидит дома и мысленно представляет, что сейчас делает Марья Сидоровна, как снимает трубку и набирает его номер, тут раздается звонок, и бодрый старческий голос произносит: «Мишенька, мне тут одна мысль пришла про Валю Скобелева. Никакая это была не передозировка».

- Жуков, ты меня слышишь?
Жуков поднял глаза. Как же зовут этого писателя? Почему Жуков думает, что это писатель? Так ведь сам сказал. Вспомнил, его зовут Лавров. По фамилии.
- Фигурантам твоих дел тоже все поменяем: имена, род занятий, место жительства. До неузнаваемости не будем, это и не нужно. Людям на самом-то деле приятно о себе читать, даже постыдное, лишь бы другие не догадывались, что это про них написано. Во-вторых, никто кроме тебя, меня и моего агента не будет знать об этом соглашении. Деньги будешь получать почтовыми переводами, типа от неизвестного отправителя.
- А кто агент?
- Серега, хозяин этого гадюжника. Я тут больше никому не доверяю.

Серега неслышно подошел и сел с третьей стороны стола. Четвертая была придвинута к стене, и сесть там больше никто не мог при всем желании. Он поставил перед собой такую же кружку, наполненную прозрачной жидкостью, и, улыбаясь, подвинул Жукову красную коленкоровую папку.

Конечно, Жуков все подписал. Сделал в конце договора маленькую приписку. Лавров с Серегой переглянулись, но возражать не стали. Потом бармен принес старенький кассетный магнитофон, и Жуков под запись рассказал им про своё первое дело. Про синие пятна на горле Юли Софроновой. Про струйку крови на переносице Тани Булычевой. Про странное выражение в глазах Кротова за мгновение до удара.
Потом Лавров поменял кассету, а Серега обновил содержимое кружек. И Жуков вспомнил замерзший горнолыжный курорт «Радость», ряд отрезанных голов у стены и двух милиционеров в тулупах, отдирающих окоченевшие пальцы Ремешка от рукоятки бензопилы. Серега принес тарелки, на которых дымилась картошка и какие-то подозрительные сардельки, а Жуков снова шел по залу отправления Пулково-2, догоняя Марью Сидоровну, за спиной его рвался крик из неповешенной трубки телефона-автомата: «Я убью тебя, свинья! Я найду и убью тебя!»

Дальше воспоминания начали путаться. Жуков помнил, как Лавров говорил:
- Понимаешь концепцию? Мы отучим людей начинать день с новостей. Вместо газеты или орущего радио у них будет книжка половинного формата в мягкой обложке. «Детектив на завтрак» - название серии. И каждые два месяца – новое дело. Чтобы проголодаться успели.

Жуков помнил, как Серега подвел его к входной двери и отворил ее нараспашку. За дверью пучилась непроглядная темнота.
- Понимаешь, Жуков? Теперь понимаешь? Прислушайся!
Жуков слушал. Тихо. Только какой-то слабый, далекий звук, похожий на шелест. Они медленно приближались.

Жуков помнил, как Лавров вывел его через кухню, как шарахались экскурсанты, когда они полезли на гранитный монумент, изображавший ленинский шалаш. Запомнились каменные ступеньки, ведущие в никуда.

Потом свежая яма в лесу, Серега с лопатой, блестящие туфли чуть присыпаны песком, ветерок шевелит длинные волосы. Лавров стоит в яме и развязывает грязный сверток.
- Та самая винтовка, которую Ильич прятал под сеном шалаша. Ее потом нашли красные партизаны, обрезали ствол и приклад и немножко белофиннов из неё постреляли. Вот что надо в музее выставлять, а не котелок этот дурацкий!

И всё. Черный занавес. Когда он поднялся, был уже другой день, квартира Жукова, безжалостный свет, голодный кот и внезапно пиво в холодильнике.

Жуков был готов принять всю эту поездку за пьяный сон. Но спустя примерно месяц он увидел в ларьке «Союзпечать» маленькую книжку «Кузнечики прыгают» за авторством Алексея Лаврова (мл). На обложке абстрактный студент держал в одной руке кольт 1911, а в другой - бутылку «Балтики №3», корешок украшала надпись «Детектив на завтрак вып. 1». Были и выпуски 2, 3, 4, 5… Каждые два месяца, строго по пятницам. Жуков сделал вывод, что наговорил гораздо больше, чем две кассеты. Примерно после второго выпуска начали приходить почтовые переводы. Вроде бы небольшие, зато регулярные. И уже через год Жуков мог считать себя обеспеченным человеком.

И еще одно. Когда осенью Жуков полез в дальний шкаф за резиновыми сапогами, в правом сапоге он обнаружил тяжелый сверток. Под полиэтиленом и несколькими слоями промасленной бумаги тускло блестел консервационной смазкой обрез винтовки Мосина. Жуков серьезно думал, не утопить ли эту внезапную железку в реке Волковке, но все-таки отнес обрез знакомому оружейнику. Тот поахал, щупая царское клеймо на ствольной коробке, поматерился на варварски отпиленный ствол. Потом почесал затылок и велел приходить через месяц.

Через месяц перед Жуковым лег на стол изящный карабин с ореховым охотничьим ложем. Мастер поступил радикально - перестволил старинный обрез. Теперь калибр его был 9,6 мм со сверловкой Ланкастер – нечто среднее между гладким и нарезным стволом, позволяющий точно, хоть и недалеко, стрелять пулей, а при необходимости – и дробью. Также Жукову были вручены документы на конверсионный карабин КО-44 и солидный счет, который он безо всяких вопросов оплатил с авторских отчислений.
В Разлив он никогда больше не ездил. Марье Сидоровне тоже ничего не говорил. Она чтением не особенно увлекалась, а детективы вообще считала за мусор.

Книги все выходили и выходили. Деньги приходили. Годы шли. «Детектив на завтрак» стал чем-то привычным и неизменным, как «Радионяня» по воскресеньям. На работе можно было капризничать и выбирать только самых интересных клиентов – доходы позволяли. Бабка все еще руководила расследованиями, но финансами совершенно не интересовалась. Если Жуков и опасался налоговых инспекторов – то только самую капельку.

Боялся Жуков, что однажды зазвонит телефон, и знакомый голос пригласит его снова посетить ресторан «Шалаш». Боялся снова увидеть непроглядную темноту за дверью, горько-сладкую ухмылку бармена Сергея, услышать приближающийся шелест. За все эти годы они, наверное, подобрались совсем близко.

***
- Понимаешь, Жуков, - говорил Александр Артурович, и в его голосе дрожала напряженная искренность, - я ведь часто в командировки езжу. Ну, ты понимаешь. И надолго. Так вот, возвращаясь, я всегда прикидываю, сколько выпусков «Детектива на завтрак» пропустил. Бывало, и по три сразу. Приезжаю, бегу в магазин. Самый крайний выпуск почти всегда есть. А вот предыдущие найти – сплошная головная боль. Букинистов обзваниваю, иногда у них есть. Но мало сдают. В область выезжаю, в маленьких поселках книжные магазины обхожу, там бывает. И все, что нашел, беру с собой в следующую командировку. С запозданием, значит, живу по отношению ко всему миру.

- Нет, ты скажи мне, Жуков, абсолютно честно. Вот один раз скажи, и я поверю, и больше не разуверюсь. Ты – точно он, а он – это ты? Это не совпадение, не ошибка какая-нибудь?

- Я очень беспокоюсь за Марью Сидоровну. В последних выпусках про нее почти ничего нет, появляется только во флешбэках. Со здоровьем у нее как?

Жуков снова сидел на скамейке, правда, не у самого памятника, а под деревом, где прятался Александр Артурович, прежде чем выскочил на сцену, как черт из табакерки. Водка отогрела тело и расслабила душу. Но и в расслабившейся душе шевелилось мутное. Жуков не помнил, доехал он до бабки или нет. И абсолютно не помнил, что же его отвлекло. С ним, как и со многими пьющими людьми, случались блэкауты, память отказывалась демонстрировать содержимое за какой-то период времени. Но оставались зацепки, с ними можно было худо-бедно реконструировать события. А вот сейчас никаких зацепок. Даже непонятно, когда все началось. Разгрузочный день, ага. Смешно просто.
Лепет случайного собутыльника не мешал ему думать. Мешала именно эта дыра в голове. Не о чем было думать, материала не имелось.

- Сколько времени? – спросил Жуков.
Саша поглядел на часы.
- 11:23. Еще даже метро работает.
- Отлично, метро! Саша, поехали ко мне, продолжим вечер знакомства в помещении. Холодно, блин.
- Можно поймать такси.
- К черту такси, буржуйство это всё.
- Мы же с тобой не бедные люди. Можем себе позволить.
- Это у тебя частые загранкомандировки мораль размывают. Пошли на метро.

На неровном льду Обводного чернела промоина возле самого берега, где под зеркалом воды скрывалась теплая труба с неведомыми стоками. В промоине плавали оседлые утки, люди кидали им хлеб с моста, но хлеб не долетал и падал на лед вокруг. Десятки голубей доклевывали эти недолеты, между ними скользили приземистые упитанные крысы.

***
В дверь звонили, и давно. Звонки сильные, резкие, долгие, они прерывались именно в тот момент, когда мозг привыкал к звуку и начинал его игнорировать, тогда нарастающий после краткой тишины звуковой фронт вызывал максимум дискомфорта и тревоги. В общем, дверным звонком управлял мастер своего дела. Обычно так звонит милиция.

Жуков обо всем это не подумал. Просто обнаружил себя стоящим в одних трусах перед открытой входной дверью, свободная правая рука сжимала пистолет за спиной. Пробудившийся краешек сознания хотел одного – чтобы этот мерзостный звон прекратился, любой ценой. Линзы остались плавать в контейнере, и Жуков при всем желании не мог разглядеть, кто стоит на пороге, он лишь приготовился стрелять навскидку, если заметит резкое движение.

Размытое пятно сказало: «Срочная телеграмма!» Сунуло одну бумажку просто так, другую на подпись, получило эту подпись и застучало каблучками в сторону лифта. Жуков закрыл дверь, сполз по ней на пол, немного посидел, борясь с тошнотой, потом все-таки поднялся и побрел блевать в туалет. Умывался холодной водой: колонка недавно хрюкнула и погасла, а ловить по району шустрого жэковского газовщика Жуков был готов только за хороший гонорар. Перед праздниками съездит на завод да купит новую колонку, попросит Вадика прикрутить, он с руками. Сейчас холодная водица будет даже лучше.

Вот только пива дома не было. И водки. И вина. Ни капли. Все вчера приговорили. Где, кстати, этот вчерашний оружейный барон?

Жуков заметил, что все еще держит в руках телеграмму, ставшую слегка влажной после водных процедур. Пошел искать линзы. Нашел где обычно, на стуле возле дивана. На обрезках белой ленты стояли буквы: «Марья Сидоровна скончалась тчк не можем дозвониться тчк похороны 19 3 часа Южное».

«Ну, вот и всё. Не успел» - подумал Жуков.
«Больше туда никогда не приеду» - понял Жуков.
«Когда они мне звонили?» - заинтересовался Жуков.
«Она меня последние два года даже не узнавала. Почему только сейчас стало так одиноко?» - спросил себя Жуков.
«Какое сегодня число?»

- 19 декабря.
Из щели между диваном и шкафом поднялась голова в очках и дурацкой синей шапочке. Жуков понял, что, во-первых, вчерашний собутыльник никуда не пропал, а просто заснул на полу, и, во-вторых, последнюю мысль он подумал вслух.
- Ты чего в шапке? – спросил Жуков, и тут до него дошло. – Как это – девятнадцатое декабря?
- Ну, вчера было восемнадцатое, сегодня – девятнадцатое. Так обычно бывает.
- Вчера?
- Мы же вчера встретились, вечером.
- И было восемнадцатое?
- Конечно.

Жукову стало совсем нехорошо. Он вышел из дома 16 декабря, почти утром. Куда девались три дня? Такого еще никогда с ним не случалось. Раз в телеграмме написано, что не могут дозвониться – значит, и домой он не возвращался. Где был? Что делал?
И тут до него снова дошло. Похороны.
- Саша, сколько времени?
- 13:22.
- Собирайся очень быстро. Надо уходить. Объясню по дороге.

***
Тот факт, что автобус номер 290, идущий на Южное кладбище, останавливается в пяти минутах от дома Жукова, был единственной удачей в цепи зловещих и непонятных событий, обрушившихся на Жукова. Бормотавшего соболезнования Сашу он практически прогнал, хотя тот предлагал моральную поддержку и оплату такси, чем окончательно Жукова вызверил. Стоя на остановке, Жуков смотрел, как нелепо он ковыляет по скользкому тротуару и думал, что же случилось с ногами нового знакомого, и связано ли это с его опасным бизнесом. Гонял он в голове эту мысль, чтобы не думать другие: куда девались пропавшие дни, где проходило прощание с Марьей Сидоровной, почему в телеграмме написано только о похоронах, а не о прощании, что делать с комнатой, которая отходит ему по наследству. «Лизе отдам, - решил он по последнему пункту, - ей с детьми пригодятся. Потом можно будет и остальные комнаты выкупить». Еще мелькнула мысль: как же, интересно, в сильный мороз могилы копают, отбойным молоком долбят, что ли, или взрывают…

Когда он прошлый раз выходил из дома, небо заливало сероватое молоко и царили вечные сумерки. Сегодня было ясно, и уже начинавшее садиться солнце окрашивало быстро заканчивающийся за окном автобуса город в удивительные цвета. Солнце блестело на бесконечных стеклянных крышах теплиц фирмы «Лето», размазывалось по заснеженным полям, пылало поднебесной свечой на куполе обсерватории. Морозный розовый дым поднимался из труб вертикально вверх. Огромная стая чаек летела по направлению к городской свалке.

Жуков купил на импровизированном рынке у кладбищенских ворот 14 темно-бордовых гвоздик с белым ободком и спросил у продавщицы, который час. Он почти не опаздывал. Когда-то в детстве кладбище казалось огромным, почти бесконечным. Потом Жуков вырос, а с кладбищем получилось странно. Оно вроде и разрослось за прошедшие годы, но сам сектор пространства, где кладбище располагалось, сжался, усох и смасштабировался. Двадцать минут неспешного шага – и ты на месте. Жуков знал, куда нужно идти. На семейный участок Жуковых.

Марья Сидоровна простила смерть, когда та отобрала у нее любимого мужа – а что ей оставалось. Но не простила правительство, которое не разрешила похоронить Георгия с семьей и устроило номенклатурные похороны на Новодевичьем кладбище. Аллея маршалов, конечно. «Даже мертвого со службы не отпустили». Все остальные Жуковы лежали на Южном. Жукову было все равно, дорога из его дома до каждого из кладбищ занимала примерно полчаса.

Жуков уже свернул на Ореховую аллею, когда его обогнал желтый автобус. В детстве Жуков путал ритуальные автобусы с транспортом газовой службы – в питерском сумраке не всегда легко отличить черную полосу от темно-красной. Но сейчас сомнений никаких не было – полоса черная. И лицо Лизы за стеклом в черном платке. Черная яма могилы в снегу, черный вынутый грунт, черно-серые цепочки следов могильщиков. Сами могильщики с черными руками и белыми отполированными землей лопатами. Бабушка приехала.

Кроме Жукова, мужчин больше не было, и вытаскивали из автобуса гроб могильщики, а Жуков подталкивал его изнутри. Потом подошел неизвестно откуда взявшийся Канцельбаум.
- Хорошо, что приехал. Телеграмму получил?
- Ага. Ты прислал?
- А кто еще? Эти разве догадаются. Плакали, телефон надрывали, потом опять плакали. Степана внезапно вызвали в командировку – он аж светился от мысли, что не будет во всём этом участвовать.
- Да и чёрт с ним. Больно он тут нужен. Как она?.. Ну, в смысле, как всё случилось?
- Тихо, спокойно. Утром Светка к кровати подходит – а она не дышит.
- Светка?
- Сиделка. Опять забыл, как зовут?
Жуков сплюнул.
- Вот говорят – «мирно скончалась во сне». А откуда мы знаем, что в этот момент снилось человеку? Может быть, ничего мирного там не было.
- Ниоткуда не узнаем. Вернее, может, и узнаем, но рассказать никому не сможем. Жуков, а что за типа ты с собой притащил?
- Какого типа?
- Ну, вон, за деревом прячется.
Жуков повернулся. Тощие молодые березки никак не походили на объекты, за которыми кто-то может спрятаться.
- Ты очки поменяй. Нету там никого.
Канцельбаум пожал плечами и отошел.

Жуков медленно зашагал к маленькой группе женщин, обступившей синий атласный гроб. Сиделка Светлана (пока Жуков помнил имя) с серым в синеву лицом. Последние две старушки из пенсионерской сети Марьи Сидоровны, дожившие до этого момента только потому, что бабка рекрутировала их на закате своей профессиональной деятельности. Тогда они казались юными девушками на фоне прочих ее агентов, а сейчас напоминали вырезанные из дерева фигурки ведьм. И Лиза с дочерями.

Старшая, Катя, в прошлом году сорвалась с места и укатила в провинцию к тетке. Сказала, затеяла там персональный проект. Что за проект – не объяснила. Нет, она не пропала с концами: звонила, присылала открытки на праздники. Но ничего о своей жизни не рассказывала и в гости не приезжала. Сестра тоже писала Лизе, мол, всё в порядке, не волнуйся. И вдруг в конце лета вернулась. Не насовсем, на неделю. Ужасно похорошела, приоделась, завила черные кудри. Уже не девушка, женщина. Взгляд из-под заграничных очков серьезный, прямо учительница. Похоже, есть там у неё кто-то. И с карьерой всё прекрасно. Потом приезжала осенью. Вот и теперь приехала. Другой бабушки кроме Марьи Сидоровны у нее никогда в жизни не было. Крепко держала мать под руку.

Средняя, Лена, исподлобья посмотрела на Жукова и перевела взгляд обратно на мертвое лицо Марьи Сидоровны. Белобрысая Лена единственная в семье была похожа на Степана, младший сынок Коля тоже уродился темноволосым и с плохим зрением. На кладбище его не взяли, наверное, остался в детском саду.

Лиза стояла совершенно раздавленная. Рыжие волосы торчали во все стороны из-под черного платка, глаза на веснушчатом лице тонули в красных от слез и черных от потекшей туши разводах и пятнах. Плакать она уже не могла, и пребывала в каком-то геологическом оцепенении. Намек на живую эмоцию появился во взгляде, когда она увидала Жукова, но так же быстро потух. Жуков подошел сзади и взял Лизу за плечо. Она чуть вздрогнула и вновь замерла. Катя посмотрела на Жукова без выражения. Просто посмотрела.

Жуков понимал, что в гробу лежит его, Жукова, бабка Марья Сидоровна. Перепутай санитары тело, женщины заметили бы подлог еще в морге и подняли бы крик. Но это серое осунувшееся лицо было ему совершенно незнакомо. Сначала годы иссушили кожу Марьи Сидоровны, морщины стянули родные черты. Потом болезнь стерла привычную мимику. И вот теперь уже смерть своим сухим жаром зафиксировала момент, в который закрученная 104 года назад пружина окончательно раскрутилась и замерла. То, что последует дальше, наблюдать никто не хотел, и для этого у гроба была крышка, которую могильщики уже защелкивали на нём. Забивание гвоздей – просто ритуал, защелки держат лучше.

Жуков прошел к могильщикам, раздал деньги и сам взялся за свободную ручку. Сиделка достала припасенную водку, отдала бригадиру. Гроб кривовато поплыл к черной яме, его поставили на землю, пропустили ремни сквозь специальные петли, снова приподняли -  и под кряхтение землекопов отправилась Марья Сидоровна в самый что ни на есть свой последний путь. Первый мерзлый ком земли гулко бросил на крышку гроба вновь неведомо откуда появившийся Канцельбаум. Лиза неловко уронила в могилу перчатку и вдруг совершенно по-детски заплакала, Катя обняла ее и отвела в сторону. Жуков бросил вместе с землей патрон от дедовского кольта. Последний из двух обойм, положенных военному пенсионеру к именному оружию.
Могильщики споро завалили могилу замерзшими глыбами земли вперемешку со снегом. Сверху воткнули табличку и посыпали холмик заранее отложенными из гроба цветами. Вот и всё.

- По весне, как земля оттает, закажи грузовик песка, чтобы насыпали сверху. Все вниз уйдет, яма будет, некрасиво.
- Ты думаешь, что это первые в моей жизни похороны? – огрызнулся Жуков на Канцельбаума.
- Надо же что-то сказать, - пробормотал тот.

Землекопы побрели прочь с инструментом на плечах. Водитель автобуса наружу так и не вышел. Женщины стояли и не знали, что делать дальше. Сиделка Светлана подошла к Жукову.
- Михаил, как хорошо, что Вы все-таки успели.
- Да, - сказал Жуков.
- Вы понимаете, это всё случилось так внезапно. Мы все знали, что это произойдет рано или поздно, скорее рано, но все равно не были готовы.
- Да, - сказал Жуков.
- С Вами не удавалось связаться никак, Елизавета Марковна была так расстроена, а еще Степан…
- Да, - сказал Жуков.
- Мне пришлось взять организацию всех этих печальных, но необходимых мероприятий на себя.
- Спасибо, - сказал Жуков.
- Вот все документы, полученные и подписанные на сегодняшний день. Там еще список организаций, которые надо посетить после похорон, - она протянула Жукову тонкую прозрачную папку.
- Спасибо, - сказал Жуков.
- Я понимаю, что мои услуги больше не нужны. Но я бы попросила у Вас разрешения остаться в квартире примерно на неделю. Вы же видели, в каком состоянии Елизавета Марковна. Ей сейчас потребуется помощь, хотя бы на первых порах.
- Конечно, - сказал Жуков. – Ради бога. В смысле, буду очень благодарен.
Сиделка сделала крохотный шажочек вперед.
- Дома приготовлено угощение. Лидия Александровна осталась там, ждет нас на поминки. Вы же придете?
Жуков кивнул. Он понятия не имел, кто такая Лидия Александровна.
- Только у меня к Вам будет маленькая просьба. Мне, право, неловко.
Жуков молчал и ждал.
- Мы разбирали вещи, когда готовили Марью Сидоровну… ну, Вы понимаете. И не нашли ни одной фотографии. Елизавета Марковна сказала, она не любила сниматься, всегда выходила из кадра или по крайней мере отворачивалась. Может быть, у Вас дома сохранились снимки времен ее молодости?
- Да, был альбом, - сказал Жуков. – Думаю, лежит там же, где лежал последние лет тридцать.
- Вас не затруднит привезти его на поминки сегодня? Вам же по пути.
- Не затруднит, - сказал Жуков. – Вообще никаких проблем.

Он уже твердо решил, что на следующий день выкинет сиделку из своей жизни и из бабкиной квартиры раз и навсегда. Многовато инициативы на себя берет. Лидия Александровна какая-то. Мамка её, что ли? С Лизой он сам разберется. Надо уже, в конце концов, что-то делать.

Жуков подошел к Лизе:
- Я к вам приеду скоро.
Лиза часто закивала. Она ничего не говорила, глядела на Жукова и дергала головой.
- Заеду домой, возьму фото бабушки и приеду. Вы езжайте обратно на катафалке, - он мотнул головой в сторону ритуального автобуса, - а я сяду на 290, он докатит меня до дома, а оттуда сразу на метро к вам. Договорились?
Лиза закивала еще чаще. С усилием разжала губы и прошептала:
- Только не исчезай снова. Пожалуйста, не исчезай! Ты тогда исчез – и вот, - ее взгляд скользнул в сторону свежей могилы.
- Все там будем, - сказал Жуков и подумал, что сюда на жуковский участок Южного кладбища он сможет попасть только в виде урны, подзахороненной в могилу кого-то из родственников: Марья Сидоровна заняла последнее полноценное лежачее место. Дальше была канава, дорога, еще одна канава и забор с колючей проволокой, за которым начиналась охранная зона аэродрома.

Лиза снова заплакала. Жуков обнял ее, прижал мокрое Лизино лицо к своей груди. Потом отстранился и, ни с кем не прощаясь, пошел обратно на остановку. Закат уже почти погас, тени растворялись в сумерках. За кустами мелькала чья-то сгорбленная фигура, Жуков хотел спросить Канцельбаума, не тот ли это тип, которого он видел в самом начале, но Канцельбаум куда-то пропал, как он делал всегда, когда бывал Жукову действительно нужен. Было очень жалко водки, которую забрали могильщики. Вокруг на многие километры не имелось ни единого магазина.

***
Остановка тонула в ночном мраке, когда подошел автобус, и немногочисленные замерзшие граждане полезли в его желтое нутро. Жуков был готов поклясться, что за секунду до отправления от бетонного забора отлепилась тень, метнулась к последней уже закрывающейся двери и забилась за спинку крайнего кресла.

Возле обсерватории набежали пассажиры, сидячих мест хватило не всем. Жуков сидел, его адски мутило. Тело пыталось рассказать Жукову, чем ему пришлось заниматься в течении потерянных трех дней, раз уж это отказался делать Разум. По версии Тела получалось, что ночная пьянка с Александром Артуровичем была лишь небольшим эпизодом в череде безответственных инвектив против собственного здоровья и, возможно, общественной нравственности. Расплата за подобное поведение в форме похмелья будет длительной и фундаментальной. Однако, имеется одно лекарство.

- Вот уж нет! – произнес Разум. – Во-первых, запой – это вообще табу. Забудь. Ты почти уже в нём, последний шанс остановиться.
- Ты б заткнулся, - сказало Тело. – Разевать свою поганую пасть надо было три дня назад, когда все только начиналось. А сейчас поздняк. Мне херово.
- Слушай, - сказал Разум, - я даже не привожу обычные скучные аргументы, что достаточно перетерпеть пару дней – и всё наладится, дофамин поднимется, конечно, не до нормы, то хотя бы до приемлемого для жизни уровня, особенно если начать бегать трусцой по утрам…
- Боже, какой кретин! – застонало Тело. – Если ты сам понимаешь, что аргументы говно, зачем их снова повторять, да еще на таком гормональном фоне? Чтобы сформировать четкую ассоциативную связь между понятиями «здоровый образ жизни» и «невыносимые страдания в аду»?
- Я не договорил, - возразил Разум, - а ты перебиваешь.
- Ну, давай, порази меня в самое сердце!
- У тебя, Жуков, сейчас крайне тяжелая вилка принятия решений. Если продолжишь запой, тебя, в принципе, сначала почти не осудят. Горе, понятное дело. Через недельку начнутся разговоры: эка он по бабке горюет, а ведь болтали люди, что из них двоих мозги только у бабки, а он так, стареющий мальчик со стволом. А потом, когда такие слова начнут говорить уже в глаза, вдруг всплывут факты: и про то, что запой начался еще при жизни Марьи Сидоровны, и про, якобы, потерю памяти. Совсем по-другому люди на тебя начнут смотреть!
- Знаешь, Разум, - сказало Тело с явным оттенком сочувствия, - в чем наше с тобой базовое различие? Я и вред и пользу от алкоголя прекрасно на себе ощущаю. Безо всяких там силлогизмов и умозаключений, чисто рецепторами. А ты пользу лицемерно отрицаешь, хоть и ощущаешь, не ври, ощущаешь, но вот вред… Ты хоть понимаешь, что несешь? Это паранойя! Тебе к врачу надо срочно. Всем насрать, когда у кого начался запой. Всем плевать, от какой болезни умерла столетняя старуха. От старости, блин! От смерти!
- Если ты такое умное, разбирайся само. В том числе с теми явлениями, где скорости гуморальной реакции критически недостаточно даже для банального выживания.
- А чем, по-твоему, я занимаюсь? – возмутилось Тело. – Когда твои хваленые волшебные способности нужны, тебя в мегафон не докричишься. А когда и без тебя херово - приползаешь говорить глупости и гадости, чтобы всё стало еще глупее и гаже. Вот я всё и тащу на себе. На гуморальных, представь себе, реакциях.
- Всё, говоришь, тащишь? – прищурился Разум. – А вот с этим что собираешься делать, тупой ты кусок сырого мяса?

Жуков уже несколько минут пялился в конец салона автобуса. Покачивающиеся вместе с автобусом фигуры стоящих пассажиров все время заслоняли от Жукова то место, куда он глядел. Но когда вдруг возникал просвет, над спинкой последнего кресла маячила синяя шапка-петушок с надписью «Зенит». Наверное, полгорода ходило в таких шапках. Надо встать, пройти в конец и проверить.

Жуков так и не встал, не прошел и не проверил. Зато специально выскочил на одну остановку раньше и потрусил через заснеженный сквер, все время оглядываясь. Вскоре в конце аллеи появилась кривоногая нелепая фигура с шапкой поперек головы. Значит, Жукову не показалось. И Канцельбауму не показалось. Этот чёртов Саша всё-таки следил за ним всю дорогу, прятался на кладбище, а теперь довольно шустро догонял, несмотря на комичную хромоту.

С наступлением темноты Московская площадь, и так не особо людная, совершенно пустела. Особенно зимой. Там не было ничего, кроме пологих гранитных ступеней, ведущих к центру, ни одного фонаря, лишь силуэт памятника Ленину со своего огромного постамента тянул руку к свету вечерних звезд. Жуков перебежал улицу перед носом троллейбуса и пошел прямо к памятнику. Ладонь на рукоятке браунинга, предохранитель снят. Жуков никогда еще не убивал людей из этого пистолета. В предыдущих его хозяевах он не был так уж уверен.

Оглянулся Жуков только уже подойдя к самому памятнику. И не увидел никого. Единственная цепочка следов по снежной целине. Никаких зловещих фигур у чахлых голубых елей на краю площади. Неужели отстал?

Жуков повернулся обратно и практически наткнулся на Александра Артуровича. Тот стоял, опираясь плечом о постамент, и восстанавливал дыхание, не переставая улыбаться. Жуков выхватил пистолет.

Лицо Саши даже не дрогнуло. Он очень медленно поднял перед собой руки, демонстрируя Жукову пустые ладони, столь же неторопливо и плавно поднял их повыше, взялся пальцами за уголки шапки и потянул вверх. Городского зарева, отраженного снежной площадью, хватило Жукову, чтобы разглядеть на обнажившейся голове Саши небольшие острые рожки и столь же острые, покрытые шерстью, уши.

- Жуков, ты обращал внимание, что с похмелья мир кажется враждебным и недружелюбным? Ощущал свою ужасную вину перед всеми? Думал о том, что жизнь совершенно невыносима? Что ты в аду? А ведь всё так и есть. Ты в аду. Черти, гигантские муравьи, говорящие крысы, и прочая злобная нечисть, которую видят люди в белой горячке – всего лишь варианты репрезентации моей драгоценной обожаемой Преисподней на понятном вам языке. Но, к счастью, это не единственная рабочая концепция.

Саша постучал костяшками пальцев по гранитной поверхности. Тук, тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук. Звук вышел неожиданно гулким и звонким. Между плитами появилась щель, ранее неразличимая каменная дверь бесшумно откинулась на чудовищного размера бронзовых петлях. Вниз шли ступени, там в глубине горел неяркий желто-оранжевый свет.

- Спускайтесь быстрее и дверь закройте, - донесся изнутри женский голос. – А то морозу напустите.
;


Глава 2. Внутри Ильича

В ваших мозгах жиреет попс
В ваших пальцах ржавеет сталь

И. Ф. Летов

Нельзя сказать, что Саша завёл его туда насильно. Ничего подобного, просто была зима, Жуков поскользнулся, отшатнувшись от внезапно открывшейся двери и, падая, ухватился за край проёма. В результате упал не наружу, а внутрь, сразу на пару ступенек вниз, снова поскользнулся, съехал еще на две ступени и, наконец, удержал себя в относительно вертикальном положении, вцепившись в древесные корни, оплетавшие стены наклонного тоннеля. А дверь Саша закрыл, потому что его об этом попросила невидимая женщина снизу.

Непонятно, почему Жуков не начал стрелять. Раньше подобная реакция на такое внезапное вмешательство в его, Жукова, личное пространство была сродни чиханию при насморке – совершенно естественной и абсолютно непреодолимой. А теперь он стоял на грубых каменных ступенях, уходящих в неведомое, держался свободной рукой за холодный и твердый, как водопроводная труба, корень и смотрел, как чёрт закрывает толстенную каменную дверь, за которой остался хоть и порядком поднадоевший, но очень родной и привычный мир. «Так и приходит старость» - мелькнуло в голове.

Саша задвинул засов и повернулся. Дружелюбная улыбка не сошла с его рыла, изящные очки поблескивали на столь же тонком и изящном пятачке. Приглашающий жест рукой, направленный сверху вниз, тоже почему-то не показался Жукову угрозой.

- Я вас жду, мои хорошие! – снова раздалось снизу. – Жуков, не стесняйся, проходи. У тебя не так много времени, чтобы топтаться на лестнице.

Жуков стал очень медленно спускаться. Рефлексы подводили, но включился мозг, который подсказал, что немедленно вступать в бой за дверь из невыгодной позиции с непонятной ситуацией в тылу слишком опасно. Жуков старался смотреть одновременно и вверх, и вниз, а Саша спускался вслед за ним, ухитряясь все время выдерживать дистанцию, не позволяющую перейти в контактную схватку. Говорил тем тоном, каким психиатр беседует с душевнобольным:
- Жуков, там нет ничего страшного. И тут тоже. И вообще в мире нет ничего страшного, кроме того, что ты сам себе выдумал. Ты же большой мальчик, знаешь, что такое деловые переговоры. Куча всяких дурацких суеверий, ритуалов. Они не важны сами по себе, но без них тоже никак. Как шапку в церкви снять. Как ноги вытереть, входя с улицы. Вот и тут вытри ноги, как спустишься. Ну, образно выражаясь. Всё в этом мире – одни лишь метафоры. Кроме одного: сделки. Кто-то что-то продает, а кто-то это покупает. У вас товар – у нас купец. Было ваше – стало наше. Так ведь у вас говорят?

На нижней площадке этой подземной лестницы, куда падал желтый свет из дверного проёма, действительно, лежал половичок. Жуков демонстративно вытер об него ноги и вошел.
Внутри обнаружилась… землянка? Нет, скорее пещера. О землянке напоминали вьющиеся по стенам корни, за которыми было почти не видно земли. А вот пещерой помещение делал каменный блеск этих корней и зеленая медная ржавчина на коре. Объемом пещера была где-то с небольшой деревенский дом, если снести там все перекрытия и перегородки. Стены округлые, без углов, уходили вверх, образуя купол. Сверху свисала на проводе голая лампочка.

Посередине пещеры в полу зияла черная дыра диаметром примерно метр. Вездесущие корни оплетали края ямы, делая ее слегка воронкообразной. Рядом стоял венский стул, маленький и одинокий. А весь дальний край пещеры был заставлен книжными шкафами. Неровным полукругом стояли они, а в центре полукруга помещалось старинное кресло с подставкой для ног. Возле кресла стоял журнальный столик с телефоном, а в кресле полулежала немолодая дама с короткими волосами цвета воронёной стали и с алой помадой на бледном лице.

Жуков быстро отбежал от входа и встал спиной к стене, чтобы контролировать обоих своих визави. Саша неловко сел на пол в проходе и принялся с облегчением снимать ботинки. Под ботинками обнаружились вполне ожидаемые копыта, обросшие шерстью. Дама положила на столик книгу и сказал:
- Жуков, первым делом я хочу тебя попросить: пожалуйста, не стреляй тут. При стрельбе в помещении могут случиться рикошеты, которые, не приведи бог, повредят твое тело и мои книги. Книги мне очень дороги, а повреждение твоего тела может привести к болезни и даже смерти.
- А повреждение ваших тел приведет таки к богатству и процветанию? – ехидно спросил Жуков.
- Не будет повреждений, - сказала дама. – Кстати, меня зовут Яна, приятно познакомиться. Вот он, - она кивнула в сторону сидящего на полу Саши, - вообще существо эфирное, и в данный момент представляет собой локальную проекцию. А меня, как дежурную, подпитывают элементы Металл и Камень. Металлизированную и минерализованную древесину ты из этой хлопушки даже не поцарапаешь.
- Какую, к чертовой матери, древесину? – заорал Жуков.
- Маму не надо трогать, - сказал Саша. – Она тут вообще ни при чем. Жуков, нам нужно поговорить, как разумным существам. Я хочу предложить тебе работу.
- А вначале я тебе вкратце объясню, что к чему, - воодушевленно пообещала Яна.

***
- Это какая-то дикая история, - сказал Жуков.
Он сидел на стуле перед дырой в полу, не обращая на дыру ни малейшего внимания. Глядел на Яну с искренним интересом.
- Ты на полном серьёзе мне говоришь, что если я сейчас похмелюсь – вы исчезнете? Как крокодил в анекдоте?
- Не обязательно исчезнем. Может быть, на нашем месте окажутся обычные люди, даже твои знакомые. Или никого не будет. Это твой мир, я в нем не была, не знаю, как у вас там устроено.

Жуков смотрел в лицо Яны и пытался понять, сколько же ей лет. Потом перевел взгляд на ее голое правое плечо, по которому змеились и ветвились… Сначала он думал – больные вены, но ближе к локтю корни, ветви и побеги деликатно раздвигали кожу и лезли наружу. Пальцы даже не пытались казаться пальцами, и там, где едва угадывалась кисть, мягкие древесные корешки и веточки расходились в разные стороны, свисали с подлокотника, струились по полу, меняли цвет, обзаводились металлическим блеском, застывали в причудливом изгибе и терялись в неподвижных переплетениях стен кокона, несущего тяжесть земляного свода вокруг Жукова и его странных собеседников. Вторая рука дриады была совершенно человеческой. Жуков подумал, что вопрос о возрасте этого существа не имеет смысла.

- А чего вас остальные с похмелья не видят?
- Почему не видят? Видят. Просто нас совсем немного, редко вам попадаемся.
- То есть, когда человеку всякое такое чудится, а потом ему руки крутят и в дурку везут…
- Да, в том числе. Но есть же и просто психи.
Жуков радостно уцепился за знакомую мысль:
- Ну, и как понять, открывается у меня взгляд на тайный невидимый мир, или просто кукушка от водки поехала?
- Жуков, ты просто слишком зациклен на себе. 

Жуков смотрел в лицо стареющей девушке, школьной учительнице, на шестом десятке открывшей для себя радости подросткового эпатажа на фоне неизбежной менопаузы. А видел бездонные черные немигающие глаза неведомой твари, помнившей, как метали икру панцирные рыбы там, где сейчас высится бронзовый Ильич.

- Многие достойные люди до тебя решали эту дилемму. Представь себе, у психов тоже открывается взгляд на невидимый мир. Только это совсем другой мир.
- Это я тоже уже понял. Различить их как?
- А никак. Сам выбираешь, либо - ой, у меня, кажется, нездоров мозг, я знаю, кто в этом виноват, ай, куда вы меня тащите. Либо – ни фига себе, новая закономерность, давайте посмотрим, как она работает. Ты же уже выбрал, чего глупые вопросы задаешь.
- Допустим. А вот это помещение, где мы находимся. Если я выпью, что с ним произойдет?
- А у тебя есть что выпить?
- Нет, но сбегать недалеко.
- Вот тебе самый простой и очевидный вариант: ты бежишь в магазин, возвращаешься – а дверь закрыта. И больше никогда не откроется.
- А если раздолбаю постамент?
- Да кто ж тебе даст? Думаешь рассказать градостроительному комитету про дриаду, живущую под памятником Ленину на главной площади страны? Тогда люди сделают выбор за тебя, и остаток жизни ты и вправду проведешь в психиатрической больнице.
- Хорошо, предположим чисто гипотетически, что у меня с собой чекушка, я её выхватываю и засасываю. Что случится с пространством?
- Гипотетически, есть несколько вариантов разной степени паршивости. В лучшем случае ты будешь стоять на площади и мучительно пытаться вспомнить, что же тебя сюда привело. В чуть более неприятном варианте ты придешь в себя в траншее, которую рабочие раскопали днем в поисках дырки в водопроводной трубе. Можешь даже сломать себе руку или ногу.
- А самый паршивый?
- В наипаскуднейшем варианте ты окажешься один под землей на глубине нескольких метров, без возможности пошевелиться и вздохнуть. Памятник Ленину станет тебе шикарным надгробием, но никто никогда об этом не узнает. Именно поэтому алкоголя у тебя с собой и нет – чтобы ничего такого не случилось.
- Ладно, тут, вроде гладко. А когда похмелье пройдет? Оно же не вечное.

- Позволь, Жуков, эту часть инструктажа проведу я, - подал голос Саша. Он удобно устроился на полу, опираясь спиной о стену и вытянув вперед копыта. – Сейчас речь пойдет не просто о философских понятиях, а о новом распорядке твоей жизни. Пить ты теперь будешь строго по расписанию. Но знать это расписание тебе нельзя.
- Слышь, нечистый, ты какую-то муть сейчас сказал. Мало того, что хамишь, в твоих словах логики нет вообще.
- В моих словах бездна логики и здравого смысла. А также понимания человеческой психологии и биохимии. Зная заранее, когда наступит время хлебать этанол, твой организм начнет адаптироваться к этому расписанию. Способность привыкать к любой херне, если она хоть как-то структурирована – это главное свойство твоего, Жуков, биологического вида. А адаптировавшись, организм перестанет вырабатывать кортизол, уровень стресса упадет, подскочит метаболизм – и оппа! Ты уже трезвый как стеклышко. А этого случится не должно ни в коем случае. Сам понимаешь, почему.

Жуков-то понимал. И ему совсем не нравилось, что это понимает и черт. Очень нехорошие мысли лезли от этого в голову. Отчаянные и безрадостные.

- Поэтому, Жуков, тебе предстоят несколько очень мрачных дней. Будет болеть голова, будет тошнить и шатать. Пить очень хотеться будет, просто воды, но во рту станет пересыхать через мгновение после каждого глотка. Желудок тоже крутить начнет. И, знаешь, когда сердце так – хлоп! Сначала вдруг пропустило удар, а потом пошло частить, частить, и за дыханием не успеваешь.
Саша помахал перед рылом сложенной зенитовской шапочкой, имитируя принудительный приток кислорода к задыхающемуся человеку.
- Насчет того, что будет тебе при этом демонстрировать твоя измученная продолжительным бытием психика, я даже задумываться особо не буду – тут все очень индивидуально. Но практически в любом случае коктейль будет напоён чувством вины, ароматизирован нотками депрессии и украшен крохотными ростками бессмысленности бытия. А развешано это всё будет на прочном костяке из старого доброго мортидо.
- Но не стоит, - подняв чуть скрюченный волосатый палец с блестящим коричневым когтем, вещал Саша, - совершенно я бы не рекомендовал тебе рассматривать это состояние как вещь в себе, как мучение ради мучения. Да, не смотри на меня как на лицемерное чудовище. Я обожаю, когда люди мучаются, и чем интенсивнее мучение, тем мне приятнее. Но, понимаешь, это как дорогое вино. Изысканно вкусно и безобразно дорого. Люди портятся от такого уровня страданий, который требуется мне. А ведь с ними еще работать. Так что, все самое вкусное только после смерти. Живых мы бережем.

Жуков подумал, как он был жалок сейчас на лестнице с этим дурацким браунингом.

- Короче говоря, тебе предстоит провести 13 дней в состоянии непрерывного похмелья. Делается это не с целью тебя пытать, а исключительно для фиксации твоего сознания внутри одной конкретной визуализации.

Жуков уже давно ощущал ненависть к Саше. Если бы не водка, он ни за что не стал бы общаться с этой отвратительной личностью. Надо было обязательно застрелить его, пока он был человеком. Теперь-то уж поздно.

- Поскольку поддерживать непрерывное похмелье такой длительности внутри человека средствами его же биохимии не получится, мы тебе, товарищ Жуков, устроим увлекательные и поучительные американские горки. Ты будешь пить только для того, чтобы впоследствии испытать максимально долгий бодун, и именно в тот момент, когда предыдущий бодун, наконец, растворится в потоке повседневной трезвости. В этот момент ты увидишь недалеко от себя… ну, допустим, зеленого дятла.

Черт щелкнул пальцами, высоко за пределами светового пятна от лампы возникло движение, и на человекообразное плечо Яны опустилась странная птица. Она немного напоминала пестрого дятла формой и манерой держаться за опору. Но размером поменьше, какая-то нахохленная, и пока летела, бешено трепетала крыльями, подобно гигантскому колибри. Где у дятла черные и красные перья – там у птицы было всё зелено. Белые перья чуть желтоватые, и тоже с прозеленью. Глаз грустный. Клюв как будто бы даже граненый, очень острый.

- Мне кажется, Жуков, встретив такое существо, ты непременно вспомнишь, где и при каких обстоятельствах видел его раньше. Вспомнишь и меня, и наш разговор. Никому из нас доподлинно неизвестно, куда тебя занесет в ходе этого расследования, и будешь ли ты помнить, с чего всё начиналось. А увидишь моего дятла – и это будет как будильник. Вставайте, граф, бегом в ближайший магазин, кабак, разливайку, подвал самогонщика – и хлебать, бухать, заливать зенки! Поменьше закуски, поменьше промежутков, пока не вырубишься. Проснулся, таблеточку анальгина, стаканчик кефира, это можно – и снова за работу. Работа сложная и опасная. Результат не гарантирован. Нет, Жуков, я верю в твой сыщицкий талант и делаю ставку именно на тебя. Но даже ты можешь всё просрать.

Жуков понял, что заявленные ранее ритуалы, суеверия и вытирание ног о половичок закончились, и начались собственно деловые переговоры.
- Скажи-ка мне, подручный отца лжи, за каким хером мне вообще подписываться на непонятный блудняк? Ты, кстати, не удосужился объяснить, в чем именно заключается работа. Всё какая-то романтика и пошлый пафос.
- Я вольный художник, а никакой не подручный. Частный бес, как ты – частный детектив.  Зачем подписываться, говоришь? Давай так, вопрос оплаты я раскрою тебе в самом-самом конце, когда обговорим всё остальное. Обещаю, такого предложения ты не получишь больше нигде и никогда. Очень-очень вкусно. Но, сначала дело.
Жукову стало немножечко скучно. Похоже, Саша читал ту же самую книгу по ведению бизнес-переговоров, что и Жуков. Жукову её подарил как-то на 7 ноября адвокат, представлявший интересы фирмы «Jukoff&sons» в североамериканских штатах. Они не виделись уже лет 30, но старый алкаш продолжал считать Жукова своим другом, присылал ему подарки на праздники и даже иногда звонил поболтать. Книга лопалась от звенящего лицемерия и презрения к людям, но, судя по тому, что Жуков наблюдал вокруг, технология вполне работала. В случае же Саши не исключался вариант, что он сам эту книгу и написал.
- Надо найти человека. Ну, не человека, русалку.

Яна покачала головой:
- Александр, Вы себе не представляете, как меня огорчает этот расизм. Она же человекорожденная!
- Дорогая моя, я ценю твою тягу к социальной справедливости. Но просьба не рисовать на мне свастику: я-то как раз не человек, и человеком никогда не был. Для меня, как говорится, несть ни эллина, ни иудея. Расскажи тогда сама эту историю нашему гостю, у тебя это выйдет более эмоционально.
Яна явно давно ожидала передачи реплики:
-  Жуков, у меня есть сестра. С давних лет мы вместе росли на берегу реки Смородины. Потом ваш император остановил реку и заставил её делать оружие, убивающее людей. Там, где мы росли, теперь плавают русалки.
- Это она про Петра I, озеро Разлив и Сестрорецкий оружейный завод, - пояснил Саша.
- Смородина-то почему? – спросил Жуков.
- Финское название реки Сестры – Сиэстарийоки. Что значит – Смородиновая река.
- Черт знает что, - сказал Жуков.
- И я не знаю, - развел руками Саша и тут же замахал ими, призывая не нарушать течение повествования.
Яна тяжело вздохнула и иронически поблагодарила его кивком.
- При расселении жителям берегов реки было предложено на выбор: либо осваивать новые берега, что означало жить в болоте ближайшие лет 200, либо вид на жительство в Благодарске, либо подорожная. Я сразу взяла подорожную, давно мечтала. Сестра сказала: «Раз Смородина меня не защитила, только и остается, что перебраться за Смоляную реку». И уехала в Город. А Таня-маленькая, доченька её, а моя, значит, племяшка, согласилась на ближнюю пересадку.

Саша демонстративно прикрыл рот ладонью и театральным шепотом зашелестел:
- «Подорожной» оседлая нежить называет дозволение и, одновременно, предписание к временному кочевому существованию. Формально – с целью найти новое место жительства. На деле же просто индульгенция на бродяжничество. А Благодарск… Скоро ты его увидишь и сам все поймешь. Это наш Китеж-град. Четырнадцать тысяч населения – и ни одного человека, не считая мэра, одна только нежить. Мне интересно, попади туда ненароком некто совершенно непьющий – что он найдёт? Другой населенный пункт с совершенно иным названием и населением? Или вообще глухую чащобу без признаков застройки? Загадка! И ведь проверить никак нельзя – для этого мне надо явиться трезвеннику и убедить его съездить к черту на рога, а потом рассказать, как там всё было. Он же меня даже не увидит…
- А ты явись его пьющему другу и действуй через него, - посоветовал Жуков.
- Эх, - грустно сказал Саша. – Мы и сами порой забываем об этом, а ты только осваиваешься в новой парадигме. Давай, еще одна маленькая лекция по общим вопросам, после чего полностью передаю слово нашей милой Яне. Прости, дорогая, но проще будет объяснять не на совсем пустую голову.

Яна повела рукой и смиренно опустила ее на подлокотник.
- Жуков, ты по убеждениям кто? Диалектический материалист?
- Я революционный мистик. Это не особо поощряется, но и не приводит к поражению в правах.
- Но материю признаешь?
- Конечно. Я ж не дурак.
- И в объективную реальность веруешь?
- Давай-ка поконкретнее. Что именно ты имеешь в виду?
- Вот, видишь, сомнения всё-таки есть, осторожничаешь с ответом. Не перебивай! Так вот. Мы тут пришли к совсем другим выводам о природе бытия. По нашим представлением, объективная реальность даже если и существует, то давно потеряна, и найти ее не представляется возможным. В голове у тебя крутятся множество моделей, концепций и визуализаций. И ты в принципе не можешь определить, что из этого культура, что воспитание, что детская травма, что жизненный опыт, что сказка, что мечта, что галлюцинация, а что отражение действительности. Вы в своём обезьяньем стаде, решили, что та картина мира, на которую договорятся вожди – и есть реальность. Концепция, безусловно, рабочая, но не единственная.

Саша подтянул под себя копыта, скрестил их и уселся поудобнее. За его спиной на стенке немедленно возникла тень, напоминающая крылья.

- Мы тут полагаем, что нет даже никакой технической и экзистенциальной возможности понять, сколько живых мыслящих существ населяют Вселенную, одно или больше. Являемся ли мы все персонажами сна Брамы, или это Брама – мой сон, а также ты, Жуков, твоя бабка и водитель автобуса, в котором ты меня так упорно высматривал. Это вообще всё равно, понимаешь?
Жуков помотал головой.
- Твоя раса, Жуков, очень любит воевать. Не в смысле, белая, а вообще люди. Даже среди самих людей нет единого мнения, зачем вы это делаете. Одни говорят, что соседи – это лживые подлые отвратительные мрази, которых нужно немедленно прогнать и уничтожить, пока они не натворили бед. Другие говорят, что если отнять у другого племени то, чем оно владеет, будущие доходы превысят затраты на войну. Есть еще простые честные люди, профессиональные наёмники, которые убивают и побеждают из любви к самому процессу. Есть профессиональные военные, которые убивают и побеждают по совсем уж эфемерным мотивам, делающим их в глазах племени сверхчеловеческой кастой, лишь на полшага отстающей от касты шаманов.
- А как же мирные жители? – спросил Жуков.
Саша поднял палец:
- Вот они-то как раз весь этот цирк и финансируют. А впоследствии делят либо доходы, либо убытки. Видишь, какой получается обширный и многомерный миф? Сплетение разных картин мира, интерпретаций, интересов, сильнейших эмоций и перепадов между ними. Вступая в войну, ты открываешь дверь, за которой сто дорог. Ты можешь возвыситься до небес и пасть ниже преисподней. Можешь потерять время и упустить возможности. Можешь чудовищно разбогатеть. Стать героем или богом. Всего лишиться. Погибнуть с честью, сдохнуть в позоре. Ну, или всё по очереди.
Жуков вспомнил картину, которая висела в ресторане «Шалаш» во время их встречи с Лавровым. Кровь, огонь и пламенеющая пентаграмма.
- А теперь представь, что такое бесконечное поле вариантов всегда и всюду открыто перед каждым, кто не человек. Вернее, не только человек. Конечно, ничего не будет бесплатно и по мановению волшебной палочки, но всё возможно и всё реально. Каждое мгновение можно выбирать новую интерпретацию мира, а некоторые можно даже подправить задним числом. Когда ничто не истинно – истиной станет то, что ближе и привлекательней. Но, главное, знаешь, что?
Жуков не знал.
- Главное то, что для всего этого нам не нужно убивать друг друга. А вам – нужно.
Жуков подумал, что история, в которую его тянут, будет совсем уж мерзкая.

Саша сделал приглашающий жест рукой:
- Яна, прошу тебя, продолжай. Ты остановилась на том, что вашу рощу упразднили, а бедная девочка, твоя племянница, решила остаться на новом берегу и поглядеть, что случится с биоценозом на границе нового водного объекта.
Яна с показной кротостью кивнула Саше:
- С биоценозом ничего увлекательного не произошло, болото и есть болото, но случилось кое-что другое. Обнажилась ранее скрытая лесом Тайная Тропа, теперь она тянулась вдоль самой береговой линии. По этой тропе проходила часть надмирного пути махатмы Ленина. Раньше его там встречали только белки, олени да наш лесной народец, а теперь Ленина видели рыбаки, удившие рыбу с пристани, косари на заливных лугах, охотники, выходившие из леса с добычей. Они быстро поняли, кто это ходит по берегу Разлива, и преклонились перед его мудростью и могуществом. Люди принесли льняное выбеленное на солнце полотно, Ленин окрасил его жертвенной кровью своего брата Александра, и стало это Красное Знамя непобедимым. Люди построили два каменных храма на берегу: Храм Входа и Храм Выхода, и Ленин отдал мертвым камням часть своей силы. До Освобождения оставалось совсем немного.
Интересная версия Легенды, подумал Жуков. Вроде, по ключевым моментам всё как в каноне, но акценты расставлены по-иному, выводы получаются совсем другие. И что это за два каменных храма?
- И еще он подружился с Танечкой, моей племянницей. Она рассказывала мне, какое он, в сущности, простое и искреннее существо, как жалеет всё живое и страдающее. Переживала за него. Немудрено: такой груз на своих плечах тащить не всякий сдюжит.
Дриада вздохнула:
- В тот страшный день Ленин, проходя по тропе, заболтался с Таней. Это его и спасло. Преступное царское правительство нанесло удар по Храму Входа из чудовищной пушки линкора «Императрица Мария». Никто так и не узнал, с какими силами вошли они в сговор, чья злобная воля перенесла проклятый снаряд с Черного моря на берег Балтийского. Отдача разорвала линкор, он ушел на дно вместе со своими тайнами. Но и Храм Входа разлетелся вдребезги, как хрустальная ваза. Вот на такие осколки.

Яна протянула руку и разжала ладонь. Жуков встал и подошел к ней. На ладони лежала отполированная гранитная звездочка.
- Возьми себе. Их еще полно.

Звездочка была размером с октябрятскую, и в общем повторяла ее внешний вид. Пять коротких острых лучей, посередине камея с кудрявой головкой Володи Ульянова, каким он предстал в сказке Михаила Зощенко. Жуков перевернул звезду: с обратной стороны в центре помещалось лицо лысого старика, в глазницах его блестели крохотные бесцветные кристаллы.

- Всё болото было усеяно этими звездами. Мы собрали их потом, как могли, но много еще осталось. Если бы Ленин вошел в храм как обычно, по расписанию, его бы стерло не только из этого мира, но изо всех тех, которые он взял под свою опеку и вел по пути Освобождения. Он остался жив, но заперт в нашем мире, а это равносильно смерти, просто отложенной на небольшой срок. И тут Таня сотворила чудо.

Яна заворочалась в кресле, привстала, опустилась обратно и замерла, держа спину ровно и положив руку на грудь. Вместе с выражением лица это говорила о том, что старая дриада приняла стойку «смирно», насколько это позволяли возраст и анатомия.

- Когда Ильич задержался в нашем мире, он сделал это из любви и милосердия к живущим. Он вложил часть своей силы в порталы, построенные его адептами, через порталы можно было уходить в другие миры и возвращаться обратно, но Ленин потерял способность делать это самостоятельно, на ходу, как делал тысячелетия до того. И вот теперь портал разрушен, сила рассеялась, спасения нет. Таня сказала ему: «Дерево помнит всё, и хорошее и плохое. Не только каждый год оставляет свое кольцо в моей сердцевине, но и каждое мгновение рисует узор в прожилках этого кольца. Как резец по граммофонной пластинке, режет время во мне свою летопись. Молодые побеги мои – это мелодия, звучащая от прикосновения иглы». Сказала так – и закрыла Ленина своими ветвями, как шатром. Когда подняла ветви – не было никого под ними.
Дриада перевела дух и с облегчением откинулась на спинку.
- С этого и началось то, что вы называете Великий Перелом. Ленин не полностью оставил наш мировой пучок. Так же, как и раньше, он иногда проходит по тайным тропам, спеша туда, где так нужен. Но больше не останавливается. Прошли те времена, когда счастливцам, встретившим его, Ильич отвечал на три вопроса или исполнял три желания, благородных, конечно же. Теперь только одно желание, или один вопрос. Да еще и не каждому. Порой Ильич делает вид, что не заметил встречного или не расслышал, что ему говорят. Обижается еще, наверное.

Саша уже как-то подозрительно начал покачиваться всем телом и подергиваться, Яна заторопилась:
- За Великую Услугу Ленин щедро отблагодарил Таню и весь род дриад с берегов Смородины.  Все получили подорожные, а Таня – вольную. Могла расти где угодно, какой угодно древесной породой, или не расти – всё по собственному выбору. Все осколки разрушенного Храма, как найденные, так и потерянные, навечно принадлежат Тане. В её руках эти звездочки становятся Зернами. Если она посадит такое Зерно в землю, вскоре на этом месте вырастет памятник Ленину. Как гриб после дождя.

Скептическое выражение на лице Жукова было столь живописно, что Саша захохотал и задергал копытцами:
- Ты бы видел сейчас себя! Не волнуйся, Жуков, всё как всегда упирается в вопрос интерпретации. В твоём мире это выглядит так: решение градостроительного комитета, конкурс проектов, интриги и коррупция, финансирование победителя, строительство площадки, возведение постамента, отливка скульптуры, монтаж и, наконец, торжественное открытие. В моём – просто закапывание в землю осколка разрушенного храма. Но в твоем мире под памятником расположен в лучшем случае фундамент. А в моём от постамента тянутся живые корни, состоящие не только из дерева и воды, а еще из металлов и минералов. И под каждым памятником Ильичу, стоящем под открытым небом, есть вот такой кокон. Хотя, правильнее было бы сказать, что кокон всего один, а все памятники связаны с ним, как написал бы писатель-фантаст, подпространственными тоннелями. Закон нашего мира гласит, что каждое существо, у которого есть звездочка, - Саша продемонстрировал такой же причудливый гранитный осколок, как Яна отдала Жукову, - может постучаться ею о постамент, войти в эту тайную комнату – и выйти к любому другому памятнику Ильичу. Переход будет мгновенным – но только по внутреннему таймеру путешественника. Мир, в котором он окажется, будет отставать во времени от исходного, тем дальше, чем длиннее расстояние между двумя памятниками на поверхности планеты. Минимум – на сутки. Рассчитывается всё по очень сложной формуле, на пальцах не объяснишь.

- А я – диспетчер транспортной системы, - вклинилась Яна. – Таня подарила мне эту должность, когда я пожаловалась, что подорожная не принесла мне ни счастья, ни дома, ни покоя. Это очень щедрый подарок для бедной старой тетки. Сама Таня уехала в Благодарск к матери. Быстро попала в высшие круги. Такие высшие, что нам и не снилось.

- И вот тут-то, Жуков, - поднял палец Александр Артурович, -  заканчивается присказка и начинается сказка, ради которой тебя сюда и пригласили. Та часть истории, в которой примешь участие лично ты.

Ага, подумал Жуков. Всё как в той книге. Сначала клоунада с элементами шоковой терапии. Потом подъем значимости собеседника – и почти сразу же резкое его опускание. Снятие напряженности, обещание неясного хорошего. Перевод темы, вовлечение в миф, сначала интеллектуальное, потом эмоциональное. Формирование иллюзорной общности, закрепление в ней стандартных социальных ролей. Вот и подошла пора инструктажа. Именно так, сначала инструктаж, потом вербовка. Удивительная, все-таки, мразь. Дятел, блин, зеленый.

- Таня стала одной из Пяти. Мне кажется, это абсолютно справедливо, после того, что она сделала для Вселенной. Она могла бы занять место…
- Но не заняла, потому что мир несправедлив, кругом кумовство, бла-бла-бла, несчастная девочка и мрачная тень наследственного алкоголизма. Жуков, мне следует рассказать тебе о структуре власти, сформировавшейся в Благодарске. Тебе придется с этой властью иметь близкие контакты. Итак, формально на вершине городской власти находится мэр. Бессменный, вечный, превыше которого только звезды и те, кто его назначил. Кто его, кстати, назначил, не помнишь?
Яна пожала плечами.
- И никто не помнит. Наверное, всех это устраивает. В общем, мэр. Нюанс в том, что мэр Благодарска – должность, скорее, почетная и, как бы это сказать, поэтическая, что ли. В общем-то, реальная сила, но какая-то непонятная и самоустранившаяся. Ну, или делающая вид, что самоустранилась.
Ленина им мало, подумал Жуков. Дриад и русалок недостаточно. Они еще полубога себе организовали. Полубога-полуфараона, как всегда было в истории.
- Еще есть городская администрация. Нормальная администрация, в меру коррумпированная. Лучшие ее представители искренне убеждены, что власть – это именно они и есть. Никто их, конечно, не разубеждает. Поддерживать общественный порядок, собирать налоги и устраивать городские праздники тоже кто-то должен, и пусть этот кто-то делает своё дело с удовольствием. Верно, Яночка? Есть у тебя серьезные претензии к благодарской администрации?

Яна отстраненно молчала. Все эти черти всегда начинают с ниспровергания авторитетов, подумал Жуков. Мелкое поплевывание в мелкую власть. Потом – дальше и больше.

- Когда ты прибудешь в Благодарск, а случится это совсем скоро, обрати внимание на сквер возле милиции. Там стоит фонтан, украшенный пятью аллегорическими скульптурами в стиле «сельский сварщик-романтик». Эти аллегорические скульптуры в аллегорической форме аллегорически изображают следующий уровень городской власти.
Саша придал своему пятачку выражение радостного почтения, переходящего в служебный восторг.
- Наш маленький матриархат! Иногда их зовут «Пять», но редко упоминают всех одновременно.  Им принадлежит Время и Пространство. Правильнее сказать, Времена и Пространства. Тайный лаз сквозь мировую ткань, подаренный дриадам – это просто крохотная червоточина в днище корабля, который несется одновременно всюду, всегда и во все стороны. Пять держат штурвал этого корабля. Вернее, четыре – держат. А пятая… Что, кстати, делает пятая?
Яна снова пожала плечами, теперь уже с некоторым раздражением.
- А следует знать, моя драгоценная! Пятая дует в парус, чтобы этот корабль хоть куда-нибудь да плыл.

Дриада сделала вид, что всё это ее не касается, напомнив Жукову одну театральную гардеробщицу, которая доподлинно знала, что скверные люди специально рвут вешалки на своих шубах и плащах с целью унизить лично её и всю социальную страту работающих пенсионеров.

- Ты, Жуков, взрослый человек, и должен понимать, что публичная власть – это всегда чьи-то доверенные лица. Начнем по порядку:
- Первая, Таня, с которой ты уже немножечко заочно знаком. Официально – представитель сил природы. На деле – все же понимают, что она смотрящая от махатм. Сидит на потоке причинности.
- Вторая, Катя, дочка нашего драгоценного мэра. Официально – представитель людей, и тут никаких скрытых смыслов, благо мэр – единственный человек в городе, а дочь его – полукровка в первом поколении. Ресурсы - большой бизнес, и в общем созидательное начало.
- Третья, Ника, дикое существо. Представитель Высших Сил. Лучше вообще не лезть. Целее будешь.
- У вас тут еще и высшие силы есть? – не выдержал Жуков. – Боженька в трех ипостасях с ангелами по бокам?
- Зря смеешься, - ответил черт. – В вашем мире высшие силы выдуманные, не спорю. Но вы ведь все равно в них постоянно путаетесь, из-за них друг друга грызете, порою – в прямом смысле и насмерть. А ты представь, насколько всё сложнее, когда Высшие Силы настоящие.

Жуков эту тему не поддержал.

- Четвертая, Аня, - продолжал Саша. – Бедная наша русалочка, которую ты будешь искать, Жуков. Никто не знает, кого она представляет. У меня есть идея, но произносить вслух её не буду, засмеют. А теперь еще и никто не знает, куда она подевалась. Это совершенно недопустимо. Юная особа заведовала хранилищем смыслов. Теперь его ворота закрыты. Некоторое время мы продержимся на старых, но в перспективе распад неизбежен.
- Можно поподробнее? – спросил Жуков. – Без этих, поэтических фигур. Факты: как пропала, есть ли свидетели, очевидные версии, следы, контакты? Мы же, наконец, про работу говорим, да?
- Это тебе всё на месте объяснят. Специальные специалисты. Милиция, называется.
- А ты мне что объяснишь? Зачем мне это всё?
- Обещаю тебе, что в процессе расследования ты встретишь свою бабку Марью Сидоровну. Живую. Не раз. Вы будете вместе разгадывать эту загадку. Последнее ваше дело, самое сложное, самое важное. Лебединая песня.

***
Жуков почувствовал удар по голове, в затылок. Мягкий и всесокрушающий. Хорошо, что сидел на стуле, все равно немножко зашатался. И вроде как на периферии зрения обнаружилась дыра в полу, чернота в ней задышала, запульсировала. С симпатией на него смотрела, приглашала. Притягивала взгляд.

- Всё ты, Жуков, правильно понял. Вот по этому туннелю, его называют «ленинской тропой», ты отправишься в прошлое. Потихоньку, по деньку-другому, с перерывами. Потом быстрее и глубже. Это очень удобно: ты не только расследуешь последствия преступления, а еще имеешь возможность его предотвратить. Но это важно для меня. А для тебя важно, что в этом прошлом Марья Сидоровна еще жива. Есть страницы прошлого, где она еще здорова, полна сил. Понимаешь?

Жуков очень хорошо понимал.

- Вы найдете мне эту девочку. Выловите в мутной водичке и вернёте на место. Наградой за работу будет сама работа. И ещё.

Черт замолчал и уставился в глаза Жукову. Втянулись рога, пропало свиное рыльце. Очки блестели на лице Александра Альбертовича, криво усмехался вполне человеческий рот. Потом как тряпкой протерли изображение – и снова перед Жуковым рогатый. Рога, пожалуй, и подлиннее стали, чуть загибаются.

- Если всё получится, не только твоя работа, а еще и то, ради чего она затевалась… Будет тебе гран-при. Вот прикинь: старушка не умерла. Похорон не было. Ты приехал её навестить, и она тебя узнала. Это был не Альтцгеймер, врачи ошиблись, просто временные функциональные нарушения. Несмотря на алкоголизм, у Марьи Сидоровны неплохое здоровье, медицина шагнула вперед, лет пять-шесть относительно активной старости у нее еще есть. Нормальная цена?

- Сука, - сказал Жуков. – Какая же ты сука.
Саша хохотнул:
- Ну, прости! Никакой свободы выбора в мире нет, ты же сам давно всё понял, чай, не школьник. Просто подумай, какая это на самом деле офигенно выгодная для тебя сделка. Я честен перед тобой и очень щедр. О чём тут еще можно размышлять?
Жуков и не размышлял. Он просто смирялся. Смирялся со своим очевидным решением, которое было на самом деле не его решением, а чужой недружественной волей.

Дриада шевельнулась:
- Я позвоню в Благодарск, спрошу, кто его вчера встретил.
Прижала трубку плечом к уху и набрала номер:
- Алексей Викторович? Как хорошо, что я Вас застала! Будьте любезны, подскажите, кого Вы вчера посылали встретить детектива из столицы? Да, Жукова.
Пауза.
- Думаете, он справится? Да, спасибо, так ему и скажу. Сейчас будем отправлять… Что такое?
Снова пауза, подлиннее.
- Я поняла Вас. Да, безусловно. Всё, Танюше привет. До свидания.

Яна повесила трубку.
- Жуков, на той стороне тебя встретит оперуполномоченный Волчицын. И обязательно нужно взять оружие. Так сказал товарищ подполковник. Всё очень серьезно.
Жуков хлопнул себя по карману:
- Я без пистолета из дома не выхожу.
- Товарищ подполковник сказал – карабин на крупную дичь.
- Мы там охотиться будем, что ли? –Жукова даже слегка передернуло.
- Судя по тону товарища подполковника, охотиться будут на вас.
- Да, Жуков, - подключился чёрт, - сходи за стволом. Подполковник не стал бы такое говорить без очень веских причин, можешь не сомневаться. Я тебя провожать не пойду, дверь изнутри открывается легко, там простой замок. Выйдешь – захлопни. Когда вернешься – постучи звездочкой о гранит.

Черт повторил условный стук: тук, тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук. Корень, по которому он стучал, загудел, как пустая жестяная труба.

Жуков встал и сделал несколько осторожных шагов в сторону лестницы. Пошел быстрее. У первой ступеньки оглянулся. Саша озорно улыбался ему вслед:
- Двадцати минут тебе хватит сбегать за оружием? Дальше тянуть не стоит, начнём выпадать из графика. Знаешь, Жуков, ты удивительно нелюбопытный человек. Даже не спросил, кто такая Пятая. Но это неважно. Она сама с тобой разберется, если посчитает нужным. Зеленый дятел, помнишь? Жду!

Жуков быстро поднялся по лестнице и толкнул дверь. Каменная плита с содроганием захлопнулась, не осталось никакого намека на щель в камне и дверной проём. Цепочка жуковских следов от края площади – и ничего более, снежная целина. Жуков поправил воротник и побрел к переходу.

***
Жуков стоял перед раскрытыми оружейными сейфами и мучительно выбирал. Карабин на крупную дичь – понятие многозначное. Взять хотя бы само слово «карабин». Чаще всего так называют нарезное охотничье оружие. Жуков охоту не ценил, но терминологию знал. Нередко карабинами зовут и дробовики с укороченным стволом. У Жукова стволы имелись всякие – в отличие от охоты, оружие он любил. И когда он почти уже остановился на коротком ИЖ-27 в светлом дереве, взгляд его упал на «ленинский» карабин, стальную основу которого Жуков когда-то притащил с Разлива. Вполне себе на крупную дичь: девятимиллиметровая тяжелая пуля накоротке валит хоть человека хоть кабана. Ну, и ирония, конечно. «Если Ленина встречу – обязательно спрошу, его ли пушка. Это и будет мой законный вопрос».

С оружейным футляром через плечо Жуков вышел из парадной и остановился в приступе сомнения. Как-то очень быстро он на всё согласился. Есть ли вообще какие-то основания доверять чёрту? Наврал он. Просто наврал. Он же враг. Дьявол. Как можно было на такое повестись?

Ноги сами привели Жукова в магазин. В винном отделе продавщица увлеченно флиртовала с молодым милиционером из 51-го отделения. Страж порядка Жукова не знал. Глянул на него неприязненно, заметил футляр.
-  Старший сержант Крапивин. Гражданин, можно ваши документы посмотреть? И на то, что у Вас в чехле, тоже документики покажите.

Жуков не удивлялся. Полиция всех стран и времен не любила вооруженных граждан. Документы у него всегда были в полном порядке. Но начинающий страж порядка решил докопаться по полной.
- Вы транспортируете оружие в рамках своих профессиональных обязанностей? Я могу посмотреть на оригинал договора с клиентом?
«Ага, договор, - подумал Жуков. – Кровью подписанный. Не по твоему ведомству, товарищ начальник».
- Нет, - ответил он, - на охоту еду.
- И куда именно?
- В общедоступные охотугодья Выборгского района.
- На ночь глядя?
- Имею, где остановиться. По утренней зорьке на волка пойду. Повадилась одна гадина деревенских собак давить.
- Лицензия есть?

Дешевая волчья лицензия, которой запасался Жуков в начале каждого охотничьего сезона, позволяла покупать и носить с собой практически любые патроны. Никаких волков, кроме живущих в ленинградском зоопарке, он никогда не видел, и совершенно не желал их встречать до самой своей смерти. Весной для убедительности еще вписывал утку. Зимой - тетерева.

Изучив лицензию, милиционер успокоился. Но всё равно решил дожать ситуацию:
- Вы знаете, что транспортировка оружия лицами в состоянии алкогольного опьянения запрещена?
- Я трезвый, - проворчал Жуков. Он уже понял, к чему всё идет. Его так легко отпустили только потому, что уже посадили на поводок. Эта чертова мифология пролезла в любимый Жуковым мир и держала его за горло. Если он пойдет в другой магазин – найдется другое препятствие, переучет, например. Спиртное ему не продадут под любым предлогом. А если он просто на всё плюнет и никуда не поедет? Что тогда случится?
- А если вы собираетесь совершить административное правонарушение, а именно распитие спиртных напитков в общественном месте? Не слишком серьезный проступок, наказание – небольшой штраф. Но у Вас с собой оружие, недалеко до беды. Михаил, - милиционер бегло глянул в документы, которые все еще держал в руках, - Васильевич! Я официально запрещаю Вам приобретать и хранить при себе любую алкогольную продукцию во время транспортировки гражданского огнестрельного оружия. Также не могу не предупредить о незаконности применения оружия лицами в состоянии алкогольного опьянения. Желаю Вам хорошей охоты. Ни пуха ни пера!

Жуков вышел из магазина, запихивая документы во внутренний карман и поправляя оружейный ремень. Он успел перегреться и вспотеть в магазине, батареи топили там со всей дури. Теперь, расстегнув пальто, Жуков дышал своим потом, и это был пот человека, которому действительно нужно выпить. Лучше, поскорее.

Перейдя улицу, Жуков обернулся. В черных окнах нижних этажей его дома отражались вечерние городские огни, а в верхних – еще более черное звездное небо. Вернется ли он сюда? Чтобы разглядеть небо, надо было задирать голову, быстро заболела шея.

Никто больше не ходил этим вечером по заснеженной площади. По собственным следам добрел Жуков до гранитного пьедестала. Долго смотрел на него, искал следы двери. Потом оглядывался во все стороны, не находил вокруг ни живой души, и все равно никуда не пропадало ощущение пристальных взглядов, направленных на него со всех сторон. Монумент служил задником сцены, а лучами прожекторов – тяжелое чужое внимание. Придавленный им, Жуков сгорбился у стенки, стал неловко искать звездочку в кармане пальто, подумал, что, наверное, выронил её в магазине. Вдруг, нашел. Крепко сжал двумя пальцами и потянулся к постаменту.

За тысячную долю мгновения до момента касания двух гранитных изваяний, громадного и крохотного, мир замер. Жуков продолжал тянуть руку, но тело не слушалось. Стихло движение воздуха, пропал холод, исчезли звуки. Всё превратилось в плоскую картинку. Картинка побледнела, стала прозрачной и растаяла, открыв за собой желто-фиолетовый туман пустоты, который быстро бледнел и рвался, сдуваемый порывами свежего ветра. И, хотя зимой ветер не мог пахнуть йодом, водорослями и чуть-чуть рыбой, Жуков почему-то сразу понял, что дует он с моря.
;

Глава 3. Благодарск


Меж седалищем и влагалищем есть в народе различье пока еще.

Современный фольклор

Метель хлестнула Жукова по лицу, но очень скоро ветер стих, и тяжелые снежинки принялись падать с низкого темно-серого неба совершенно отвесно. Некоторые из них разбивались вдребезги о стоящего перед Жуковым бронзового Ильича.
Этот Владимир Ильич не рвался мускулистым телом в дали и выси, к звездам и к тому, что за ними. Одет был по погоде, в длинное пальто, очень уверенно и авторитетно указывал рукой направление движения, но сам туда не спешил. В том смысле, что где уж нам, старикам. Не слишком-то он и возвышался над толпой, даже будучи поднятым на постамент. Свой, простой Ильич. Но уважаемый, тут без вариантов.

За ним на холме высился памятник эпохе провинциального классицизма – желтое здание с белыми колоннами, по центру двухэтажного фасада располагался дорический портик с двусветной надстройкой. Сам Ленин стоял тоже на небольшом возвышении. А Жуков стоял в снегу недалеко от вытоптанной вокруг памятника круговой тропинки. От неё отходила одна-единственная цепочка следов, и не отходила, а, наоборот, подходила. Жуков осмотрел следы. Это были его следы. Выглядело так, как будто Жуков пришел со склона горы, где светились фонари, долго ходил кругами вокруг Ленина, потом чуть отошел и остановился.

Жуков поглядел туда, куда показывал Ленин. Там внизу шло шоссе, за ним забор, за забором деревья, и вдалеке угадывалось скованное льдом море. Посмотрел налево. Там, где улица начинала подниматься вверх, стояли приземистая темная машина и высокая темная фигура. Жуков побрел к ним, не пытаясь угадывать, где под снегом скрывается тротуар, а где – газон.

Длинный худой сутуловатый дядька с хвостом седеющих волос и молодым несчастным взглядом стоял возле почти антикварного зеленого Мерседеса W123. Черная гимнастерка, желтые глаза.
- Волчицын? – спросил Жуков.
Тот мрачно кивнул, но более никакого движения не произвел. Жуков немного подождал, ничего не дождавшись, спросил:
- Где тачку такую взял?
- Трофейная, - ответил Волчицын.
- И с кем ты за нее воевал?
- С кем воевал - тот больше не воюет, - оскалился Волчицын, но лишь на мгновение. Прежнее страдальческое выражение стремительно вернулось на его лицо.
- Ты, значит, по ленинской тропе пришел. И что завтра будет?  – спросил он.
- В каком плане?
- В плане погоды.
- Минус 3 - минус 5. Солнечно.
- Значит, тут минус 7. А еще чего будет?
Жуков подумал.
- Если не в плане погоды, бабку хоронить буду.
- Старая была бабка?
- Старая. 104 года.
- Хорошо пожила.
- По-всякому пожила.
- Тоже верно.
Помолчали.
- Тебя как зовут?
- Жуков.
- Это фамилия. А по имени?
- Все меня зовут по фамилии.
- Так имя у тебя есть?
- Есть. Миша. Но ты зови меня по фамилии.
- Забавно, я тоже Миша. Ну, тогда и ты меня зови по фамилии.
- Я и зову тебя по фамилии.
Волчицын помолчал и добавил:
- Меня, кстати, все по фамилии зовут.
Еще помолчал, потом спросил:
- А вообще тебя кто-нибудь по имени зовет?
- Бабка звала. Теперь вот точно никто не зовет. Слышь, Волчицын, мы тут славно беседуем, красивое место. Может, еще куда-нибудь сходим? На каруселях покатаемся. Или вот подледная рыбалка – вообще тема.
Волчицын шевельнулся:
- Да, ты прав. Поехали на подводные карусели. С этим у нас тут полный порядок.
Взялся за ручку передней дверцы:
- Садись тоже спереди, сзади груз.
- Что за груз? – спросил Жуков.
- Тебе вообще неинтересно.
- Мне вообще неинтересно, - повторил Жуков.

Волчицын завел мотор.

***
- Слышь, Волчицын, а кто ты по жизни?
- Опер я.
- Не, я не в этом смысле. Ну, мне говорили, мол, вы тут все нелюди какие-то. Извини, если что.
- А, ты в этом смысле. Волколак.
- Чего?
- Ну, если по-ненашему, вервольф. А по-нашему волколак.
- Оборотень, что ли?
- Ага.
- В погонах?
- Кто их видал, эти погоны...
- Ну, хорошо. А куда мы едем?
- В милицию.
- Блин, тоже логично. Раз опер - в милицию. Раз вервольф - то Волчицын.
- Волколак.
- Ладно, хорошо, хорошо. Ехать-то далеко?
- Недалеко. Минут через 20 прибудем.
- Слушай, Волчицын, не в службу, а в дружбу. Тормозни у магазина, мне поправиться надо.
- Тебе что, первичный инструктаж не провели?
- Ну, провели... Я ж с похорон. Немножко надо.
- Слушай, Жуков. Это, в общем-то, твоё дело. Но если ты сейчас похмелишься, то мы приедем в самое обычное отделение милиции, к самым обычным ментам. И когда начнешь рассказывать про пропавших русалок и про то, как прибыл сюда по секретному туннелю из будущего, то знаешь, куда тебя пошлют? Правильно, в психбольницу. У нас, кстати, есть своя, хоть городок и маленький. Давай, оставайся, курортный климат, отличные врачи, мигом на ноги поставят. Про водку и думать забудешь.
- Ладно...
- Ты не думай, мы тут не изверги. Ну, так устроено всё. Про режим приема спиртных напитков на территории спецобъекта "Благодарск" для командированных тебе твой куратор должен был объяснить.
- Какой куратор?
- Слушай, ты совсем-то дурочку не валяй. Я опер, а не тролль-пэпээсник. Если тебя, гражданского, сюда прислали, да еще и ленинской тропой - значит, куратор у тебя есть. Так есть?
- Получается, есть.
- Вот с ним и согласовывай, когда и сколько можно. Я тебе могу только вот это предложить.

Волчицын порылся в бардачке и сунул Жукову пузырек с резиновой пробкой.
Жуков глянул сквозь захватанное стекло пузырька на белый свет. Внутри что-то было.
- Ты не смотри, а нюхай.

Жуков вынул пробку и снова посмотрел. Кажется, внутри вата. Осторожно понюхал. Вроде, спирт. Но какой-то нечистый, химический.
- Денатурат, что ли,
- Изопропил. Как чувствуешь, что вот-вот отпустит, или если совсем уж невыносимо - пару раз глубоко занюхай, поможет.
- В каком смысле - поможет?
- В том самом. И отсюда не вывалишься, и тошнить будет меньше.
- Можно прямо в нос эту вату запихать?
- Ага, а лучше - в рот. Нет, нельзя.
- А почему?
- Жуков, я от тебя устал. Нельзя и нельзя. Правила такие.
- Я понимаю - правила. Ты скажи, что случится, если я эту вату, допустим, съем.
- Да не будет ее у тебя больше, дурная ты обезьяна! А если нюхать - надолго хватит.
- Так бы сразу и сказал. А про обезьяну - это ты зря. За обезьяну и ответить можно, собака дикая.
- Вообще не вопрос. Но сначала дело закончить надо. У меня приказ.

Волчицын раздраженно сунул кассету в магнитолу и нажал на кнопку. Жуков с удивлением узнал характерный ритм регги – запрещенной по всему миру музыки ямайских наркоторговцев. Странно было её слышать в автомобиле милиционера. Еще более странным было то, что пели явно на русском языке:

Вельш Корги Пемброк
Есть такой городок
Он славен тем, что там растет конопля
И солнце там сияет ярче, чем я

- Слушай, вельш-корги-пемброк - это же собаки такие? –поинтересовался Жуков. - Их еще король английский разводит, который всё никак помереть не может, Эдуард хрен его знает который. Он, наверное, еще Ивана Грозного застал. Может, тоже нежить какая-нибудь?
- Жуков, какой ты, все-таки, утомительный. Не знаю я, кто он такой. Пусть британские бесы сами с ним разбираются.

И там живет один дед, ему 108 лет
Но он слушает регги, он слушает панк
Он все это прорубает и носит ирокез
Растафарские дреды и черный пиджак

- Ну, извини, если что. У меня, блин, похмелье. И этот, как его, культурный шок. Послушай, еще один вопрос - и заткнусь.
- Давай вопрос.
- Вот, ты, говоришь, этот, ну, кукулак.
- Волколак. Если трудно выговорить - говори "оборотень". Тоже вполне нормальный термин.
- Ага, оборотень. Ну, грубо говоря, волк. Тогда скажи, почему я, будучи с похмелья, гляжу на тебя и вижу человека?
- Ты, Жуков, наверное, великий сыщик, начальству виднее. Только какой-то тугой. Сам подумай: оборотень, он что делает?
- Оборачивается.
- Ага, оборачивается. Если хочет. А если не хочет - не оборачивается.
- Ты, значит, не хочешь?
- А как я машину лапами вести буду?
- Ладно, понял, не совсем уж идиот. Извини. Бабка померла. Похмелье. И
вообще.
- Ага. Культурный шок, помню.
Мне сказали, что я никуда не попал
И такого города нет на карте мира
Политической, физической, полезных ископаемых
Но я в него верю - значит, он существует

Слева и справа бежали навстречу машине черные ёлки, присыпанные снегом. Жукова клонило в сон.

***
Здание чем-то напоминало районную поликлинику, но перед входом в поликлинику обычно не бывает курилки, а тут была, и изрядно заплеванная. Да и вывеска в державной расцветке не оставляла сомнений – приехали они не куда-нибудь, а в отделение милиции. Форточка в окне первого этажа открылась, в полумраке возникла недовольная красная физиономия и рявкнула:
- Волчицын, тебя за смертью посылать! Пулей ко мне, специалист подождет.
Опер повернулся к Жукову:
- Прости, подожди тут несколько минут. Похоже, новые вводные.
И, не дожидаясь ответа, взбежал по ступенькам.
Жуков сел на курительную скамейку. В машине было тепло, снаружи – холодно. Не надо было выходить, как приехали. Вот оно, хваленое русское гостеприимство. И курить зря бросил, было бы сейчас чем заняться. Жуков поднял воротник и нахохлился.
Снова открылась форточка, теперь там маячило лицо Волчицына:
- Жуков, тут такое дело. В общем, прежде чем тебя вводить в курс, шеф созвал экстренное совещание. Всё усложняется. Погуляй полчасика, в магазин сходи или на рынок. В гостиницу только не суйся, рано еще. А потом я тебя найду.
- И как ты меня найдешь?
- По запаху.
И Волчицын захлопнул форточку.

***
Жукову сначала показалось, что охреневший мент назвал его вонючим хорьком, едва начавшееся складываться боевое товарищество рассыпалось в прах, а смыть такое оскорбление можно только кровью. Потом подумал о волчьем чутье. Покатал словосочетание «волчье чутьё» в голове, принюхался к нему. Наконец, решил отложить вопрос, и пошел искать магазин.

Магазин нашелся быстро, но хозяйственный. Серпы, кастрюли и удобрения Жукову сейчас были не нужны. На дверях веломастерской висел замок, надпись мелом на двери гласила: «Приходите в мае». Продовольственный магазин, однако, также был закрыт безо всяких объяснений и тёмен своими витринами, это Жукову совсем не понравилось. Оставался рынок.

Зимний рынок выглядел бесприютно. Металлические столы торговых рядов, на которых в более дружелюбное время года раскладывали овощи и фрукты, припорошены снегом. На снегу блестела чешуёй свежевыловленная рыба. На снегу скалились отрубленные свиные головы, некоторые - со здоровенными клыками. "Браконьеры, " - подумал Жуков и поправил ружейный ремень.

И совсем уж неряшливо смотрелись на снегу связки банных веников. Под стать им был и продавец - упитанный жабообразный мужчина в грязно-оранжевой дубленке и такой же меховой кепке.
- Дядь, скажи, тут баня, что ли, рядом, или люди домой берут твой товар? - спросил его Жуков.
Мужик недобро ухмыльнулся:
- А ты, значит, не местный?

Ухмылка усилила сходство с жабой, а вот глаза с вертикальным зрачком заставили вспомнить об опасных рептилиях. Жуков снова поправил ружейный ремень, на этот раз демонстративно. Конечно, быстро выхватить зачехленный карабин он не рассчитывал. Но правая рука очень удобно расположилась возле кармана с браунингом.

- Мальчики-мальчики, мы сейчас не будем ссориться, хорошо? - невесть откуда взявшаяся маленькая блондинка в зеленой искусственной шубке неожиданно сильно сдавила пальцами его правый локоть, одновременно состроив уморительную козью мордочку торговцу вениками. Потом повернулась к Жукова. Ноздри ее хищно шевельнулись, Жуков был уверен, что она его обнюхивает. Блеснули красным глаза - и сразу погасли. Хватка на локте ослабла.
- Детектив из столицы?
Жуков подумал, потом сказал:
- Тайна следствия!
Девушка хмыкнула, потом очень веско сказала:
- Найди. И верни.

Как приказ отдала. После чего исчезла, как будто растворилась в воздухе.

Жабочеловек в дубленке старался не встречаться с Жуковым взглядом. Жуков тоже не был заинтересован в продолжении беседы. Баню он недолюбливал.

***
Наконец Жуков увидел товар, вызвавший у него интерес. На прилавке рядком стояли банки с медом. Отличный мед, янтарный, не засахарившийся, как будто не декабрь на дворе. Продавал мед удивительно толстый парень с маленькой головой, поросшей рыжим пухом, весь обтянутый еле вмещающим его синим пальто. Парень потирал замерзшие руки с короткими толстыми пальцами и по-детски смотрел на Жукова серыми глазами с длиннющими белыми ресницами.

- Как звать-то тебя? - спросил Жуков.
Собственно, он хотел спросить "почем мёд", но язык сам произнес эту сомнительную фразу.
- Петр Аркадьевич я. А мёд весь цветочный. Ни тебе липы, ни тебе гречихи, ни тебе рафинада проклятого, чтоб мне переродиться здесь снова, если вру.
Голос низкий, мелодичный. Может, и вправду не врет.
- Сколько? – Жуков ткнул пальцем в баночку грамм на триста.
Парень шевельнул ресницами, некоторое время изучал Жукова, потом сказал:
- Два патрона.
Жуков очень удивился:
- Нафига тебе патроны? Ты хоть знаешь, какой у меня ствол?
- 9,6х53. Есть еще 7,65х17, но это мне без интереса. Такая будет для тебя цена.
- Рубли у вас тут типа хождения не имеют? Своя атмосфера?
Жуков решил не спрашивать, откуда толстяк узнал калибры его оружия. Узнал и узнал. Может, пророк.
- Мне рубли ни к чему. Это у Петра Иосифовича Потребность в рублях и долларах. А у меня огород есть, скотина есть, пасека есть, всё есть.
- А патроны зачем? Охотиться будешь?
- Когда мне охотиться с таким хозяйством? Да и скверное это дело, жизнь прерывать забавы для. Я их в отхожее место выброшу, чтобы кому не попались случайно.
Жуков потряс головой, на всякий случай достал пузырек и понюхал заспиртованную ватку.
- Погоди, я всё правильно понял? Я тебе дам два патрона, а ты мне – банку мёда. Так?
- Так.
- А потом ты эти патроны выкинешь в сортир?
- Выкину. Или лучше пули выковыряю – и в печке сожгу, так вернее.
- И какая выгода тебе с такой торговли?
- Так ты тогда этими пулями не выстрелишь.
- И чего?
- А тебе надо будет.
- Так у меня еще есть.
- Вот, этих двух и не хватит.
- На что не хватит?
- Это я не ведаю. Я тебе не пророк.
- А кто ты?
- Не видишь, что ли? Прет я.
- Кто, блин?
- Прет. Голодный дух.
- Слушай, Петр… как там тебя?
- Петр Аркадьевич я.
- А я Жуков. Так вот, Петр Аркадьевич. Я в университете учился, конечно, но не закончил. Другие дела были. И в демонологии не силён. Сделай милость, объясни, что ты за тварь такая, и зачем тебе мои патроны.
- Я не тварь, а сансарическое существо. Никто нас не творил, и тебя тоже. Но ты пока еще человек, а меня моя карма привела в мир неутолимой жажды. Каждому из нас, претов, есть своя Потребность.
- Так у всех потребности имеются. Как и способности.
Петр Аркадьевич тяжело вздохнул.
- Ты даже не сравнивай. Я еще молодой, помню, каково человеком быть. Был просто дурак жадный. А теперь - бочка бездонная. Сколько ни лей – всё пусто.
- Чего же тебе нужно?
Прет воровато оглянулся и шепотом сказал:
- Мне Потребна твоя удача.
Жуков заржал в голос:
- Ну, ты даешь! Удача – это же тьфу. Воздух. Слово. Нематериальная вещь. Во, вспомнил – идея!
Петр Аркадьевич покачал головой:
- Всё на свете – нематериальные вещи. Один туман, и нет ничего больше. Только вот легче от этого не становится. У меня в жизни всё есть, а удачи нету. И мне она очень Потребна.
Слово «очень» он выговорил с надрывом, почти со слезами. А «Потребна» - с очевидной заглавной буквы.
Жуков фыркнул:
- Ладно, пусть она существует, или не существует, один хрен. Но что тебе с чужой удачи? Как ты её на себя переведешь?
- Запросто.

Над головой Петра Аркадьевича заклубился легкий туман, голова сплюснулась, а круглое его лицо вытянулось, превратившись в некий хоботок. На конце хоботка перед самым лицом Жукова трепетали ярко-красные влажные губы. Жуков, вместо того, чтобы отшатнуться от этой мерзости, мысленно провалился внутрь себя. Он сразу понял, что имел в виду прет, говоря о нематериальных вещах. Сам он был нематериален, и внешний мир – столь же нематериален, единственная разница между ним заключалась в том, что Жуков был внутри, а внешний мир – снаружи, а между ними пролегала воображаемая граница. И поблизости от этой границы располагалось облачко, которое не было частью Жукова, но проявляло к нему очень специфический интерес. От облачка к Жукову тянулось множество тонких нитей, пронизывающих абсолютно все его аспекты и проявления. Изменяя натяжение этих нитей, облачко делало так, чтобы усилия, которые Жуков производит внутри себя, не рассеивались впустую, а приводили к желаемому результату снаружи. Непонятно было, зачем облачко так делает, но во всей Вселенной не было у Жукова друга лучше, чем оно. И именно к нему тянулось, шевеля жадными губами, отвратительное щачло Петра Аркадьевича.

Жуков содрогнулся, вывалился из глубин психики обратно на заснеженный рынок Благодарска и схватился за пистолет. Прет смотрел на него с виноватой улыбкой:
- Будду мы чтим, не изволь гневаться. Я просто показал.
Жуков, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, грязно выругался, потом спросил:
- И много вас таких?
Петр Аркадьевич пожал плечами:
- Сколько звезд на небе? Сколько пчел в улье? Сколько поворотов Колеса до Освобождения?
Выдержав многозначительную паузу, добавил:
- Мы, преты, держимся друг друга. На горе у нас своя деревня, семь дворов. А за всю Вселенную тебе никто не скажет.
- И все удачей питаетесь?
- Да что ты! У каждого своя Потребность. У меня – удача. У Петра Иосифовича – деньги, он у нас счетовод. У Петра Ильича – любовь, он в школе в старших классах литературу преподает. Петру Евграфовичу водка Потребна, позорник он и самогонщик. Петр Алексеевич до чужой жизни жаден, вот он как раз охотник, но я ему твои патроны не отдам, карма дороже.
Жуков немного успокоился и спросил:
- Если ты вот так легко можешь удачу отсосать, нафига тебе вся эта канитель с патронами?
- Ну, смотри, у тебя карабин есть? Ты же можешь меня хлопнуть и забрать весь мёд, а не торговаться за два жалких патрона?
- Ты сравнил! Я детектив, а не бандит.
- Вот и я честный пасечник, а не упырь поганый. Считай, я тебе этот мёд в кредит продаю.
- Ладно, уболтал, чудище языкастое. Небось, тебя и пуля-то не возьмет.

Жуков снял с плеча футляр с карабином, расстегнул внутренний карман, где хранил боекомплект, и разочарованно присвистнул. Собираясь впопыхах, он вообще забыл взять патроны. В кармашке лежали только несколько контейнеров для картечи – новый боеприпас в виде пластмассовой разъемной пули, куда вкладывались пять картечин одна за другой. Предполагалось, что при выстреле контейнер пролетит сквозь ствол, не успев сгореть, а раскроется только снаружи, и дальше картечины полетят каждая сама по себе. Жуков относился к этой идее скептически, однако собирался испытать, да всё никак не удавалось доехать до стрельбища. Все, чем он располагал – это пять патронов в магазине карабина. Если отдать два – останется три штуки. Особо не повоюешь. Может, ну его к лешему, этот мёд?

Но, во-первых, Жукову очень хотелось навернуть меда. Потребность он ощущал. Во-вторых, разница между пятью патронами и тремя не столь велика, и вообще он больше полагался на браунинг. В-третьих, можно было попросить Волчицына отвезти его в охотмагазин и прикупить там пачку. В-четвертых, ему было интересно, как работает такая отсроченная оплата.

Жуков выщелкнул из карабина два патрона и положил в протянутую руку прета. Петр Аркадьевич подвинул вперед банку с мёдом. Ладонь была ярко-малиновой, как будто он недавно брался рукой за что-то свежеокрашенное.

Жуков уже собирался уходить, но решил спросить:
- У вас тут кто-нибудь продает моченую бруснику? Меня как-то угостили, штука вообще ломовая, особенно сама жижа, в которой ягоды плавают. У вас же тут должна расти брусника. Может, за деньги кто продаст, а то патронов на вас не напасешься.
Пасечник погрустнел, шевельнул ресницами, которые из белых превратились в заиндевевшие, в глазах на миг мелькнуло ожесточение:
- Теперь уже никто. Петр Савельич ягодами промышлял, на рынок носил. Только забрали его.
- Кто забрал?
Петр Аркадьевич покосился во все стороны, наклонился к Жукову и прошептал:
- Голубые!
- Какие голубые? – Жуков на всякий случай тоже перешел на шепот.
- Пидорасы! – прет сморщился и с отвращением сплюнул.
- Почему пидорасы? – не понял Жуков.

Чтобы разобраться, потребовалось минут десять. Петр Аркадьевич не отказывался отвечать, но давал слишком много лишней информации, к делу отношения не имевшей. По его словам, был Петр Савельич самым настоящим извращенцем, и земля его носила исключительно по причине общего милосердия Будды к живым существам. Жаждал он не какую-нибудь субстанцию или понятие, как все приличные преты, типа самого Петра Аркадьевича и остальных его односельчан, а разницу между хорошим и испорченным, представляете себе? Не саму сущность, а исчисление между сущностью и ее отрицанием. Причем не полным отрицанием, а таким, когда природа сущности безвозвратно искажена, но еще не до конца разрушена. Скажете, гурман? А можно сказать иначе – изувер! Пока Петр Савельич ходил по магазинам и искал просроченные сосиски да сметану, никто ему слова злого не говорил, даже польза от него была. Но когда он устроился поваром в ту же школу, где Петр Ильич вдыхал флюиды юношеской любви, случился форменный скандал. Готовил Петр Савельич отменно, но для удовлетворения своих низменных инстинктов раз в неделю жестоко пересаливал всю еду, когда же ученики принимались плеваться, ругаться и кидаться пересоленными котлетами, он бегал среди них, охал, ахал, винился, жаловался на старые солонки и плохое зрение, а сам втихую наедался своей любимой пищи. Терпели его выходки долго, но в конце концов попросили на выход. На овощебазу его брать отказались – если раз запятнал себя порчей продуктов, до конца кальпы не отмоешься. Последнее время кормился он со своего огорода, а что на нем делал – того приличным существам лучше и не знать. А потом исчез. Вот третьего дня как. Кто, кроме извращенцев, на такого позарится? Они и утащили негодника.

- Много ли в Благодарске пидорасов? – задал вопрос Жуков.
- То мне неведомо, - гордо ответил Петр Аркадьевич. – Это милиция должна знать. Порядочному существу о таком и думать-то не следует. Только знаю, что накануне у его дома голубые бабочки летали. Это в декабре-то месяце!

Жуков с тоской подумал о зеленом дятле. Интересно, когда он появится – дятла увидит только Жуков? Или тоже такой вот любопытный Петр Батькович подглядит в щелочку, а потом будет рассказывать на рынке идиотские байки, как заезжего сыщика утащили зеленые небесные птицы на сверкающей колеснице. Скорее бы уже.

***
- Э-ге-гей, Жу-у-ков!
Жуков обернулся. Уже ощутимо стемнело, но длинную черную фигуру Волчицына у ворот рынка он узнал. Кивнул на прощание прету, и прямо с банкой меда в руке направился навстречу оперу.
- Что, Волчицын, попьем чайку с медком? Замерз я уже.
Тот скорчил рожу:
- В другой жизни попьем. Русалка – это цветочки, тут целый эксперт по баллистике пропал, и тоже с концами.
- У вас за что ни хватишься – ничего нет. Вон мне пасечник полчаса рассказывал, как его соседа пидорасы похитили.
- Какие пидорасы?
- Ну, такие, голубые. В форме бабочек.
Волчицын остановился и очень внимательно посмотрел на Жукова.
- Я смотрю, не всё брехня, что в книжках пишут. Есть у тебя чутьё.
- А что, баллиста вашего тоже эти самые умыкнули?
- Вот, пусть товарищ подполковник тебе всё расскажет, что посчитает нужным. Пошли.

***
Перед входом в милицию кто-то прилепил к стене рукописное объявление:

«Найдена девочка породы бигль, в ошейнике и с поводком. Воет, ищет хозяина. Обращаться ул. Шуравина, 5».

Жуков ткнул пальцем в листок:
- Гляди-ка, все-таки что-то у вас тут находят, а не только теряют!
Волчицын глянул и махнул рукой:
- Эта девочка раз в пару месяцев теряется, а потом находится. И находится часто у людей семейных, с положением. Не может она без хозяина, без ошейников, поводков, плеток и прочей херни, понимаешь ли. Пока ей восемнадцать не исполнилось, можно было по заявлению от родителей изъять и препроводить. Теперь – всё, взрослая, куда хочет – туда и идет. Приютят, наиграются, а потом и сами не рады. А она выть начинает, если мало внимания уделять. Срамота, что и говорить. Заходи.

Первое, что бросилось Жукову в глаза в благодарском отделении милиции – это двери. Кроме входной, их там не было вовсе. Но это еще полбеды, все проходы между помещениями имели форму буквы «Т» - в верхней трети каждого дверного проема имелись расширительные выпилы влево и вправо по полметра каждый. Но гадал Жуков о причудах милицейской архитектуры недолго – ровно до того момента, как вошел в кабинет начальства и увидел товарища подполковника.

Товарищ подполковник рост имел менее среднего, фигуру плотную, приземистую, венчала фигуру линялая лосиная голова, украшенная внушительными рогами. Ощущение линялости происходило из самой природы этой головы: она не была целиком лосиной, человеческие и звериные черты прорастали друг сквозь друга, накладывались и вроде даже находились в движении. То Жукову казалось, что перед ним сидит бритый наголо рогатый мужик лет сорока, то он не мог понять, как секунду назад смог принять седеющую лосиную шерсть за человеческую кожу. Самое время понюхать спирта, подумал Жуков и полез в карман за склянкой.

- Зови меня Лёха, - сказал лось, приподнявшись из кресла и протягивая руку для пожатия. Жукову пришлось отложить занюхивание. Рука оказалась нормальная, никаких признаков копыта.
- Можешь еще звать подполковник Лёха, меня тут так многие зовут. Ты Жуков, я знаю. И что на «ты» со всеми – знаю. Уважаю и одобряю.
- Может, все-таки, «товарищ подполковник»?
- «Товарищем подполковником» ты меня будешь звать, если я тебя назову «гражданином Жуковым». Надеюсь, до этого у нас с тобой не дойдет. Сейчас прослушай официальное сообщение. Это не я говорю, это в моем лице говорит с тобой Государство. И еще немножечко Вечность.

Подполковник Лёха встал и одернул китель.
- Жуков Михаил Васильевич, 1974 года рождения, паспорт серии XXI-АК номер 660331, удостоверение частного детектива номер №ЛА001. МВД РСФСР предлагает Вам заключить временный контракт на должность привлеченного оперативного работника. Срок действия контракта определяется служебной потребностью при расследовании дела №1-339 Благодарского ОВД от 16 декабря 2024 года. На время действия контракта устанавливается повременная оплата по тарифной ставке "старший оперативный сотрудник». Контракт может быть расторгнут единомоментно по желанию любой из сторон. Согласны?
- А что за дело-то такое? На что именно ты меня подписываешь?
- Ты, Жуков, прямо как маленький. Пока бумаги не подпишешь, я тебе вообще ни буквы из оперативной информации сообщить не могу. Это тебе орган власти, а не цветочки на полянке собирать. Ты, главное, не ссы. Не понравилось – расторгай контракт и иди домой. Только вот подписка о неразглашении останется у меня в сейфе лежать. Сам знаешь, что будет, если.
Лось сел обратно и выложил перед Жуковым три листа с гербовыми печатями:
- Стандартный договор, постановление о допуске и, вот она, подписка. Черкани три раза – и перейдем к делу, наконец.

Жуков дальше выдрючиваться не стал, и читать бумаги внимательно не счел нужным. Сколько он таких подписал за годы работы. Важно рыпнуться, но совсем в меру.
Подполковник убрал документы в сейф, а вместо них достал две тоненьких папки.
- Итак, дело Анны Журавлевой. Вот это, - он потряс второй папкой, - дело другое, но, по всей вероятности, будет объединено с делом №1-339 в одно производство, поэтому под мою ответственность ты получаешь доступ и к нему тоже.
Волчицын наконец подал голос:
- Леха, он еще один эпизод обнаружил. Повар из деревни сосунков пропал. Тот же почерк.
Подполковник, казалось, зарычал, что было совершенно неожиданно для лося:
- Почему я слышу об этом слышу только сейчас? Когда пропал?
- Свидетель говорит, позавчера, - сказал Жуков.
Подполковник Лёха, да какой там Лёха, теперь уже настоящий Алексей Викторович, резко повернул к нему рогатую голову:
- Свидетель? А ты как успел в это влезть?

Жуков вкратце поведал о случайном разговоре с толстым пасечником. Подполковник ожесточенно скрёб основание правого рога и мрачнел на глазах.
- Значит, у нас серия похищений. Волчицын, когда такое раньше случалось, помнишь?
- Да никогда не случалось.
- Вот, в этом-то и беда. Правильное, стало быть, решение было привлечь специалиста. Специалист еще инструктаж не получил – а уже оперативную информацию в клюве тащит. Верно я говорю, Жуков?
Жуков пожал плечами.
- Ладно, - подполковник Лёха справился с потоком эмоций, и выражение лосиной морды стало сосредоточенно-отстраненным. – Будем работать по порядку. Итак, первый фигурант, Анна Журавлева. Раса – русалка, человекорожденная.
- Что значит - человекорожденная? Не первый раз уже такое слышу.
- То и значит, что слышишь. Родилась в семье людей. Нелюдей в роду не выявлено. Русалочья природа возникла по неизвестной науке причине. Точка.
- А бывает, что нелюди в роду?
- Чего только ни бывает. Не отвлекайся. Человекорожденные русалки - они в людском обличии все одноногие. Ну, понятно, откуда там вторая может взяться, закон Ломоносова-Лавуазье. Но проявляется это по-разному. Это скорее даже от характера зависит. У некоторых уже в роддоме такая фантомная вторая нога, что и акушерка от настоящей не отличит. А другие весь век маются на одном копытце, как от этого немецкого лекарства, забыл, как называется. Наша Анна фантом соорудила, но он какой-то странный получился: вроде, есть нога, глянешь - а и не нога это совсем. И все видят по-разному. Один скажет - нога, другой – нет ноги, третий говорит - протез, а четвертый вообще несет чёрт знает что. Я думаю, ей в детстве колдун попался, который провел ритуал "Призвание Ноги" вместо нормальной косметики. Плохой колдун, недоучка. Девочка сама не всегда помнит, есть у нее нога или потерялась. У деда её, кстати, на старости лет похожее завихрение в мозгу случилось, мол, украли у него ногу, верните, сволочи. И ведь человек был, никаких признаков нежити. И обе ноги на месте. Однако речь не об этом.
Подполковник прервался и посмотрел на Жукова очень внимательно.
- Я тебе все это рассказываю не потому, что поболтать хочется. И не для того, чтобы сделать неприятное Волчицыну, который с мужем потерпевшей дружит и зайцев с ним гоняет в полнолуние. Мне нужно, чтобы ты психологический портрет пропавшей Анны Журавлевой представлял так, как будто с ней с первого класса за одной партой сидел. А вот, кстати, портрет обычный, изучи.

Очень бледная кожа натянута на азиатские скулы, но детская припухлость черт еще просматривается сквозь взрослые черты. Совершенно белые длинные волосы. Большие серые глаза под розовыми веками. Хороша, чертовка. Ну, не чертовка, русалка.

- А чего волосы не зеленые? – спросил Жуков. – Красит, что ли? Или врут про волосы?
- Врут, - сказал подполковник Лёха и посмотрел на Жукова как на идиота.
- Уроженка не местная, в Благодарск переехала из столицы, - продолжил он. – Местных русалок вообще мало, оно и к лучшему. Те, что иногда выходят из леса на шум цивилизации, лучше бы и не выходили никогда. Ну, или хоть бы сначала русский язык подучили прежде, чем выходить.
Подполковник придвинул к себе потрепанную книгу в серой обложке, открыл на заложенном месте:
- Я тебе зачитаю кусочек. Тут очень кратко и емко описана суть главной проблемы этой расы. Мне самому так не сформулировать без использования табуированной лексики.
С интонациями школьного троечника на уроке литературы он прочёл:

"Русалки есть твари водные, холодной крови. Склонность имеют, однако же, к теплу как душевному, так и телесному. И вступив единожды в близкий контакт с существом из рода млекопитающих, в дальнейшем к брачным и иным сожительствам с представителями своей, рыбной, расы стремятся неохотно, а порой и не стремятся вовсе."

 - Короче говоря, рыбы – раса развратная, и прутся они по мясу. А у этой красавицы даже инициация прошла на фоне романа с вервольфом. Жила-была себе человеком, с прибабахом, но всё же. А тут вдруг раз! Север, Воля, волчий этот самый, пусть будет – хвост. Можешь себе представить, что там в башке творилось?
Жуков помотал головой.
- Вот и я тоже! - подполковник помотал головой, повторяя жест Жукова. Рог зацепился за занавеску, звякнули прищепки, одна выпустила из своих зубов уголок ткани. - Они тут такие собачьи свадьбы устраивали, вспоминать неприлично. Новообращенную белорыбицу не пер только ленивый, да еще наш дорогой Волчицын, из правильно, я подчеркиваю, ПРАВИЛЬНО понятых дружеских чувств.
Волчицын вдруг как-то очень не по-человечески оскалился.
- А ты мне не строй тут волчью морду в служебное время, я тебе лось, а не баран. Если бы ты одной рукой с другом здоровкался, а другой - его прошмандовку-жену за это самое, я бы тебе первый же выписал служебное несоответствие, и вместо оперативной работы ты бы полосатой палкой махал возле церкви по престольным праздникам.
Обращаясь уже к Жукову:
- Да, с тем первым вервольфом она зачем-то в загсе расписалась, дочка у них родилась. Теплокровная. Гулянки с обеих сторон не прекращаются, но какое-то подобие семейной жизни у них все же было. А потом - хоба, в июне приезжают новые поселенцы - и среди них один хвостатый. Редкость, кстати, обычно волки из леса приходят, а не из города приезжают, да и сами плодятся неплохо. Анечка сразу на нового песика запала, могло всё пойти по обычному сценарию – но не пошло.

Подполковник Леха осторожно почесал ухо. Жуков представил, что когда-нибудь тоже будет лето, но не июнь, а август, леса заполнятся оленьими кровососками, кровососки буду прыгать на подполковника и сосать его кровь, а он будет чесаться, как шелудивый лось.

- Олег, приезжий этот, вырос в рабочем районе, воспитание получил частью во дворе, частью в гаражах, ну, и в спортшколе немножко. Привычки своей бабой с кем-то делиться у него нет вообще. Мужа ейного он вынес в одну калитку. Почему не загрыз совсем – не знаю. От неопытности, наверное. Но чем-то очень его сильно прижал. Бедняга у себя в доме заперся, за ворота не выходит, зайцев не ловит. Анна к нему ездит, конечно, потихоньку от нового, дочку проведать, ну, и вообще.
Подполковник покачал тяжелой головой.
- Когда Анна пропала, я первым делом, конечно, подумал, что Олег пропалил визиты подруги на старое пастбище и сотворил с ней что-то нехорошее. И полностью вычеркивать его из подозреваемых пока не собираюсь. Но вот эти показания выводят нас на совсем другую версию
Он кинул Жукову через стол тонкую папку.
- Анна Журавлёва владела небольшим продовольственным магазином «Пагода». Здесь недалеко, рядом с рынком.
- Это который закрыт сейчас? – спросил Жуков.
- Он самый. Закрыт на время проведения следственных мероприятий.
- Ага, - сказал Жуков.
- Ты не агакай, а папку открой. И слушай, что тебе говорят. Работала в её магазине вторым продавцом некая Манойлова Нина Сергеевна. 16 декабря сего года около 8:40 она пешком двигалась из места постоянного проживания по адресу Заречная, 5 к месту работы. На Никольской улице сразу после моста её обогнал незнакомый гражданин. Обогнал, обернулся. Она, говорит, удивилась, такой молодой парень, а волосы с сединой. И глаза светлые-светлые, совсем прозрачные. Говорит: «Иди домой, Нина! Не ходи сегодня на работу, посиди с сыном». И дальше побежал. Она вроде как моргнула, открыла глаза – а сама сидит в пальто у себя дома в прихожей. Думала, задремала, пока собиралась, ночью плохо спалось, погода меняется. Встает, а под ботинками лужа от растаявшего снега. Лужу вытерла, побежала снова на работу. И опять за мостом обгоняет ее этот хмырь. Такой, знаешь, аккуратный, бородка юношеская, ресницы как у девушки. И седина эта. Говорит: «Нина, ну, правда, не будет сегодня работы, что ты туда рвешься». И припустил. А ее вроде как повело – и снова сидит она одетая в прихожей, а сын ее спрашивает: «Мама, ты сегодня на работу не пойдешь?». Смотрит на часы – половина одиннадцатого. Побежала в магазин что есть мочи, а там уже оцеплено. Тут-то мы ее, голубушку, взяли под белы рученьки и допросили.
Подполковник ткнул пальцем в сторону папки:
- Жуков, ты что, неграмотный? Открой папку и начни читать буквы.
Жуков открыл папку и прочел вслух:

- Ленинградский областной центр психического здоровья. Благодарское психиатрическое отделение. 17 декабря 2024 г. Протокол гипнологической ревизии №1448/1.
Перевел взгляд на подполковника:
- Я грамотный. Что это за хрень?

Подполковник Лёха вздохнул:
- Это не хрень, Жуков, а важнейший документ в деле. Мы, когда с чарами сталкиваемся, всегда назначаем свидетелю психиатрическую экспертизу и допрос под гипнозом. Это же такая штука скверная, никогда не знаешь, что свидетель на самом деле видел, а что ему подсунули в качестве ложной памяти. Зато под гипнозом прекрасно видно, что в воспоминаниях правда, а что – фантазия. Вот и Нину Сергеевну отправили к специалисту, который по стандартной процедуре восстановил всё, что осталось в её памяти о событиях утра 16 декабря, даже когда эти участки памяти стали недоступны сознанию. Получилась интересная картина. Никакого незнакомца она, конечно, ни на каком мосту не встречала, это точно наведенное воспоминание, причем грубое, шитое белыми нитками. Но и других настоящих воспоминаний на этом участке памяти нет. Кроме одной маленькой сцены. Нина Сергеевна стоит на улице перед освещенной витриной магазина «Пагода» и смотрит внутрь. Там о чём-то эмоционально беседуют Анна Журавлева и неизвестный мужчина с темным пятном на правом виске. Слов не слышно. И вокруг этих двоих кружится рой голубых бабочек. Всего несколько мгновений.

Лось замолчал. Жуков тоже молчал. Волчицын вообще давно уже не открывал рта. Подполковник немного подержал мхатовскую паузу, потом принялся рассказывать.
16 декабря 2024 года утром к только что сменившемуся дежурному обратилась Савицкая Маргарита Тихоновна, проживающая по адресу: улица Чехова, дом 12. Гражданка заявила, что продовольственный магазин «Пагода» по адресу: улица Советская, дом 6, не открылся вовремя, и она будет жаловаться. На справедливый вопрос: «Причем тут милиция?» Маргарита Тихоновна принялась кричать на дежурного и публично сомневаться в его профессиональной пригодности. Из её слов, когда она уже слегка успокоилась, сложилась следующая картина. Каждый понедельник гражданка Савицкая приходит к открытию магазина «Пагода», а открывается он в 9 утра, чтобы купить свежих молокопродуктов, которые в этот день недели привозят из совхоза «Победа». Особенно хороша совхозная сметана. Хозяйка магазина, очень пунктуальная и ответственная девушка, всегда открывала магазин вовремя. Но сегодня магазин не открылся, наверное, с ней случилось что-то страшное.

Дежурный посмотрел на часы, они показывали 9:12. Он прикинул, сколько времени занял путь Маргариты Тихоновны от магазина до отделения милиции, и понял, что ожидала она после директивного времени открытия от силы минуты две, и гнать прочь надо такую заявительницу. Но тут у него внезапно активизировался пророческий дар, приобретенный по случаю у заезжих цыган. Дежурный увидел, как разъяренная гражданка лупит своей тростью по казенной милицейской конторке, потом по решетке обезьянника, как сбегаются на звуки скандала сослуживцы и начальство. После чего происходит нечто настолько ужасное, что его выкинуло из провидческого транса пинком под задницу обратно к возмущенной Маргарите Тихоновне. Дежурный устрашился и выслал резервный наряд освидетельствовать несчастный магазин, куда они немедленно и отправились под конвоем бдительной гражданки Савицкой.

Перед входом в магазин наряд обнаружил небольшое скопление горожанок средних и преклонных лет. Среди них были не только разочарованные, но и возмущенные. Это возмущение забило фонтанами со всех сторон, когда Савицкая подтолкнула стражей порядка к темной витрине. Да, свет внутри не горел, но уличного фонаря хватало разглядеть большую темную лужу на полу и лист белой бумаги на прилавке.
Через служебный вход, который не в пример главному оказался нараспашку, милиционеры прошли в торговый зал, не встретив на своем пути ни единой души. Внутри на них обрушилась густая химическая вонь. Сразу стало ясно, что воняет лужа на полу, оказавшаяся при включенном свете грязно-зеленой. Одного милиционера затошнило, другой вспомнил микстуру, которую ему в детстве давала мама от кашля, и его затошнило тоже. Мужественно преодолев слабость, они приступили к осмотру помещения.

В вонючей луже лежали несколько больших осколков зеленого бутылочного стекла. Дорожка капель той же зеленоватой субстанции вела к мусорной корзине, в которой лежали остальные осколки, к некоторым прилипли обрывки бумажной этикетки в черно-зеленых тонах. Также в корзине обнаружился номер газеты «Вечерний Ленинград» за 15 декабря 2024 года, сложенный вчетверо и таящий между листами множество мелких острых стеклянных иголочек, газета заляпана той же загадочной жидкостью. Один из милиционеров порезался и рефлекторно облизал испачканный зеленым и красным палец, в результате чего получил ценную оперативную информацию: жидкость на вкус горькая и явно содержит этиловый спирт.

Далее стражи порядка подвергли изучению примечательный лист бумаги одиннадцатого формата, лежавший на прилавке. Чернилам синего цвета на нем было написано: «Дорогие мои! Прощайте! Вернее, до свидания!». Это на верхней половине. А на нижней из мелких зеленых стеклянных осколков были выложены два слова:

ЛЕЙСЯ ПЕСНЯ

Почерк писавшего верхнюю надпись был не очень, а нижняя читалась совсем уж с трудом. Но читалась. На рабочей столешнице прилавка лежал молоток со следами все той же грязно-зеленой мерзости. Более ничего интересного милиция не обнаружила. И уж точно – никого.

На улице тем временем уже собиралась толпа. Обнаружив, что телефон работает, старший по наряду отзвонился в отделение и запросил подмогу.
Прибывшие кентавры оттеснили зевак от магазина, а наиболее отъявленных милиционеры завели через служебный ход в подсобку и тщательно допросили. Никакой новой информации, кроме подтверждения качества совхозной сметаны и пунктуальности хозяйки магазина, они не получили. И когда в воздухе уже потянуло беспомощностью и бестолковщиной, появилась опоздавшая продавщица со своей бредовой историей, а после допроса под гипнозом следствие, наконец, поняло, с чем имеет дело.

- И с чем же? – спросил Жуков. В отличие от следствия, он ничего не понял.
- Типичное похищение с использованием чар, - сказал Волчицын. - Преступник создает вокруг жертвы сферу, внутри которой подменяет восприятие реальности и замыкает целеполагание на себя. В этом состоянии Анна Журавлева была убеждена, что сама решила бросить всё и немедленно отправиться к чертовой бабушке, это желание для нее было естественно и не вызывало подозрений в чужеродности. Случайно попавшие в эту сферу тоже ощущают отголосок психического удара, попутно решается вопрос со случайными свидетелями. Нина Манойлова как раз испытала подобный эффект на себе.
- А что это за вонючая лужа? Осколки, надпись – что это за чушь?
- Абсент, - ответил Волчицын. – Так пахнет абсент.
- И откуда он взялся тут?
- Какая-то сволочь гонит, - оскалился Волчицын. – Не первый раз встречаем. Найду – лично голову отгрызу. Это же, примерно, как марцефаль варить.
- Ну, не сгущай краски, - сказал подполковник Лёха. – Сравнил тоже, марцефаль. Ну, гонит и гонит. Попадется – оштрафуешь. Все по закону. Дикого Запада нам тут не нужно.
- За коноплю и грибы, значит, минимум трешку строгого, а за эту дрянь – штраф?
- Волчицын, ты только не начинай, ладно? Хочешь, напиши рапорт, сдай удостоверение, езжай в столицу и ходи там вокруг Верховного Совета с транспарантом: «Даешь реформу антинаркотического законодательства!» А пока ты мой опер – изволь охранять действующее законодательство. Ключевое слово - «действующее»!
Волчицын мрачно уставился в пол.

- Похитили её, Жуков, - мрачно сказал подполковник. – Причем сделал это некто могущественный и весьма небедный – мало у кого есть выходы и средства на специалистов такого уровня. И проследить не можем – формально в момент исчезновения рядом с жертвой никто не находился и не принуждал, а закон свободы воли никто не отменял.
Он понурил свою рогатую башку.
- Записка, - напомнил Жуков.
- То, что ручкой написано – записка для близких. Думала, не вернется или может не вернуться. Но не дописала, включилась отдача чар. Чтобы не ждать твоего вопроса, сразу объясню. Чары похищения довольно пакостные, на грани конвенционности, поэтому в них встроен ограничитель - отдача. Перед исчезновением жертва может оставить сообщение. Его нельзя сказать или написать, оно должно быть составлено из предметов, которые тесно связаны с похищенным кармически.
- То есть, разбитая бутылка абсента кармически связана с Анной Журавлевой?
- Что ж тут странного, - пожал плечами лось, - очень распространенная проблема. У людей, насколько мне известно, тоже.
Жуков не стал спорить.
- Но странность всё-таки имеется, - продолжил подполковник. – Раньше всегда такое сообщение состояло из одного слова. Ребус такой получается. А Анна оставила два слова. И проще от этого не стало.
- Есть хоть какие-нибудь подозреваемые? – спросил Жуков.
- А как же! – хохотнул Лёха. – Всё взрослое мужское население города. И в первую очередь действующий, но уже бывший муж, а также нынешний хахаль. У хахаля, правда, алиби, он в отъезде, еще не вернулся. Но это мы так думаем, а он, может, прокрался потихоньку, сидит в кустах и замышляет недоброе.
- Я проверял, не сидит, - сказал Волчицын. – Всё кругом обнюхали. Если только…
- Вот мы и подходим, драгоценные партнеры, - голос подполковника стал пугающе вкрадчивым, - к основной проблеме данного дела. Похитить русалку – дело нехитрое, всякий сможет при нужном уровне настойчивости. Но с использованием такой технологии… Ни у одного из формальных подозреваемых выхода на нее нет. Никто даже не знает, где искать существо, подобной магией владеющее. Да я, блин, сам этого не знаю, а ведь целый подполковник! – заорал он внезапно. – Я про такое только в учебниках читал. Очень-очень много лет назад.
- Шеф, - начал Волчицын, но подполковник Лёха предупреждающе поднял руку.
- Потому, Жуков, за тобой и послали. Решение было не моё, но я сразу согласился. Однако потом случилось еще кое-что. Тебе известно, что уже много лет в Благодарске практически отсутствуют несчастные случаи, связанные с техникой, а смертность от огнестрельного оружия равна нулю?

Конечно же, Жуков этого не знал.

- Это личная заслуга одного-единственного нашего сотрудника. Он даже не кадровый милиционер. Мы зовем его «Баллистиком». По крайней мере, так он числится по штатному расписанию, консультант-баллистик. Не местный, приехал в Благодарск в начале XX века из Франции, по-русски знал несколько слов, которые выучил по дороге. Устроился на службу в пожарную часть, там тогда был единственный гараж в городе. Бессменно служил верой и правдой, после выхода на пенсию остался в части консультантом и командиром так называемого «почетного резерва». Это наряд из заслуженных ветеранов, которые формально дежурят всегда, а фактически поедут на вызов только если полыхать будет всё вокруг до горизонта, и послать будет уж совсем некого.

Жуков, наконец, устал ждать удобного момента, вытащил пузырек со спиртовой ваткой и с наслаждением занюхал сначала одной ноздрей, потом другой. Запоздало подумал, что изображать кокаинщика в милиции – дурацкая идея. Но Леха одобрительно кивнул и даже сделал паузу, чтобы Жуков убрал бутылочку.

- Держись, коллега, тебе еще сегодня со свидетелем говорить. Итак, зовут нашего фигуранта Александр Бенедиктович ЖеДю. На пенсии он увлекся духовным самосовершенствованием посредством развития возможностей физического тела. Что-то типа йоги, но с другой, конечно, стороны. И вот в ходе практики открылась у него одна неожиданная сидха. И такая она оказалась интересная, что он сразу пришел к нам и предложил свои услуги на постоянной основе. Началась в Благодарске совсем другая жизнь.
- Практически все интересы ЖеДю связаны с техникой, - продолжал подполковник, - и эта способность тоже её непосредственно касается. Александр Бенедиктович умеет обращать вспять трагедии, когда живое существо сталкивается с неживым механизмом и получает тяжелые повреждения. Есть куча ограничений, например, от момента несчастного случая должно пройти не более трех часов, чем меньше – тем больше шансы обойтись вообще без потерь. Кроме того, опасность должна быть серьезная: палец, поцарапанный велосипедной звездочкой, он не вылечит. Зато огнестрельное оружие тоже расценивается как механизмы, и пулевые ранения, если ЖеДю о них знает, стали не опаснее комариных укусов. Он просто делает так, что это не случается. Ружья не стреляют, тормоза не отказывают, тросы не рвутся. Беда проходит стороной. Мы на него просто молимся.
Лёха открыл папку и начал читать:
- Около 11 часов утра 16 декабря 2024 года дневальный пожарной части Погосян Владимир Антонович направился в бокс №6 забрать оттуда кислородный баллон и обнаружил, что бокс закрыт изнутри. Он несколько раз постучал в ворота…
Подполковник поднял глаза на Жукова:
- Понимаешь, там ворота из листовой стали, а петли шатаются. Если постучать, будет такой грохот, что в столовой слышно. Если и после этого никто не откроет, значит – точно никого там нету живого, даже бухого и спящего. Дневальный подождал, еще раз грохнул в дверь – и пошел искать окно. Окно и вправду приоткрыто. Залез туда – пусто, из двери ключ торчит, чертов баллон стоит, а на верстаке вот такая вот красота разложена.
Он протянул Жукову фото. На деревянном столе лежат две спаянные из тонких медных трубок продолговатые ажурные конструкции. Неизвестный мастер составил из деталей радиатора каллиграфическую надпись. Два слова:

ИГРАЙ ГАРМОНЬ

- Чувствуешь некоторый легкий намек на преступный почерк? – спросил подполковник Лёха. – Но это цветочки. Когда обыскивали бокс и открыли наконец ворота, под дверью нашли вот такое. Осторожно!

Жуков двумя пальцами взял маленький плоский пакетик. Там лежало бабочкино крыло. Формой и рисунком похоже на огневку, а цвет – небесно-голубой. Огневка-голубянка. Разве такие бывают?

- Разве такие бывают? – спросил Жуков.
Волчицын странно на него посмотрел. Подполковник усмехнулся:
- Мне, знаешь, больше было интересно, откуда это взялось среди зимы. Оно точно не с лета там лежало, начальник части сам не свой до чистоты, и дежурных со швабрами гоняет как сайгаков по степи.
- Любопытно, - сказал Жуков, - что за надпись оставил пропавший Петр, как его по батюшке, из деревни Петров.
- Не Петров, а претов. Любопытно, конечно, - согласился Лёха. – Но это ты давай сам завтра. И, кстати, напиши потом заявление по форме 4, а то эти реинкарнанты живут как сектанты при императоре: законы не чтят, от власти прячутся, сунешься – круговая порука. Как прикажешь при этом их охранять от беды?
Подполковник подвинул к Жукову и вторую папку:
- Прочитаешь в дороге, потом сразу Волчицыну отдашь.
- А куда дорога? – поинтересовался Жуков.
- Здесь недалеко. Поедешь в усадьбу Неждана Журавлева, мужа пропавшей Анны Журавлевой. Он в курсе, не возражает. Даже наоборот, воодушевлен. Пусть тебе всё расскажет, что хочет.

- Подполковник, - сказал Жуков, - ответь на простой вопрос. Почему вы вообще позвали частного специалиста? У вас следователей мало, что ли? Да чтобы в ваших нечеловеческих делах просто разобраться – нужно кучу времени. При чем тут я?
Подполковник поглядел на Жукова не по-лосиному и даже не по-бычьи, а по-коровьи, грустно, понимающе и с влажной поволокой:
- А кто еще, если не ты?

Он встал из кресла и распахнул створки резного шкафа. На толстенных несгибаемых полках рядами стояли книги, а посередине средней полки имелся промежуток, занятый большой черно-белой фотографией. Жуков сразу узнал это лицо. Писателя Лаврова он видел один-единственный раз, уже больше 30 лет прошло с тех пор. Но это точно был он, такой же молодой, как 30 лет назад. Жуков встал и тоже подошел к шкафу. Да, он не ошибся. Книги в шкафу были выпусками «Детектива на завтрак». Такого полного собрания не было даже у него самого.
- Все 192 выпуска, от первого до последнего, - сказал Лёха, будто прочтя его мысли. – Я тоже поклонник.
 
Жуков заметил на нижней полке книгу, немного отличающуюся по размеру от остальных, и взял ее в руки. На обложке по пыльно-синеватой 9-ой линии ВО шагал мрачный дядька в распахнутой солдатской шинели без погон. Он неловко, как грязный лом голыми руками, держал длиннющую винтовку с оптическим прицелом и примкнутым штыком, рядом трусил явно срисованный с американского мультика аляскинский маламут, старательно изображающий волка. Заголовок гласил: «Ася Верещагина. Последнее дело Жукова».
- Что это? – спросил он.
- Новое поколение авторов. Алексею Григорьевичу скоро придется снова менять жанр. Либо он эту серию вообще свернет, либо эстафету примет Ася, наш начинающий автор. Честно говоря, сам еще не читал, боюсь разочарования. Но есть хорошие отзывы.
- Я с этой вашей Асей никаких договоров не подписывал, - сварливо сказал Жуков.
- Непременно надо будет подписать, - заверил Лёха. – В таких делах всё должно следовать строго по закону. Вот найдешь наших потеряшек – и сам лично провожу тебя к нотариусу. Ты же не хочешь иметь проблемы, когда придет пора снова заполнять налоговую декларацию?

Жуков кивнул. Он в жизни не платил налогов с авторских отчислений, и уж точно не заполнял никаких деклараций. Может, их платил Лавров перед отправкой денег? Ему это было совершенно не интересно.

- Лёха, мы поедем? – спросил Волчицын, который давно уже сидел как на иголках. – Дело к ночи, времени осталось совсем мало.
- Валяйте, - разрешил тот. – По дороге введи товарища в курс по вопросам, которые я не поднимал, а следует. Удачи вам, парни!

И Волчицын с Жуковым покинули кабинет подполковника Лёхи. Внизу их ждал уже успевший промерзнуть зеленый мерседес, казавшийся при вечернем зимнем освещении почти совсем серым. Жуков напевал себе под нос вспомнившуюся вдруг детскую песенку. Он всегда начинал напевать, когда дело, которым он занимался, продиралось наконец сквозь изначальные непонятки и осторожно начинало движение в направление будущей кульминации:

Здравствуй, солнцем залитое поле
Свежий воздух, чистая река
Наш отрядик вырвался на волю, оп-па!
Мы поймали майского жука
;

Глава 4. Над пропастью

Пройду по тропинке туда и назад
Повешу на спинку, как старый халат
Шкуру волка
Группа «СКОТ». «Волк»

- Волчицын, я голодный, как волк, - сказал Жуков. – Прости за каламбур. Я сейчас вообще помру. В вашем прекрасном городе есть общепит? Или хотя бы магазин, не захваченный нечистой силой, в котором можно купить батон и бутылку кефира?
- Тут всё захвачено нечистой силой, - ответил Волчицын, - не только магазины. Но я понял, о чем ты говоришь. Магазины еще есть. Правда, хлеб завозили вчера, и сейчас остался только черствый. Да и молочку сегодняшнюю наверняка расхватали. Есть кафе «Сахара», но если я там появлюсь – через десять минут об этом будет известно в отделении, и мне придется писать объяснительную о том, что я делал в проклятом месте в рабочее время.
- Всё, я труп, - заключил Жуков. – Вези меня сразу на кладбище. Или съешь, когда конвульсии прекратятся. Волки вообще едят падаль?
- Все едят падаль, - успокоил его Волчицын, - хоть и не все в этом признаются. Но свежатина, конечно, вкуснее. Есть еще новое заведение, блинный ларек.
- Вези меня туда! – почти крикнул Жуков.

***
Блинный ларек был переделкой небольшого туристического дома на колесах под торговую точку. С одного бока у него откидывались три створки: одна – вверх, превращаясь в хлипкий навес, подрагивающий под слоем нападавшего снега, две – в стороны, образуя короткие стенки, на которых крепили два столика для кушанья стоя на свежем воздухе. Между стенками открывалась витрина, освещенная изнутри тусклой лампочкой. Грустная женщина за стеклом сказала сыщикам:
- Ребята, у меня плитка сломалась. Погреть блинчики не могу, только холодные.

Волчицын выругался.
- А с чем блины? – спросил Жуков.
- Которые «с чем» - уже кончились. Остались с ничем. Будете брать?
- Жуков, я не согласен жевать холодный пустой блин на морозе, - сказал Волчицын. – Я на такую еду больше энергии потрачу, чем получу взамен.
- Горячего кофе могу предложить, - сказала продавщица. – Чайник работает.
- Давайте, - сказал Жуков. – Два кофе и шесть блинов. Волчицын, осилишь три блина?
- Я не буду пустые блины жрать.
Жуков вытащил купленную на рынке баночку мёда и сказал:
- Вуаля!
Волчицын скептически поглядел на банку и вздохнул обреченно. В конце концов, он тоже сегодня еще ничего не ел.

Мед и вправду был хорош. Или так показалось с голодухи. Отвратительный растворимый кофе без сливок заструился по пищеводу божественной амброзией. Опер моментально расправился с двумя блинами, третий жевал с энтузиазмом, но уже расслабленно, смакуя. Жуков не отставал от него. Кофе на морозе остывал быстро, затягивать процедуру не следовало. Блины макали прямо в открытую банку.
- Интересно, едят ли мед бабочки? – поднял нейтральную тему Волчицын.
- Нет, они в основном питаются нектаром, - ответил Жуков. - Это как раз то, из чего пчелы мед делают. Нектар – чуть сладкая водичка, а мед – концентрат. Как забродивший сок – и коньяк.
- Экий ты, Жуков, разноплановый человек. То тупишь, как самый обычный сыскарь. А тут вдруг, оказывается, знаешь, чем питаются бабочки. И слово такое употребил – «концентрат».
- А ты меня, Волчицын, всё разозлить пытаешься. Иди нахер. Я пару раз твой пузырек не понюхаю – и ты исчезнешь.
- Кстати, не исчезну. Я оборотнем стал после долгого духовного пути и многолетней медитативной практики. Самоволк – так я это называю. То есть, как человек я укоренён, и прекрасно сосуществую в твоём мире тоже. Даже выгляжу так же.
- Ну, тогда тебя обычные пули возьмут. Твой шеф велел мне захватить ствол под крупную дичь. Ну, для тебя – не «велел», а «велит», это завтра будет. Видать, ты такую скоро херню натворишь, что он решит – нельзя, чтобы государство платило пенсию такому хвостатому оболтусу, и наймёт престарелого суперагента на грязную работу.
- Ты очень агрессивен, Жуков. Это, наверное, с похмелья.

Помолчали.

- В чем-то ты прав, - сказал, наконец, Жуков. – Я на рынке пару раз чуть за ствол не схватился. У меня крыша от вас немножко едет. А рефлексы – они такие, профессиональные.
- Ого! А кого валить собирался? Может, знаю?
- Да, не валить, шугануть просто. Пасечник этот очень меня разозлил. И жаба еще такая, вениками торгует. Ух, мерзкая.
- А, это наш психиатр, который как раз продавщицу под гипнозом опрашивал. Он смешной, любит разные модели поведения отыгрывать на случайных людях. Бьют его часто. Ты тоже повелся? Мужик реально талант.
- Вот скотина, - сказал Жуков. – Стареющий гопник как живой получился.
- Рожу ему не повредил?
- Девка подошла, и всё стухло. Смотрящая там, что ли.
- Какая смотрящая, Жуков? Это колхозный рынок, а не зона. Что за девка?
Жуков рассказал. Волчицын тяжко задумался. Долго смотрел себе под ноги. Потом глянул на Жукова.
- Знаешь, Жуков, ты мне сначала совсем не понравился.
- Взаимно, блин!
- Ты дослушай. Потом я оценил твой профессионализм. И как ты сосунка выцепил. И как с подполковником говорил. Потом заметил, что ты человек ничего так. Не бог весть, но ничего, нормальный. А теперь, оказывается, тебя Ника призвала.
- Меня, Волчицын, призвал чёрт. Натуральный черт с рогами. Который в человечьем обличии занимается торговлей оружием и черт его знает чем еще.
- А мне, Жуков, похеру, как выглядит твой куратор. Пусть хоть пьет кровь христианских младенцев декалитрами. Мне важно, что Высшие Силы благосклонны к твоей миссии, раз их официальный представитель за тобой присматривает.
- Вот эта мелкая в зеленой шубе на рыбьем меху?
- Она-она. Ты это ей, главное, не скажи, если не дай бог еще встретитесь. Про «мелкую». Она, в сущности, не злая, но душа простая, может и обидеться. В общем, у тебя очень и очень высокие полномочия. Сам по себе ты никто, хоть книжки про тебя и забавные. Но на тебя поставили Высшие Силы. Значит, игра будет не только забавной, но и интересной. Команда?
- Иван-царевич и серый волк, - проворчал Жуков.
- Главное, на краю не ложись, и всё будет ништяк!

Пока они жевали блины, Волчицын не глушил мотор, и внутренности трофейного мерса встретили их теплом и домашним уютом. Тронулись. Дорога нерасчищенная, ехали небыстро.

***
- Знаешь, Волчицын, я тебя знаю исключительно как человека. Как существо сходного со мной биологического вида. Ну, не биологического, скажем прямо – метафизического.

Волчицын вдруг оторвал взгляд от заснеженной дороги, задрал голову кверху и отвратительно завыл. В ночном лесу этому звуку добавило бы красоты эхо. А в тесной машине прямо над ухом волчий вой вызвал у Жукова короткое недоумение, потом боль в ушах и тошноту, как после хорошего удара по голове. Предательски уже начавшее рассасываться похмелье плеснулось на дне черепа и благодетельно окатило ум.
Жукову удалось не содрогнуться в самом начале представления. Потом стало смешно, и он полез за изопропиловым пузырьком, чтобы замаскировать им улыбку и заодно закрепить достигнутое состояние.

- Так вот, как человек, близкий знакомый пропавшей русалки и друг её мужа, скажи мне честно и откровенно. Анна Журавлева и вправду такая шалава, как рассказывал твой шеф, или в этом есть какое-то художественное преувеличение?
- Ты, Жуков, конечно, весь из себя циничная сволочь, очерствевшая на сыскной работе, знаю-знаю. Но еще я знаю, что когда-то ты учился на филфаке педагогического и собирался стать учителем русского языка и литературы. Да, я тоже читал про тебя книги, может, не все тома. Они не очень ровно написаны. Неудивительно, конечно, за 30-то лет каторжного труда, по два месяца на книгу, без выходных и отпусков... В общем, в юности ты был интеллигентным мальчиком, а интеллигентные мальчики уже в юности знают, что к человеческим чувствам нельзя подходить со штангенциркулем. Нечеловеческих чувств это касается в еще большей степени. Вот, чем, допустим, отличается человек от других животных?
- Пытливым умом и огнестрельным оружием.
- Я не про атрибуты, я про повадки. Почти вся жизнь человеческая, с юности и до старости – это один сплошной брачный период. Никаких тебе течек, гонов и прочей сезонной ерунды. Человеки готовы спариваться всегда и везде, пока железы внутренней секреции не перестанут вырабатывать свои секреты. Согласен?
- Только если в целом. Есть много нюансов.
- А вот нюансов я тебе сейчас цельную шапку накидаю. Это мы про людей говорили. Метафизических. А когда метафизически они не совсем уже люди, то проекции этой дополнительной метафизики хочешь не хочешь будут накладываться на существующие базовые структуры.
- Вот ты сейчас загнул! Я смотрю, ты и сам по социальному происхождению из интеллигентных мальчиков как минимум по папе.
- Это всё наносное. В процессе практики прилипло. Помогает, кстати, на допросах. Вернемся к проблеме сексуальности. Я говорил, что люди и так озабоченные. А у нелюдей на это накладываются собственные вибрации, и получается чудо как интересно. Вот, возьмем оборотней. У волков, как и у собак, кобель не может устоять перед течной сукой, просто физически не может. Знаешь, как это у волколаков на человеческое накладывается? Мы бабу с овуляцией в соседнем доме почуем. А в полнолуние -  и в соседней деревне.
- А волчицу? – поинтересовался Жуков.
- Ты в курсе, что я тебе глотку могу порвать даже не превращаясь, обычными человеческими зубами?
- И как это тебе поможет в поисках?
- Никак, просто получу удовольствие. То, что тебе Лёха зачитал – чистая правда. И причина здесь не только в метафизике, а еще и в физиологии. Да будет тебе известно, что в дикой природе русалки мечут икру. И если хорошо питаются, а теперь мы практически все хорошо питаемся, то метать икру они в принципе могут в любой момент, если того захотят. По ощущениям для русалки – это как подрочить наскоро. Знаешь, что это дает в смеси с человеческой природой?
Жуков пожал плечами, хотя на самом деле хотел почесать затылок и сплюнуть.
- Вечную овуляцию! – сказал Волчицын. – Никакого цикла, никакого ПМС. Солнечное сияние привлекательности и темное пламя либидо. Человеческий секс для русалок несравнимо интереснее рыбного. Перед русалками млеют любые самцы. А уж волки…

Он замолчал и несколько раз ожесточенно крутанул руль. Эти повороты были продиктованы причудливой формой улицы, по которой катилась машина, но в моменты максимальных ускорений Жуков ощущал, что держатся они на дороге только за счет колеи в укатанном снегу.
- Короче говоря, эти двое оказались созданы друг для друга. Как хлеб и масло. Как медведь и берлога…
- Как серп и молот, - с энтузиазмом подсказал Жуков.
- Тьфу на тебя, - ответил Волчицын. – Но ты абсолютно прав. Сошлись они чисто на гормонах, классика жанра. А потом оказалось, что полностью друг другу комплиментарны. Знаешь такое слово?
Жукову надоело реагировать на риторические фигуры оппонента, и он просто промолчал.
- Но они не были людьми, - продолжил опер. – У людей после первой любовной вспышки происходит привыкание и даже порой охлаждение, пусть даже небольшое и временное. А у этих всё работало, как ядерный реактор: никаких признаков утомления.
В голосе его слышалась сложная смесь любопытства, жалости и легкой зависти.
- Ребятки друг друга просто обожали. Молились шерочка на машерочку. И натрахаться не могли. В прямом смысле, не получалось. Приходилось тащить в койку друзей, знакомых, родственников, первых встречных, мальчиков, девочек, там уже было всё равно. Про расы даже не говорю. Хотя, к волкам у Анечки была особенная страсть. Неждан же более демократичен, не расист ни разу. Белокурые, блин, бестии.
Волчицын хохотнул:
- Тоже, кстати, в прямом смысле. У обоих волосы – как на одной распродаже покупали. По лицам не заподозришь родства, да и понятно, волк и рыба, что между ними общего. А вот волосы в человечьей морфе одни и те же. Причуды генетики. И дочка – тоже причуда генетики. Не в мать не в отца, а в проезжего молодца.
- Так молодцов там, говоришь, хватало. Чему удивляться.
- Нет, это его дочь, - сказал Волчицын просто. – Волки хромосомы носом чуют. Иногда и не рад этому чутью чертову. Никогда, кстати, не понимал, как Неждан в принципе мог жену это самое после, ну, ты понимаешь. Там же запах чужой неделю держится, сколько ни мойся. Извращенец, что ли…
- Волчицын, ты просто задумайся. Если у волка вообще на рыбу встаёт, он, что, с твоей точки зрения – не извращенец?
- Ты её просто не видел, - ответил опер. – Фотография представления не даёт. У тебя бы тоже встал.

***
Фонари давно кончились, дальше вели только фары. Машина временами слегка закидывала раструбы света между черными прямыми стволами – и тут же опускала глаза обратно на дорогу, озаряя струящуюся навстречу чистую белую колею. Жуков с неприятным чувством ожидал, что вот сейчас луч света выхватит чьи-то ноги и полы пальто, потом удар, попытка затормозить, задние колеса уводит вправо, передние зарываются в снег, буксуют, но карабкаются вверх, наверху земля заканчивается, дальше обрыв.

Перед обрывом Волчицын наконец нормально затормозил, развернулся и очень неспешно покатил вдоль самого края, за которым не было ничего, что могли бы осветить автомобильные фары. По левую руку стоял лес, а впереди горел фонарь над большими железными воротами. От ворот уходил забор, вправо – до самого обрыва, влево – терялся на лесной опушке. Дорога аккуратно расчищена. Даже сугробы выглядели по-армейски единообразно. До такой степени, что из сугробов слева и справа от ворот торчали сваренные из железок олимпийские кольца, по цвету краски на которых было видно, что чемпионы олимпиады года их установки в массе своей уже умерли от старости.

Чуть не доезжая до ворот, Волчицын остановил машину, вылез и по-хозяйски отпер замок на воротах.
- У меня свой ключ. Мы и вправду довольно близкие друзья, - сказал он Жукову, садясь обратно за руль.

Когда он снова остановился и пошел закрывать хорошо смазанные нескрипнувшие створки, Жуков с недоумением смотрел на странное сооружение справа от дороги. Совсем рядом, в шаге от колеи был аккуратно расчищен от снега до самой земли квадрат примерно полтора на полтора. На земле лежал небольшой хвостатый скелет, наверное, собачий, судя по ошейнику и цепи, уложенной по направлению к одному из четырех столбиков, торчащих из углов расчищенного квадрата, на столбиках крепился чуть наклоненный от дороги навес, покрытый пушистым снегом.

***
- А, это Женечкина кормилица. Ты ж знаешь, как это у зверорожденных бывает.
- Да ничего он не знает, Неж, сегодня только прибыл. Первичный инструктаж, да плюс Леха его в курс дела ввел мало-мало.
Жуков не удержался:
- Да просто сразу много новых терминов. Про «человекорожденных» мне уже объяснили, а про это – забыли, наверное.
- Ясненько. Понимаете, Жуков…
- Я бы попросил на «ты».

Холодные желтые глаза хозяина поместья глянули на Жукова из-под тяжелых соломенного цвета бровей. Нежная, гладкая бело-розовая младенческая кожа, и характерная мимическая несимметрия черт, которую приносит только возраст.
- Понимаешь, Жуков, оборотни бывают разные. Есть кто с рождения оборачивается, на рефлексах, кого-то кусают, встречаются и заколдованные. Я, например, артефактный оборотень. Волчицын вон вообще самоволк: достиг умения путем длительной духовной практики, зато и оборачивается, когда хочет, а не только в полнолуние, как большинство. Так вот, дочь моя родилась собакой. Анюта ее в воде рожала, как сейчас модно, чуть не утопила в процессе. Такие дети до года примерно только в зверином облике ходят, человеческая природа позже проявляется, и этому учиться надо. Но все мы млекопитающие, и детей молоком кормим. Женечке взяли суку кормящую на первое время, она ее долго потом за свою настоящую маму считала, даже когда в человека оборачиваться научилась. Анюта очень переживала. В общем, в один прекрасный день пропала собачка, а через недельку всплыла у плотины, на спуске застряла. Нехорошо, конечно. Женечка плакала. Когда наплакалась, попросила оставить кормилицу с ней навсегда. Я подумал и соорудил такую инсталляцию, вроде как сторожевая собака на вечном приколе. Муравьи быстро от нее один скелет оставили.
На слове «муравьи» Жуков поморщился. Неждан расценил его гримасу по-своему:
- Представь себе, оказалось прекрасным решением. Женечка каждый день бегает навещать «тетю Альму». Зимой вот щеточкой снег расчищает, такая умница. Анюта успокоилась. А другие псы видят это капище и обходят усадьбу стороной. Даже которые совсем отбитые и волчьего запаха не боятся. Все-таки, у собак обоняние такое жалкое…
Он грустно вздохнул и покачал головой, белые волосы при этом эффектно рассыпались по плечам.
- Вот примерно такое наполнение у термина «зверорожденные». Волчицын, ты чего на инвалиде своём приехал? ЖеДю укатил куда-то?
- Вот именно, что укатил. Вообще укатил. Улетел, Неж. На синих крылышках.

С таки цветом лица – казалось, куда бы еще бледнеть. Оказалось – ничего проще. Просто исчез весь розовый цвет на местах перехода кожи в слизистые. Хлоп – и как бумага. Только глаза желтые.
- И его?
- И его.
- Но зачем?
- Ты меня спрашиваешь? Еще сосунка с горы забрал.
- Которого?
- Который в школе еду пересаливал.
- Так он же дебил!
- А что вокруг, по-твоему, олимпиада по физике? Нет, обычная жизнь. Обычные существа попадают в обычное говно.
Неждан как-то потускнел. Краска понемногу возвращалась в его лицо, но в розовое подмешивалось желтое, тени растянулись по лицу нездоровые. Жуков переминался и снова жалел, что вылез из натопленной машины. Неждан поглядел на него, на Волчицына, потом на часы.
- Друг Волк, нам с Жуковым понадобится никак не менее двух часов. Может быть, два с половиной.
- Неж, я тогда скатаюсь пока…
- Какой разговор!

***
- Неждан, а на чём ездит ЖеДю, если ты волчицынский мерс инвалидом называешь?
- На чём ездит ЖеДю? – очень  медленно проговорил хозяин, как бы рассматривая каждое слово со всех сторон в поисках изъяна. – По твоему тону понимаю, что спрашиваешь ты всерьез. Я просто в шоке, насколько тебя не ввели в курс дела. Конечно, это можно объяснить чудовищной спешкой. И теперь я понимаю, насколько всё плохо. Гораздо хуже, чем я только мог предполагать. Пойдем в дом, Жуков. Надо будет взять там одну важную для нашей беседы вещь. Заодно и погреемся.

По широким деревянным ступеням они вошли под стены унылого деревянного замка о двух этажах с эркерами. Деревянный пол адски скрипел, деревянная лестница уходила на далекий и темный второй этаж, Неждан вел Жукова мимо нее, дальше. Вышли они на длинную веранду, выполнявшую роль кухни и, возможно, в далеком прошлом – столовой для слуг. Длинный стол, накрытый клеенкой, вдоль стены. Старинные кресло и диванчик. Их как будто выкинули из музейного запасника по подозрению в поддельности, они немного постояли возле помойки, а потом рачительный хозяин прихватил их, случайно проезжая мимо, привез домой и запихнул на кухню, застелив сидушки старым гобеленом, чтобы не бросались в глаза выцветшая ткань и разошедшиеся нитки. Гудел уродливый настенный холодильник, единственный работающий электроприбор, попавшийся на глаза Жукову, стояли красный газовый баллон и несколько крашенных голубой краской деревянных шкафов. Свет от уличного фонаря падал на веранду через стрельчатые панорамные окна. Неждан кивнул Жукову на диван, достал из тумбочки квадратную в сечении бутылку и аптекарского вида рюмку, уселся в кресло. Поставил принесенное на табуретку, подвигал табуретку туда-сюда, чтобы было удобно, налил в рюмку темной резко пахнувшей жидкости и плеснул её себе в рот. Поморщился, раздул ноздри, облизнулся.

Перед внутренним взором Жукова мелькнули фотографии из дела об исчезнувшей русалке. Он тогда еще удивился, почему осколки разбитой бутылки, найденные в опустевшем магазине, такие плоские. Заодно стало интересно, что же изображено на этикетке. Теперь аналогичная бутылка стояла перед ним. На этикетке пьяная девка со стрекозиными крылышками плавала в зеленой жиже. И комбинация на девке была тоже зеленая.
- Это абсент, как ты мог уже догадаться. Тебе не предлагаю по понятным причинам. Хотя… Есть у меня одна идея, проверим, но чуть позже.
- Ты в курсе, что Волчицын зуб точит на того, кто эту хрень гонит?
- Весь город в курсе.
- И ты знаешь это, как вы тут говорите, существо?
- Весь город знает.
- И все у него берете?
- Почему – все? Штука специфическая, не всем нравится. Но свой рынок есть.
- Так, значит, и Волчицын знает?
- Конечно.
- А почему голову ему не отгрызает, как обещался?
- Что он ему сделает? - пожал плечами Неждан. – Вот, злится, изображает бурную деятельность.
- Мне, типа, дальше не спрашивать? – спросил Жуков.

- Жуков, - сказал Неждан, наливая вторую рюмку, - все на чём-то работают. Кто-то на других людях, кто-то на пиве и пожрать, одни адреналинят, другие седативят, третьим социальный альпинизм подавай. Я лично работаю на абсенте. Ну, охота еще. Была.
Он хватанул вторую.
- Так вот, в такой концепции мироздания, как я тебе только что изложил, ЖеДю работал на бензине.
- Нюхал его, что ли?
- Разве что невольно. Нет, он им заправлялся. Александр Бенедиктович ЖеДю -  это автомобиль. На самом деле, его настоящая фамилия ДеБю, в честь фирмы «Деланэ-Бельвиль», которая его выпустила. Он прибыл в Благодарск году, кажется, в 1920 плюс-минус пара лет. Тогдашний начальник пожарной охраны был жутким антисемитом, принял чистокровного француза за еврея и стал называть его «ЖеДю» вместо «ДеБю». Начальника в конце концов перевели с сильным понижением, а вот дурацкая кличка прижилась, Александр ее потом даже в паспорт вписал.
- Слышь, Неждан, или как там тебя. Ты что вообще несешь? Какой автомобиль? Я смотрю, этот ваш абсент совсем безжалостная вещь.
- Эх, Жуков, ты даже не представляешь, насколько прав. Но только насчет абсента. То есть просто оборотни тебя уже не удивляют, подумаешь, человек в волка превратился, а потом обратно, тоска и рутина. В обычной жизни тоже каждый третий дома тигр, а на работе шакал обоссанный, ну, или наоборот. А вот автомобиль-оборотень – это уже слишком тяжело для небольшого сыщицкого мозга?
- Мой небольшой сыщицкий мозг по крайней мере не залит спиртом с черт знает какими галлюциногенами.
- Твой небольшой, но очень милый мозг сейчас залит продуктами распада этанола и не имеет возможности от этого малоприятного ощущения избавиться. Мне тебя правда искренне жаль. Я тонко чувствующее существо, и даже отчасти сопереживаю тебе. Давай, поможем друг другу. Тебе Волчицын, небось, склянку с изопропилом нюхать давал?
- Ага.
- Это гомеопатия. А мы сейчас займемся траволечением.

Он плеснул немного в рюмку, оторвал уголок газеты и окунул в абсент. Тонкая бумага потемнела и приобрела легкую прозрачность. Протянул Жукову обрывок на мокром пальце.
- Положи это под язык, сыщик. Именно «под» - там близко проходит множество кровеносных сосудов, плюс слизистая и мозг рядом. Эффект наступает чуть медленнее, чем интраназально, зато дозу побольше протащить можно. Допьяна всё равно не хватит, и на спад пойдет быстро. Но тут и начнется траволечение. Я бы сказал – истинная гомеопатия. Абсент настаивается на ядовитых травах. Все бы они с удовольствием тебя убили, будь их побольше, а тебя поменьше. Но мудрое существо знает микроскопические дозировки, в которых яд становится лекарством.
Вкус Жукову очень не понравился. Аптека. Будто левомицетина пожевал. Рот наполнился слюной, которая разнесла анис и полынную горечь по всей внутренности рта.

- Возвращаемся к Александру ЖеДю. Да, он – автомобиль. Довольно устаревший, я бы даже сказал – антикварный, но всё ещё на ходу, большинство деталей заводские. Оборотнем он стал далеко не сразу. В сущности, это Волчицын уболтал его на духовную практику. Вместе занимались, а результаты вышли такие разные. Волчицын получил что хотел – усы, лапы и хвост. ЖеДю думал научиться человеком оборачиваться. Вместо человека у него выходит какой-то, прости господи, робот стимпанковский. Железный, на шарнирах, скрипит страшно, в дождь на улицу не выйдешь, чуть туман с реки - всё ржаветь начинает. Он в этой морфе с бутылкой смазки не расстается, как алкаш. Но силища, конечно, богатырская. Лесорубы его раньше нанимали сложные стволы валить, но работать он мог только в хорошую погоду. А после того ужасного случая с Элеонорой, когда у него дар прорезался, ЖеДю уже в лес топором махать не ходил, хватало работы для такого уникального специалиста.
- Неждан, - сказал Жуков, - ты, наверное, забыл, что я местных газет не читаю, и что за ужасный случай – не знаю. Если уж рассказываешь – рассказывай по-человечески.
- Ну, извини, давно себя человеком не ощущал, отвык как-то. Девочка соседская пропала тогда. Вообще без следа. У нас обычно без следа ничего не происходит, а тут такое скверное дело – исчезла, как не было никогда. ЖеДю с соседями дружен был, и с девочкой самой, катал её не раз. Ужасно переживал, что в тот день она пешком пошла через лес, а не дождалась, пока он её довезет. Когда история затихла, ну, а что сделаешь-то, он замкнулся ото всех. Думали, уедет он от нас. Мало ли на свете таких городов? Если один есть – могут и другие найтись. А он в один прекрасный день приезжает в отделение – и сразу к подполковнику. Мол, такое вот полезное у меня получилось приобретение в области паранормальных способностей, давайте вместе бороться с преступностью и превратностями судьбы. И, ведь, отлично боролись. До недавнего времени.
- Девочку-то нашли? – спросил Жуков.
- Представь себе, нет, - ответил Неждан. – Ни живую, ни мертвую. Теперь забудь на время про ЖеДю. Он мне друг, и тоже попал в переплет, но я попросил встречи с тобой не из-за него. Моя бедная жена в беде. У нас сейчас непростой период в отношениях, а у меня – и вообще в жизни, но по сути это ничего не меняет. И я стоял у истока её беды, не зная об этом. Я гоню от себя неизбежные подлые мысли о том, что виноват, не смог, не уберег. Ничегошеньки с этим я бы не сделал – не остановишь ураган, мочась против ветра. Но мыслям это не объяснишь.
Неждан встал, взял бутылку.
- Пойдем, Жуков. Отведу тебя туда, где началась вся эта история.

***
У Жукова действительно немного закружилась голова от неждановского «траволечения». Других алкогольных ощущений не возникло, но и подступающая трезвость вдруг остановилась шагах в трех, прижалась к стволу сосны и грустно поглядела на Жукова. Неждан свой дом хорошо топил, даже на веранде не стучали зубы, а здесь хоть и пахло близкой оттепелью, запах был еще морозен. Он спускался по крутому склону вслед за Нежданом, очень опасаясь поскользнуться и покатиться в снег. Дорожка-то расчищенная, утоптанная, подтаявшая-подмерзшая, далеко ли до беды.

Они спускались к круглому белому пятну на дне котловины, обрамленной темными силуэтами ёлок. Уже всходила чуть пошедшая на убыль луна. Маленькое лесное озеро будто почувствовало оттепель раньше всех, под белой снежной гладью то там то здесь собирались темные пятна, готовые уже через сутки превратиться в полыньи. Четко выделялись островки, поросшие жидкими болотными деревцами.
Впереди выдвигался за береговую линию бетонный утюг, который хотелось назвать волнорезом. Но какие тут могли быть волны? Он высоко поднимался над озером, будто был рассчитан на совсем другой уровень воды. Вдоль края тянулось металлическое заграждение, снег был аккуратно расчищен, стоял старый пляжный шезлонг.

- Прошу прощения, сидячее место тут только одно. Мы постоим. Посмотрим. Полюбуемся.
Неждан глотнул прямо из бутылки. Жуков с грустью прослушал ее бульканье. Гомеопатия есть гомеопатия, даже если добавить траволечение. Фитотерапия, вот ещё, вспомнил Жуков. Смешное слово.
- Это озеро зовется Белым. Странное название. Оно не бывает белым даже зимой. Видишь темные пятна? Там бьют ключи. Над ними лед до конца не схватывается и в сильные морозы.
Жукову представились мощные горячие гейзеры, бьющие со дна. Нет, тогда пар бы шел.
- Течение воды никогда не останавливается. Ключи наполняют котловину. Там, - Неждан махнул влево, - вода стекает небольшим водопадом вниз, питая следующее озеро, оно называется Мельничным. Дальше еще один перепад высоты, на котором стоит мельница, и вот ручей бежит к нижней реке, у которой даже нет названия, а она вливается в большое Благодарское озеро, за ним еще одна плотина – и вот уже под названием речки Благодарки вода петляет по лесам и достигает, наконец, моря. Представил картину?
У Жукова в голове мелькнуло что из школьных опытов про сообщающиеся сосуды. Но он кивнул, чтобы не прерывать рассказа.
- А вот теперь, - тон хозяин изменился, - я обращаюсь не к тебе, Жуков. Я обращаюсь к абсенту, который давно дошел до твоего мозга. К той жалкой щепотке молекул, которые всосались в твою кровь. Почувствуйте своих бесчисленных братьев и сестер. Нюхай, давай!

Он сунул Жукову под нос горлышко открытой бутылки. Жуков подумал, что слишком охотно подчиняется этому худому существу с юной кожей и глазами старика. Интересно, у всех ли оборотней такой диссонанс во внешности, подумал, Жуков. У Волчицына всё наоборот, сам потрепанный, а глаза молодые. Подумал – и вдохнул.
Запах. Просто запах. Совершенно никак не увязывается этот запах с зимой.

- Теперь зажмурься и пообещай абсенту в себе, что, когда ты поднимешь веки – именно абсент будет смотреть на мир твоими глазами и рассказывать, что видит. Эту правду больше никто другой не сможет тебе продемонстрировать. На счет «три». Раз, два, три.

***
Сначала Жукову показалось, что не изменилось ровным счетом ничего. Тот же подсвеченный холодной луной зимний лес, среди него крохотное замерзшее озеро. Горячие гейзеры. Дурацкая фантазия Жукова вернулась к нему уже в образе самого настоящего кошмара. Подо льдом озера пылал негасимый огонь, вечный, неослабляемый. Он растекался по дну несколькими ручьями, а потом поднимался к поверхности клубком щупалец морского чудовища. Чуть-чуть не доходили эти щупальца до поверхности, голубые языки пламени плясали под самой коркой льда, и таял лед, прямо на глазах.

Ручьи пламени шли с севера, где по словам Неждана тек ручей в нижнее озеро. И Жуков понял, почему не гаснет огонь под водой. Вода и огонь принадлежат разным мирам, и не могут смешаться. Там, где вода течет вниз, огонь течет вверх. Вода стремится вниз, к морю. А море переполнено огнём. Вечное пламя поднимается по руслам рек, заполняет озера, карабкается по плотинам, выжигает болота стремительной гнилью, и, наконец, здесь, у истока вод, окончательно расплевывается с гравитацией и рвется наружу. Ищет кого-то.

- Думаешь, оно меня ищет? – спросил Неждан. – Нет. Папу моего. Долго шло по следу. И хорошо шло, верно искало. Только оно медленное очень, это Вечное Пламя. Папаша давно уже тютю. Умный он, собака. А я дурак. Тоже надо было валить отсюда. Мне так тут понравилось, решил остаться. А оно пришло, и уходить не хочет.

Оборотень снова отхлебнул и навалился на ограду на краю площадки. Поглядел вниз на огненные ручейки.
- Мой папаша пришел сюда, как это было принято в то время, с набегом. Говорил, тогда реки были гораздо полноводнее. Они плыли на своих длинных кораблях вдоль морского побережья, а когда видели устье реки достаточной ширины, заходили туда и поднимались вверх по течению, насколько это было возможно, в поисках поселений, которые можно было благополучно ограбить. И черт их дернул зайти в русло Благодарки.
Жуков подумал, какой же на самом деле масти Неждан – белой или седой. Может, крашеный?
- Они понимались всё выше – и не встречали ни следа человеческого жилья. Команда роптала, хотели поворачивать обратно. Кончались припасы, а местная дичь разбегалась при виде вооруженных людей. Вот этот факт и привел ярл, когда его уже собрались ставить на ножи. «Они знают человека, боятся оружия. Значит, тут есть население, и мы его найдем!» - сказал он. Они продолжили идти вперед. Скоро берега сузились настолько, что повернуть они не смогли бы при всем желании. Продвигались из чистого упрямства. И, наконец, оказались здесь. Дальше плыть некуда. Можно было развернуть ладью и отправляться обратно несолоно хлебавши. Но тут они нашли, наконец, местное население.
Неждан рассмеялся.
- Мой отец не был верующим, как это сейчас принято называть. Не верил, зато просто прекрасно знал, что, если умрет в бою с оружием в руках, то придет в себя в гигантском пиршественном зале, полном павших воинов. Вечно идет там нескончаемая пьянка, и вздымаются кубки за славных героев прошлого, настоящего и будущего. Каждый день лучшие из лучших воинов сходятся друг с другом в смертельной схватке, а остальные смотрят на них и стучат в щиты рукоятками топоров. Но убитые встают, обнимаются с победителями, и все вместе садятся за стол отметить хороший поединок. И продолжаться это будет до конца времен, пока гигантский волк, и бла-бла-бла, ну, ты человек начитанный.

Жуков подумал о другом. Он глядел на заснеженное озеро и видел ржаное поле. Солнце проливалось на него с безоблачного неба, и зерна внутри колосков балансировали на последней грани молочной спелости, когда их еще можно грызть просто для развлечения. То здесь, то там между колосков поднимали головы яркие васильки. По полю бежал мальчик с сачком, он гнался за необычной голубой бабочкой, и сачок его был такой же голубой, как эта бабочка. А под тонким слоем земли, который изо всех сил стягивали и сдерживали слабые корни растений, змеились огненные ручьи, голубые язычки пламени неспешно и неотвратимо рвались в мир, чтобы устроить безумно красивую безжалостную пляску.

- Понимаешь, Жуков, папа нисколько не сомневался в такой посмертной участи. Он даже знал, где это место находится. На дне моря, где его никто не видит, кроме чудовищ, которые никогда не всплывают на поверхность, а, значит, никому и не расскажут. Просто, в отличии от своих соратников по набегу, он считал, что это место – ад. Папа говорил мне, что не хочет превращаться в адскую тварь, резвящуюся в Вечном Пламени в ожидании последней битвы.

Зрение Жукова показывало некоторые вещи, которые раньше никогда не могли стать для него увиденными. Он наблюдал одновременно две пропасти. Одна – совсем маленькая, от площадки, где они стояли с Нежданом, до ледяной корки на поверхности озера. И другая, почти горизонтально расположенная огненная пропасть, с легким наклоном идущая в сторону неразличимого в дали, но пышущего смертельным жаром морского дна на северо-западе. И на самом дне этого дна дрожали вечной смертной дрожью бесчисленные души воинов, солдат, наемников, бандитов, партизан, мародеров, героев, забияк и профессиональных убийц, и даже самые глупые из них давно догадались, какая страшная ловушка захлопнула за ними свои окованные железом ворота. Но кто-то сумел вырваться. Жуков уже ощущал его след.

- Местное население было такое же осторожное и пуганое, как лесные звери. Они уходили в лес, оставляя брошенные дома, никто не видел, как эти местные выглядят. Дружина заняла поселок, но поживиться было нечем – страшная бедность. Отправили небольшой отряд на поиски спрятавшихся местных – никто не вернулся. Укрепили поселок, решили перезимовать, а по весне отправляться в обратный путь. Про ту первую зиму папа всегда говорил очень невнятно. Вроде, лезла из лесу всякая нечисть. Они то бились с ней, то не бились. Что значит – не бились? Договаривались? Он еще на два вопроса отказывался отвечать: кто моя мать и откуда взялась эта волчья шкура?
Неждан поежился, и Жуков наконец заметил, что шуба, наброшенная на плечи хозяина – это не шуба, а именно шкура. Густая и лохматая, неровная.
- К весне вернулись местные, расселились обратно в свои дома, как ни в чем ни бывало. Остатки ладьи еще долго виднелись на мелководье, я помню это место. Часть обшивки папаша поснимал, когда строил дом, вся эта деревянная чешуя – она как раз с ладьи. Но большая часть сгнила и утонула. Да, он остался один из всего отряда. Местные приняли его, потому что папочка сам стал нечистью. Надевал шкуру – и превращался в волка. Снимал – снова человек. Очень удобно, знаешь ли. С земледелием тут неважно, на грибах с ягодами долго не протянешь, особенно зимой. Зато дичи навалом. И хороший охотник голодать никогда не будет.
Взгляд Неждана потеплел, когда он упомянул охоту.

- Он порой усмехался, мол, не хотел становиться адской тварью после смерти, за это пришлось работать адской тварью при жизни. Он же, скажу тебе по секрету, совсем не зайчик был по характеру. Ужасно ему нравилось убивать существ. Затем и в набег этот поплыл – душеньку потешить. А тут, обзаведшись волчьими зубами, мог заниматься любимым делом, не прикасаясь к оружию. Обманул, так сказать, догмат. Скажи, Жуков, тебе в ходе твоей профессиональной деятельности приходилось убивать?
Жуков кивнул. Он не любил вспоминать про эти случаи. Совсем не любил.
- И сколько на твоей совести трупов? Не стесняйся, скажи, как есть, мне важно знать, что за специалист будет искать мою Анюту.
Жуков помолчал, глядя Неждану куда-то в район ключицы, потом посмотрел прямо в глаза и поднял правую руку руку с растопыренными пальцами.
- Значит, пять. Это ты про разумных?
- Ну, да. Неразумных-то зачем?
- Эх, Жуков, я смотрю, не любишь ты охоту. А я очень люблю. Любил.

Теперь замолчал Неждан. Но ненадолго.
- Отец заволновался, когда появилось зарево на северо-западе. Разгоралось над лесами на каждой вечерней заре. И с каждым годом всё ближе и ярче. Когда пламя добралось до нижнего озера, он начал собираться. Предлагал мне тоже с ним отправиться. Но я решил остаться. Зря. Тогда он отдал мне шкуру и ушел.
- И где он теперь? – спросил Жуков.
- Полагаю, прожил человеческий век и умер давно, - ответил Неждан. – Эта шкура даёт долголетие, но если её снять, всё возвращается к исходным условиям. Полагаю, он нашел себе достойное посмертие. Теперь и я сравнительно скоро последую за ним, через какие-нибудь лет 70, если раньше не загрызут бывшие напарники по лесным рейдам.

Какого черта он всё депрессует и намекает на нечто драматичное, подумал Жуков. То ли пафос дурной, то ли и правда беда какая приключилась. Нешто батарейка в шкуре закончилась?

- За папой, в общем, Вечное Пламя не угналось, ускользнул. Я надеюсь. Но добралось до меня. И хорошо бы до меня, я хотя бы формально плохой парень. Но что ему нужно от Ани? От Александра? От прета этого глупого?
Луна окончательно поднялась над лесом. Почти совсем полная, еле-еле на убыль. Он вообще думает превращаться, или так и будет языком трепать?

- Когда Анюта привела домой столичного гитариста, я рассчитывал на обычный тройничок, которые уже, признаться, начали надоедать. Мы оба не распознали, кто он такой. Парень перекинулся, едва у него встал, и вместо развлечения получился смертельный бой. Сила и натиск против опыта. Он оказался быстрее. Аня не волчьей породы, но знает правило: если дело дошло до поединка, самка не может отказать победителю. И он забрал не только её. Отрезал от моей шкуры голову и хвост. Трофеи, так сказать. Теперь это просто теплая накидка.

Неждан снял шкуру и повесил её на ограждение. Как халат на спинку старой железной кровати.
- Моя история как оборотня завершена. Все знают, что я побежден, но никто не знает, что я больше не волк. Вот, ты теперь знаешь. Тот парень, конечно, знает, но он будет молчать, пока Анюта с ним. Волчицын что-то подозревает, но он хороший друг. Кабы не дочь, я давно бы уже уехал отсюда куда-нибудь. Например, в Париж. Надолго. Может быть, навсегда. Я и собирался так сделать, когда она немного повзрослеет и сможет осознанно управлять своей звериной сущностью. Но пришло 16 декабря и перечеркнуло все планы. Мне не спалось ту ночь. Рано утром я вышел сюда подышать воздухом. Бутылку с собой взял, чтобы тоже со мной подышала. Прихожу и вижу – прорвалось. К нам, сюда прорвалось. Канал уже закрылся, но одна сущность успела войти в наш мир. Понюхай еще, сейчас понадобится всё твое воображение.

Жуков снова вдохнул аптечный аромат из открытой бутылки. То ли он привык, то ли обонятельные рецепторы окончательно сгорели и не успели восстановиться, но запах уже почти не раздражал. Легкая щекотка в носу. Волна проходит по корню языка, слишком высокочастотная, чтобы разбудить рвотный рефлекс. И голос Неждана:
- Сначала мне показалось, что само Вечное Пламя бьет прямо из ледяной воды. Но это была стая голубых бабочек. Они клубились над полыньёй, как комары-толкунцы над незаметным глазу выходом водяной жилы. Покружившись, стая двинулась к берегу и пропала из виду на несколько секунд. А потом я увидел существо, поднимающееся по склону. Молодой парень, а сам с сединой. Одет не по погоде, в рубашечке, но не дрожит, не жмется, идет свободно и ровно, весело так. Меня увидел, разулыбался, рукой машет. Я к нему пошел, надо же разобраться, кто по моей территории ходит. Он, вроде, остановился и улыбается уже грустно. Глаза, знаешь, светлые такие, как будто у человека совсем дна нету. А потом раз – и непонятно, куда я иду. Нет никого. Снег даже не протоптан там, где я его видел. И мысль в голове: как я цвет глаз с такого расстояния разглядел? Плюнул да пошел бутылку допивать, умываться, потом на двор, дорожки от снега расчищать. Это были последние спокойный часы в моей жизни. Среди дня приехал без звонка Волчицын с недоброй вестью, и понеслось.
- Только вот что я тебе, Жуков, скажу. Если бы эта тварь за мной приходила от имени и по поручению Вечного Пламени – я бы сейчас с тобой не разговаривал. Сдается мне, какая-то другая сила воспользовалась чужими связями. Не знаю, что ей нужно. Приметил только, откуда она вылезла. И в лицо видел, опознаю при случае. Вот и всё. Теперь успех операции зависит полностью от тебя. Волчицын поможет, но есть границы полномочий, все-таки на государевой службе. А у тебя нет границ, я наводил справки.
- Куда он, кстати, укатил? – спросил Жуков.
- У него в садоводстве «Здоровье» волчица живет. Отсюда недалече. Там всё серьезно, уже заявление подали. Вот он и воспользовался удобным случаем. Луна, конечно, стареющая, но от полнолуния всего дня три прошло, зверушки наверняка останутся довольны. Вот и на здоровье, правильно я говорю?

***
Жукову так и не довелось повидать дочь Журавлевых, по словам Неждана, она охотилась на рябчиков, да и вообще не очень любит чужих. Сидя снова в машине Волчицына, он думал о том, что его, возможно, просто дурят. Конечно, попал он сюда, прямо скажем, необычным путём, пусть так. Но что еще он видел тут действительно необычного, чего не мог повстречать в своём привычном мире? Рогатого подполковника Лёху?  Пожалуй, и всё. Остальное ему лили в уши или показывали на картинках. Абсент этот еще. Даже в микродозах – настоящее глюкалово. Правильно Волчицын его так не любит. Но тогда зачем это всё? Зачем было звать детектива?

Волчицын тоже молчал. Жуков имел пару-тройку вопросов к хвостатому оперу. Например, в курсе ли вообще подполковник, что тут происходит? Или всё он знает, а перед Жуковым ломал комедию? Или комедию ломал Неждан со своей дурацкой шкурой и вонючей бутылкой? И как зовут твою волчицу?

- Не твое дело, сыщик.
- Не мое так не мое, гражданин начальник.
Рот Волчицына брезгливо дернулся.
- Ты мне тогда лучше скажи, куда мы путь держим. Уж это-то точно должно меня касаться.
- Ко мне на квартиру, ужинать и спать. Долгий был день. Пельмени есть, диван есть.
- Кроме личной жилплощади оперативного состава у вас тут и разместиться негде? Даже гостиницы нет?
- Есть и гостиница, но тебе пока туда не надо.
- Что ты так упорно меня в гостиницу не пускаешь? Бука там живет, что ли? Не удивлюсь.
- Бар там больно хороший. Не удержишься.
- Заботливые какие, блин.

Проплыла мимо деревянная избушка автобусной остановки. Ностальгический дизайн, таких уже давно не делают. В темном нутре избушки шевелились две красные точки: невидимые ночные курильщики демонстрировали свое презрение к пожарной безопасности.

Жуков вспомнил:
- Слышь, напарник, а ты на этом вашем железном оборотне, ЖеДю, верхом, что ли, ездил?
- Жуков, ты сейчас на моей машине верхом сидишь?
- Ну, это же не живая машина. Или я что-то о ней не знаю.
- Да обычная машина. Так верхом или нет?
- Внутрях, - сказал Жуков уклончиво.
- Вот и ЖеДю – обычный автомобиль, когда в четырехколесной морфе находится. Только старинный. Там сидушки внутри кожаные. И руль. Автомобиль без человека внутри ездить не может. А он кататься любил. Любит, - поправился Волчицын злым голосом.

Жуков не стал развивать тему. Ему, собственно, было уже все равно. Трезвость неотвратимо наваливалась на него, просвечивала сквозь тонкий металл волчьего автомобиля. Да и ничего волчьего тут уже не было. Стареющий мент без семьи, без иллюзий, но с идеалами. Романтический герой XXI века. Идеалы привели его в крохотный провинциальный городок, окруженный чащобой со всех сторон, подарили рогатого самодовольного начальника, трофейный зеленый мерседес и любовный интерес в садоводческом кооперативе. Может, девушка у него и не волчица вовсе. Какой-то другой хищный зверь. Хорек, например. Интересно, хорек охотится на птиц? У хорька должна быть большая голова с огромными зубами, чтобы одним движением откусывать птицам головы. Вот у дятла тоже специальная голова, но он никого не кусает, он долбит. Как даст хорьку клювом по заднице…

- Волчицын, останови машину!
Жуков вывалился из двери, когда машина еще тормозила, чудом удержался на ногах. Чертов дятел приветственно светился, как светлячок в летней траве. Он сидел на одинокой березе, стоящей посреди поля, нарезанного на делянки изгородями в лохматой колючей проволоке. Горел призрачным зеленым, не мигал, лишь слегка трепетал крылышками и задорно косился на Жукова изумрудным глазом. Волчицын выскочил из машины и тоже глядел на него, но с тревогой.
- Товарищ самоволк, я дальше никуда не пойду. Даже не уговаривай.
- Жуков, ты серьезно? Мой дом уже видно. Вон, слева от водонапорной башни.

Там, куда он показал, действительно, виднелся многоквартирный панельный дом. Очень неуместный и очень маленький, при всех своих честных пяти этажах дом выглядел, будто перепрыгнуть его мог и колченогий инвалид, если немного потренируется.

- Нет, Волчицын. Был знак. Мне туда.
- Какой знак, дубина?
- Тебе это знать не обязательно, - почему-то смутился Жуков. – Считай, что это мой куратор весточку прислал. Ты бы это так сформулировал.
- А, куратор… Ну, Высшие Силы тебе судьи. По мне так лучше уж до гостиницы доехать. Там сегодня концерт, допоздна открыто. Или у меня, чтобы койка недалеко.
- И под присмотром, ага. Нет, извини. Мне туда.
- Если чего, квартира 33, второй подъезд, четвертый этаж. Я тебя, собственно, не удерживаю. Уповаю, однако, на твой разум.
- Волчицын, разум тут вообще ни при чем. Оревуар! Встретимся завтра в совсем другом мире, - произнес Жуков и стал осторожно спускаться по скользкой наезженной дороге к магазину.

Прямо под красным фризом со стилизованной буквой «М» висел на консоли лайтбокс с зеленым крестом, который Жуков принял сначала за светящуюся зеленую птичку, а потом за светофор. Времени уже до хрена, но тут область, а не город, никто не будет перегораживать цепочками проходы между стеллажами с бухлом ровно в 22:00.
Волчицын глядел, как Жуков, проваливаясь по колено, бредет по снежной целине по направлению к лесу. Он убедился, что тот уверенно перелезает через колючие изгороди, не падает и не сбавляет скорости, после чего пожал плечами, вернулся за руль и поехал домой спать.

А Жуков, трезвый как детсадовец, летел телом и душой к разъезжающимся перед любым покупателем беспристрастным стеклянным дверям, за которыми было всё: свет, тепло, пища, кое-какие хозтовары, негромкая музыка из невидимых репродукторов, запах свежей выпечки из собственной пекарни, аптека, конечно, раз зеленый крест, и алкоголь. Сердце уже понемногу начинало петь, и Жуков подпевал ему на популярный среди старперов мотив:

Хорек-гидроцефал
Скачками догоняет
Таинственно молчит
Хорек-гидроцефал

Глаза закрою я
Но сердцем понимаю
Что дедушка у нас
Хорек-гидроцефал

Надо анальгина купить не забыть, подумал Жуков. Пачки три. Чтобы и на следующий раз хватило.

***
Помидоры зимой дорогие и невкусные. Мюсли с изюмом и орехами – хорошая идея, но их надо заливать молоком. На худой конец можно просто в рот класть и слюной размачивать, нормально. Макароны - мимо, их в любом случае варить придется, а к Волчицыну пока не тянет. Крабовые палочки – вот, то что надо. Только не вялые, распластанные в открытом холодильнике, а из морозильного ларя, каменные и обжигающе холодные. Отличная закуска, строганина для бедных.

Шуршание он услышал уже на входе. Надеялся, на это раз обойдется.  Шорох стал хорошо различимым, когда Жуков добрел до кондитерского отдела. С обратной стороны стеллажа с вафлями мелькнула желтая суставчатая лапка. Вот ведь скотина этот Лавров, подумал он. Второй выпуск «Детектива на завтрак», самый любимый из ранних – «Уничтожение муравьев с помощью бензопилы “Дружба”». Надо же было так бездарно и безжалостно вырезать из истории всё, что связано, собственно, с муравьями. Одно название оставил. Небось, решил - никто не поверит. Ага, конечно. В остальное верят, а в это – не поверят.

И вообще, сказал себе Жуков. Да, вообще. Вот, мучаешься, пьешь всю жизнь, здоровье себе портишь. Лишь бы не искать ответы на вопросы, на которые не надо искать ответы. В сущности, этих вопросов два.

Блестящая желтая голова сунулась в просвет между хлебными полками. Жвала не шевелились, а длинные усики подергивались. Тусклый черный глаз: ни белка, ни зрачка, ни фасеток. Но сразу понятно, что он тебя засек. Это ощущение ни с чем не перепутаешь.

Итак, первый вопрос. Жуков встречался с Лавровым ровно один раз. Рассказал ему про три своих первых дела. Ну, может, еще про парочку, мог и забыть. И всё. А книги выходят уже лет тридцать, каждые два месяца. В очередном выпуске рассказывается про самое интересное дело из недавних. Имена действующих лиц изменены, но Жуков их всех прекрасно узнавал. Иногда обнаруживал в книгах детали, на которые при расследовании не обращал внимания, а они были, и это можно было проверить. Вот он, вопрос: откуда писатель всё это узнавал? Не от Жукова, это точно. А от кого?

И второй вопрос, самый фундаментальный. Он мучил Жукова с раннего детства. Почему никто, кроме него, не видит этих мерзких тварей?

Муравей понял, что ему ничего не угрожает, и не таясь вышел из-за стеллажа. Верхней лапой он держал корзинку с докторской колбасой и двумя сортами бельгийских вафель. Голова здоровенная, в четверть всего тела. Вот кто гидроцефал, а никакой не хорёк. Инсектоид двинулся в сторону молочного отдела. Жуков знал, все случится как обычно: гаденыш наберет полную корзинку жратвы и спокойно пройдет мимо кассы, не заплатив ни копейки. Их никто не видит! А они воруют у людей. Все, что они называют своим, попросту украдено у нас.

Маленького Жукова взрослые называли фантазером. Жуков рос, и они принялись сердиться, ругались на него, когда он спрашивал про муравьев. В юности даже несколько раз побили. А потом Жуков узнал, что видит этих тварей только трезвый. И быть трезвым человеку, в сущности, совершенно необязательно. Светлый пример полностью социально адаптированного алкоголика в лице бабушки Марьи Сидоровны не оставил Жукову выбора. Он пил, и порой не вспоминал о муравьях годами.
Муравьёв немного раздражало, что Жуков их видит, но не более того. Ничего он им сделать не мог. Даже дотронуться не получалось – ускользали.

Жуков прикинул, во что ему обойдется стрельба в магазине по видимых одному ему инсектоидам. В наилучшем случае, если никто не пострадает, лицензию отберут и порежут на мелкие кусочки. Потом, наверное, принудительное лечение. Поэтому Жуков особенно не любил передвигаться с оружием трезвым. Да и вообще выходить из дому.

Жуков хотел войти в винный отдел свободным человеком, неспешно сделать выбор, и после, смакуя глоток за глотком, обрабатывать полученную информацию в фоновом режиме, пока общее утомление не отключит когнитивные способности. А вошел раненым воином, из последних сил дотянувшим до медицинской палатки. Но раненый воин тоже мог выбирать.

Отечественные коньяки – сразу нафиг. Даже «Старый Кенигсберг» уже утратил былое очарование, инспирированное французскими виноградными спиртами, и вернулся к традициям местного винокурения – ректификат, жженый сахар, дубовые опилки и капелька глицерина. Цены на приличный вискарь и кубинский ром взлетели в стратосферу, а индийские дистилляты уже надоели. Джин – благодарим покорно, скипидар Жуков недолюбливал с детства. Оставалась последняя радость нищеброда – зерновой виски. В нем всё было прекрасно: и сивушные ароматы, намекающие на естественность происхождения, и легкий привкус грязной бочки, на который неспособны опилки, разогнанные ультразвуком, зато его легко дает даже краткосрочная, в пределах месяца, выдержка на обожженных щепках. Ну, и цена, конечно. Жуков взял 0,5 «Mancatcher» и сразу испугался, что не хватит. Две бутылки было бы непростительно много, завтра работать, а в 0,7 этот напиток не разливали. Жуков подумал, да и взял в дополнение плоскую фляжку 0,25 водки «Белочка». Выпьет половину зернового, нальет в ту же бутылку водки, поболтает, глядишь – и удастся выпить без тошноты. А потом, конечно, анальгин. Хорошо, что аптека работает круглосуточно.

На кассе он уже не увидел никаких муравьев. Кассирша была вполне человекообразна, да и странно было бы встретить паразита, занятого чем-то полезным. Едва двери магазина закрылись за его спиной, Жуков обхватил губами горлышко бутылки и задрал дно её к черному звездному небу. Никакая водка не даст этого волшебного ощущения вкусного лекарства. И закуска по большому счету не нужна. Но жрать хочется, подумал Жуков и вгрызся в замороженную крабовую палочку. Звезды сыпались на него с безоблачного неба, превращались в снежинки, сияли, споря в яркости с электрическим фонарем. Земной рельеф прогибался под Жуковым, морозный воздух застывал в стеклянные пластины и разбивался от взмахов крыльев ночных птиц. Жуков, кряхтя, принялся карабкаться по склону складки рельефа обратно к дороге.

Направо пойдешь – к Волчицыну попадешь. Это точно не сейчас. Прямо начинался крутой подъем, холм нависал над дорогой, такая физкультура тоже не привлекала Жукова. Оставалось повернуть налево, туда, откуда только что приехали. В имение Журавлевых он, конечно, не вернется, хватит на сегодня скандинавского язычества, да и околеть от холода по дороге недолго. Зато можно поглядеть, кто прячется на автобусной остановке. Еще несколько глотков – и вперед.

***
Голоса он услышал издалека, в ночной тишине звук легко скользил по снегу и разносился по округе. Скоро стали различимы и слова.
- Если ты не несешь зла ни одному живому существу в мире - не будет и никакой войны, - говорил хриплый пропитой голос.

Жуков сунул голову во мрак, его встретила густая вонь мочи, грязных слежавшихся тряпок, водки и дешевой колбасы. Всё сразу стало ясно. Два бродячих монаха сидели перед разложенной на скамейке снедью и вели свой нескончаемый разговор о судьбах сущего.
- Здорово, божьи дети! – произнес Жуков ритуальную фразу.
- Здорово, заблудшая душа, - откликнулся тот, что говорил о войне. – Какие ж мы тебе божьи дети, мил человек, если ты, прости Господи, атеист?

Он был повыше, лысый и с огромной челюстью. Второй, худой и кривоватый, кутался в ватник и молчал, явно готовя аргументы к богословской беседе. При всём своём воинственном атеизме, Жуков с симпатией относился к этой бродячей секте. Догмы, понятное дело, не разделял, но уважал за бескомпромиссность, железное следование принципу евангельской бедности и общее отношение к жизни.

- У меня, что, на лбу написано, что я атеист?
- На лбу не написано, а в книжках про тебя – написано. Я книжки читать очень люблю. С чем пришел к нашему шалашу?
Жуков поставил на скамейку обе бутылки, выложил крабовые палочки, подумал и не стал доставать пакет с мюсли. Маленький монах одобрительно огладил «Белочку», а «Mancatcher» перекрестил и сплюнул:
- Ты же русский человек, зачем пьешь эту отраву?
- А ты, как всегда, застрял в догматике, брат, - прохрипел первый. – Все пути в мире в конечном итоге ведут к одному. Если заблудшая душа выбрала торную извилистую тропку – тому есть причина и смысл. Кто мы, чтобы осуждать?

Жуков усмехнулся, взял неодобренную монахами зеленую бутыль и крепко приложился. Потом спросил:
- Вы в курсе, где тут преты живут. У них, вроде, деревенька своя.
- Какие нахер преты?
- Ну, такие… как сказать… Перерожденцы. Им типа больше всех надо, а всё не в коня корм. Жадные, в общем, и унылые. А, вспомнил, их всех Петрами зовут, только отчества разные.
- А, знаю! Есть такие сектанты, типа хлыстов. На горе живут, прямо отсюда тропа вверх ведет. Называют себя «Петровский призыв». Говорят, все они на самом деле померли давно, а святой Петр, райский привратник, им сказал: «Не пущу вас в рай, грешны вы были помышлениями своими. И к Христу вас не пущу, негоже ему такими жалкими грешниками заниматься. А в аду над вами смеяться станут, мол, желать-то желали, а взять того, что желали, за весь свой срок земной так и не осмелились. Ступайте, дескать, обратно, жизнь вам будет долгая и трудная, пока не избудете желания свои богопротивные. Имён у вас теперь нет, можете мое взять». И выгнал их пинками прямо сюда. Легенда такая, а как на деле было – кому ж теперь ведомо. Все Петры, значит. Но про отчества святой Петр ничего не говорил, отчества у них разные, чтобы самим не запутаться. Странные ребята, но, в общем, безобидные. Только заблудшие. А на кой они тебе?
- По службе надо.
- Ну, раз по службе – служи. Кому служишь-то?
- Не кому, а чему. Высшим Силам.
- Да, серьезный барин! Ну, ступай к своим долбанутым. По этой дороге вверх, вверх, вверх, потом в забор упрешься. Там направо поворачивай и иди вдоль забора, пока вышку не увидишь. Возле вышки ихняя деревня и есть.

Жуков встал, жестом показал, чтобы на «Белочку» не претендует, и собрался уходить. Но тут вспомнил и спросил:
- Слышьте, вы ж тут местные, да?
- Все мы в этом мире люди чужие, прохожие. А сидим в этой часовне давненько, если ты об этом.
- Много у вас тут этих?
- Каких этих?
- Ну, рогатых. Со жвалами.
Монах покачал головой.
- Говорю тебе, не пей это говно. Не для нашего человека оно сделано. Водку пей, чистую, белую. Тогда и рогатых никаких не будет, кроме тех, что в душе у тебя. Слыхал, как в народе говорят: «От Козельска до Находки ничего нет лучше водки».
Второй захихикал:
- Ты, когда на гору полезешь и не приведи Господь встретишь адскую тварь – не пугайся. Это козы тут такие живут, нубийские, говорят. Ага, конечно, нубийские. Ты представь, где Нубия и где мы.
- А где Нубия? – спросил Жуков.
- Чему тебя только в школе учили? – огорчился монах. - Северная Африка. Там до Абиссинии рукой подать.
- Абиссиния так Абиссиния, - сказал Жуков. – Я коз не боюсь. И козлов тоже.
- Представь себе козу размером с ишака, без рогов и с длинными-длинными висячими ушами, которые в ногах путаются. А теперь прикинь, что такая херовина на тебя из леса вылазит. Ходят они, кстати, бесшумно. Подкрадется сзади…
- Да слушай его больше! – сказал первый монах. - Козочки безобидные. Могут яблоко отобрать у прохожего, или хлеба буханку. А так никого не мучают зазря. Хотя жвалы у них знатные, одним жевком кочан капусты заглотить могут. Наука зоология, поди ж ты!

***
Дорога довольно быстро куда-то задевалась. Понял это Жуков по звуку снега под ногами. Потом принялись часто попадаться стволы деревьев и царапучие кусты, а снегу стало сначала по колено, а потом еще выше. Чертовы монахи, думал Жуков. Кошки у них были в роду, что ли. У Жукова не было кошек в роду, и в темноте он не видел. Он очень боялся потерять бутылку, карабин, банку с медом. Всё было на месте, но потерялся он сам.

Теперь и за бутылку переживать не стоило, она опустела. Выкидывать её под кустик не поднималась рука, но какие еще могли быть варианты. По весне найдет бутылку леший, сдаст в стеклотару, получит копеечку. Плохо, что ли?

А вот то, что к весне останется от Жукова, будет абсолютно бесполезно. Может, карабин с пистолетом не сильно заржавеют, смазывал он их от души. Послужат еще кому-нибудь. Главное, чтобы это было нравственное существо.

Жуков опустился в снег, оперся спиной о сосновый ствол. Никуда он дальше не пойдет. Катись оно к чертовой матери. Ловите сами своих русалок в мутной водичке. Автора они сменить решили, вот так вот взять и сменить. А его, Жукова, кто-нибудь спросил?

Жуков не верил ни в какое посмертие, реинкарнацию и прочее мракобесие. Но, засыпаю в снегу, вспомнил рассказ Неждана.
- Если я сейчас отключусь в снегу с карабином в руках, то должен оказаться в Валгалле, - сказал Жуков непонятно кому. – Тоже, конечно, вариант. Можно будет подняться обратно по огненным рекам, вылезти из озера, завести свою собственную русалку и жить припеваючи до скончания времен. Но, наверное, это очень трудно, раз они не лезут оттуда толпами. Одному удалось – такой шухер подняли. Нет, это не наш вариант.
И задремал, сжимая в руке горлышко так и не выброшенной бутылки.

***
Жукову приснилось, как он бежит по лугу на склоне горы с голубым сачком за стаей синих бабочек. Вблизи бабочки бледнеют, теряют цвет, превращаются в крохотных серых сов и бесшумно разлетаются в разные стороны. Всё вокруг забывает про цвет и покрывается снегом. Одна сова возвращается к Жукову, по мере приближения растет в размерах до обычных габаритов серой неясыти. Сова садится на грудь Жукову, который уже никуда не бежит, а лежит в снегу и не может шевельнуть ни единой мышцей. Возвращаются цвета. Уже не серая сова, а рыжая кошка внимательно смотрит янтарными глазами на замерзающего сыщика. На этом Жуков успокоился, и больше снов у него не было.

;
Глава 5. Вышний Благодарск

Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» — спросил я их. «Из Тегерана». — «Что вы везете?» — «Грибоеда».

А. С. Пушкин. «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года»

Первым, что увидел Жуков, открыв глаза, были его карабин, банка с медом и пустая бутылка, стоящие на полу у дощатой стены. Наверное, эти три предмета были признаны его главными ценностями. Или божественными атрибутами. Бутылка даже чуть-чуть светилась, ловя слабый луч утреннего зимнего солнца из маленького окна.

Укрыт Жуков был необъятным ватным одеялом весом, наверное, с полпуда. Если бы не чудовищный вес, одеяло давно свалилось бы с него на пол. Окончательно пробудился Жуков сейчас, но тяжкий похмельный полусон давно уже стряхивал его раз за разом в реальный мир, и каждый такой раз вспоминался страшно неудобным диваном, на котором невозможно было принять позу, не приносящую страданий. Впрочем, сейчас таким свойством обладал весь мир.

Жуков извернулся, извлек неожиданно голые ноги из-под одеяла и сел на диване. Счетчик страданий добавил еще одну позицию: окружающий воздух морозно защипал кожу. Диван стоял в узкой деревянной кишке по соседству с лопатами и неопознанными ящиками, в конце кишки виднелись две чуть приоткрытые двери, из правой немного тянуло скотным двором. «Сени» - вспомнилось старинное слово. Да, это были они. По старинной народной традиции, нежилое помещение никто не отапливал. Все накопленное под одеялом тепло стремительно улетучилось. Левый глаз смотрел немного влево и вверх, а правый – вправо и вниз, это помогло Жукову одновременно увидеть двух существ, внимательно наблюдавших за ним.

Из-за правой двери, откуда долетали навозные ароматы, с любопытством глядела на Жукова горбоносая голова абрикосовой масти со струящимися долу ушами. Овца? Великовата для овцы, и эти уши… Из недр памяти всплыл вчерашний рассказ монаха о живущих в лесу козах. Абиссинских, кажется. Нет, Абиссиния где-то рядом… Нубия. Точно, нубийские безрогие козы. Какая странная тварь.

Слева в дверном проеме стоял человек. По крайней мере, больше всего существо напоминало человека. Но не все с ним было просто. Выглядел он так, будто рос ребеночек, но не очень-то спешил вырасти, вовсе не тянуло его взрослеть, пока родители не схватились за голову и не потащили чадо к светилам медицины, где услышали пугающий диагноз «задержка в развитии». Взялись за него серьезно, кормили гормонами роста, тянули кости и жилы на специальных гигиенических дыбах, ставили капельницы со стероидами и назначали изнурительные лечебные физкультурные курсы. В конце концов вырос парень долговязый, со здоровенной рано облысевшей головой и большими глазами навыкате, широченными плечами и неожиданно впалой грудной клеткой, с кистями рук, подобными лопатам, и с птичьими голенастыми ногами. Он совершенно не походил на встреченного Жуковым на рынке пасечника, однако тоже обладал длинной тонкой шеей с костистым кадыком.

Большеголовый заметил, что обнаружен, сделал несколько шагов по направлению к дивану и протянул Жукову захватанный стакан с какой-то желтоватой жидкостью.
- Это пиво? – просипел Жуков пересохшим горлом.
- Астарта говорит, нельзя тебе пиво. Квас. Кисленький, полезный. Отведай.

К чести Жукову, в его голове даже не мелькнула мысль об отравлении. Содержимое стакана впиталось в слизистую прямо во рту, глотать почти ничего не пришлось. Кисло, пузырьки, хлебный аромат. Волна прошла по всему окружающему миру, некоторые вещи, казавшиеся разболтанными, встали на свои места, другие, неважные и незначительные, оказались смытыми к чертовой матери. Заболела голова. Она и раньше болела, но фоном, а новую боль игнорировать не получалось, вместе с ней поднялись тошнота и тягостная экзистенциальная дрожь. Жуков поставил стакан на пол и уперся лбом в колени.
- Где я? – пробормотал он еле слышно.
- Так дома у меня, - ответствовал головастый. – Астарта тебя ночью почуяла, меня разбудила, побежали в рощу с фонарем. Гляжу – сидишь ты под деревом белый весь, только губы синие, как васильки. Притащил тебя сюда, уложил. Не серчай, что в сенях, замороженного нельзя сразу в тепло, он расколоться может, как ваза хрустальная. Да, и в отхожее место быстрее отсюда.
- Где оно, место это отхожее? – живо заинтересовался Жуков.
- Так ведь на скотном дворе же, - сказал хозяин вроде бы даже с легким недоумением. – Потом в горницу давай, одежда твоя там сушится.
Козья башка деликатно исчезла, когда сыщик на подгибающихся голых ногах побрел отдавать дань природе.

***
В жилой комнате, церемонно названной горницей, помещалась здоровенная русская печь. Перед распахнутой заслонкой, откуда исходил светящийся красный жар, на веревке висели жуковские штаны, а на шестке стояли его же ботинки.
- Не сгорят? – забеспокоился Жуков.
- Так что им сделается? - ответил хозяин, наливая воду в большой медный чайник. – Печку я давно не топлю, мракобесие это, да и пожара боюсь. Поставил внутрь электрический рефлектор, греет отлично. А готовить удобнее на газу. Все-таки, XXI век, научный прогресс, стыдно уже живую древесину в тепловую энергию переводить.
- От электричества пожара ты, конечно, не боишься?
- Чего тут бояться? Вся разводка медными одножильными проводами, по сечению запас 200%. Кабели в стальных трубах идут, на каждой группе отдельное УЗО стоит, соединения пропаянные. Скорее уж цунами сюда дойдет, чем от КЗ сгорю. Да, зовут меня Петр Ираклиевич. А тебя?
Ага, подумал Жуков, «петровский призыв». Куда метил, туда попал.
- Зови меня Жуков. Фамилия такая. Ираклиевич, надо же!

Штаны были еще влажные, но Жуков все равно их надел, и не прогадал. Наверное, Петр Ираклиевич объяснил бы этот феномен каким-нибудь малоизвестным физическим законом. Однако, во влажной тряпке оказалось удивительно комфортно и тепло.
- Куртка где? – спросил Жуков.
- Так в сенях висит, - качнул прет своей несоразмерной головой на хилой мускулистой шейке. – Сухая. Все ткани и материалы, использованные при изготовлении этой куртки, абсолютно гидрофобны. Из-за границы привез, что ли?
- Наша, - ответил Жуков. – Военные технологии.
- Так ты, значит, воин?
- Не, Ираклич, я сыщик.
- Участковый новый, что ли? Так чего тогда одет как воин наполовину? И ружбайка твоя наполовину боевой винтарь, а наполовину – охотничья волына?
- А ты уже все обшарил да рассмотрел?
- Так ведь интересно! – разулыбался прет. – Сюда редко кто новый заходит. Так ты не участковый?
- Да, не мент я, - сморщился Жуков. – Я частный детектив. Из города приехал. У вас тут какая-то тварь лю… эта, существ похищает средь бела дня. Из ваших кого-то тоже похитила.
- Это кого же? – заволновался Петр Ираклиевич. – Нешто за Евграфычем наконец-то духи пришли? Давно пора. Интересно, кого на его место пришлют.
- Я не помню, как его зовут. Ну, зовут вас всех одинаково, отчество не помню. Поваром в школе работал, потом его выгнали.
- Так это Савельича забрали? – прет вздохнул. – Скучать буду, забавный парень был. Я ведь подозревал, что этот его метод «различие в степени различий между различием и его отсутствием» - самый настоящий «путь хитрого человека», и при должной тренировке…
- Ираклич, умоляю, не грузи. Лучше скажи, почему ты сказал «был», в прошедшем времени. Думаешь, он уже всё?
- Не думаю, но искренне надеюсь. Мы тут все об одном и мечтаем: чтобы раз – и всё. Избыть потребности, растворить привязанности – и забирайте нас отсюда, пожалуйста. Но трудно очень.
- И часто вас, как ты это говоришь, забирают?
- На моей памяти первый случай.

Жуков обхватил голову руками. Все это какая-то чушь. Ладно, давайте, с другой стороны.
- Вот ты говоришь, потребности. Мне один из ваших, у которого пасека, говорил, мол, у вас у каждого своя Потребность с большой буквы «П».
- Это Аркадьевич. Хитрый, сволочь. Не люблю его. Но мед хороший. У него брал?
- Ага. Ты меня мёдом не отвлекай. Какая у тебя Потребность?
- Имею тягу к Знаниям, - ответил Петр.
- Эрудированное, значит, существо, - сказал Жуков. – То-то у тебя башка такая здоровая.
- Э-э-э, - протянул прет. – Башка тут вообще ни при чем. Ну, конечно, не совсем ни при чем, но с другой стороны. Как ты думаешь, какой частью тела существо получает Знания?
- Глазами? – предположил Жуков.
- Ты еще скажи – ушами, - хмыкнул Петр. - Существо Знания получает через задницу. Знания двух видов бывают: прочитанные книги и жизненные уроки. Книги читают сидя, важно правильно сидеть за столом, чтобы не испортить глаза и спину. А на чём сидят, когда книги читают? На ней, родимой.

У Жукова мелькнула мысль о том, что лучше бы он не находил свой первый труп, а прожил бы жизнь учителя русской словесности, и никогда бы в жизни не узнал о существовании города Благодарска и его обитателей.

- Бывают Знания - жизненные уроки. Это когда судьба лупит ремнем по заднице. И если книжки задница поглощает по собственному желанию, то судьба ничего такого не спрашивает, как захочет, так и стеганёт. Задница у меня маленькая. Долго сидеть за книжкой не получается, мозоли, кости по стулу елозят. А когда судьба за мою задницу принимается – не всегда попадает. Мелкая жопка да юркая. Вот и мало мне всё, понимаешь, мало!

Эге, подумал Жуков, не на ровном месте у пасечника такая паранойя насчет голубых. Не всё у них тут благополучно в плане роли задницы в жизни человека.

- Потом оно ползет по мне, ползет, - Петр Ираклиевич движением ладоней по телу от бедер к ключицам показал, как знание перемещается внутри его худого тела, - и доходит до шеи. Тут у нас у всех узкое место. То, что сквозь шею пролезет и в голову попадет – там навсегда остаётся. А которые знания застрянут, те выходят через поры кожи. Вокруг меня всегда облако знаний, понимаешь?
Жуков внимательно осмотрел пространство вокруг прета. Какие, к черту, облака? Что за обскурантизм?
- Так вот, встречаю я на Пути своем существ и делюсь с ними Знаниями. А они послушают-послушают, да и пойдут прочь. Не нужно им столько. Последними козы разбежались. У меня целое стадо было, а теперь одна Астарта осталась. Из жалости, наверное. Мне кажется, она меня гораздо умнее, и знает больше, и умеет. Дом сторожит, за хозяйством смотрит, в магазин за молоком сама ходит.
- Погоди, Ираклич! Это ж коза. У неё своего молока нет, что ли?
- Вот вы, блин, городские! Откуда, по-твоему, у козы молоко берется? Оно у ней чтобы козленка кормить. А чтобы у ей козленок народился – надо, правильно, чтобы её до того козел оприходовал. Но моя Астарта дала обет Весте, так что до тридцати лет – никаких козлов. Вот, видишь, даже юбку носит.

Жуков оглянулся. Любопытное животное осторожно пялилось на него из-за приоткрытой двери. Видно только голову. Коза в юбке. Безрогая. Какая дичь!
- Если ты столько знаешь, то, наверное, и про меня в курсе, кто я такой?
- Так ведь сам сказал – детектив столичный.
- Жуков моя фамилия.
- Тоже говорил.
- Тот самый Жуков.
- А какие они еще бывают, Жуковы? Одни – те самые, а другие – не те самые? Так который же ты?
Жуков решил, что прет издевается.
- «Детектив на завтрак», скажешь, не читал? Ни одной книги?
- Не, я русской грамоте не обучен. Петр Иосифович знает, он и закон учил, и науку постигает. Но ворьё. Вору завсегда ученым полезно быть.
- Так ты, выходит, книг никаких не читал, одними жизненными уроками питаешься, которые ремнем по жопе?
- Почему ж, читал. Я по-бурятски читал, латынь знаю, французский, сейчас голландский учу. До русского не дошел пока. Но планирую.
- Ну, Ираклич, я понимаю, ты существо просветленное, живешь не первый раз…
- Так будь я существом просветленным, ни за что бы жить не стал, тем более здесь!
- Ты не перебивай, я к тому и подбираюсь. Нафига ты в России живешь, если изучение русской письменности у тебя в планах на последнем месте?
- Не я решал, - грустно сказал Петр. – Думаешь, вот она, - он ткнул пальцем в сторону любопытной козьей морды, - сама решила, что будет жить на другом континенте, вдали от родной Нубии, на вершине заснеженной горы?
Что-то шевельнулось в глазах Астарты. Жуков подумал, что прет недооценивает характера и истинных намерений своей лохматой компаньонки.
- В общем, если тебе по линии письменной речи надо, то ступай к Петру Ильичу. Он эту науку деткам преподает.
- Ты ж говорил – Петр Иосифович!
- Не, Иосифович – он, конечно, грамотен, но прикладник. Ему письменная речь как инструмент. Ты потом и к нему загляни, если тут расследуешь чего-такое. Он к миру дольнему ближе всего, потому карма такая, чтобы привязанность к общественному договору избывать, который не со стороны общества, а со стороны тебя самого. Но коли твои, говоришь, манифестации ажно в книжках прописаны – то лучше Петра Ильича тебе никто не поможет. Вон, видишь красную крышу? – мотнул прет головой в сторону окна.  – Не перепутаешь, во всей округе такой ерунды больше ни у кого нет.
И сразу, без перехода:
- Жрать хочешь? У меня вчерашняя каша в шубу завернута, еще не совсем остыла.

От каши Жуков отказался, но не лишил себя удовольствия попросить еще стакан кваса. Заодно и пузырек волчицынский занюхал, мало ли чего. Квас – он по сути тоже пиво, только слабое совсем, и не горькое. Запил квасом две таблетки анальгина, поблагодарил хозяина и стеснительную хозяйку за спасение от морозной смерти, надел куртку, навьючил на себя карабин, стыдливо задвинул пустую бутылку в тень от ящика, а банка с медом как будто сама запрыгнула ему обратно в карман.

***
Жуков вышел из темных сеней на свет божий и сразу узнал вчерашний день. Яркое солнце не по-декабрьски жарко лизало его щеку. Снег сиял и слепил. Такой снег окружал могилу Марьи Сидоровны, пока не затоптали его грязными ботинками, а неожиданная оттепель не добавила повсюду желтоватых луж. Как и кладбище, деревня располагалась на холме, где-то внизу прятался в лесах Благодарск, лишь несколько крыш да водонапорная башня торчали из всесезонной хвойной зелени. Непохоже было, что местные обитатели активно пользовались автотранспортом: расчищен был только кусок дороги у главных ворот, а дальше от дома к дому тянулись лишь узенькие тропки, протоптанные немногочисленными обитателями. Эти тропинки шли там, где угадывалась скрытая под снегом дорога, а чуть поодаль, ближе к канаве и спящей живой изгороди, извивались цепочки крохотных следов, наверное, кошачьих. Заснеженные огороды пересекали смелые птичьи росчерки и запятые мышиных вылазок. Возле дома с красной крышей происходило какое-то беспокоящее движение.

Красная крыша была сделана из самой настоящей глиняной черепицы. По терракотовым черепкам носилась туда-сюда взбешенная белка. Время от времени она останавливалась, била хвостом по крыше и бросала уничтожающие взгляды на суетящегося внизу скрюченного человечка, который тянул к ней руки и что-то еле слышно бормотал. Белка не принимала его объяснений, дергала мордочкой и вновь принималась яростно скакать взад-вперед, не забывая поглядывать вниз. А человечек качал головой и прижимал ладонь к сердцу. Жуков подошел поближе.

Человечек неловко повернулся к нему и сказал:
- Она, бывает, и по грядкам так скачет. Что успел посадить – всё на выброс. Ну, не очень-то и важно, огородник с меня, прости матушка Гуаньинь, неважнецкий. Растений, конечно, жалко, они не виноваты. А вот когда так по черепице гонки устраивает – крыша в дождь подтекать начинает. Совсем нехорошо.
- Чего она так бесится? – спросил Жуков. – Дурная совсем?
- Арахис, - вздохнул человечек. – Я куплю фундука, и семечек куплю, честно, прямо сегодня вниз схожу. Но вчера непогода была, а всё как назло кончилось. Я ж не знал, что она арахис так ненавидит.
Белка, похоже, узнала ненавистное слово, остановилась, сипло свистнула на нас, подпрыгнула на месте и всеми четырьмя лапками саданула по черепице, раздался скрежет.
- Аделаида, пожалуйста! В дождь будет плохо всем, не только мне! А если я полезу чинить крышу, сорвусь, упаду и сломаю себе шею, ты подумала, что будет с тобой? Не будем говорить обо мне, но подумай о себе. Представляешь, что случится с твоей кармой? Это еще несколько тысяч лет страданий из-за дурацкого потакания низменным инстинктам. Нет, пожалуйста, не рассказывай мне возмутительных сказок о том, что животные не страдают. Это придумало совершенно пустое глупое существо, ослепленное убогим антропоцентризмом. Господин Гаутама просто не мог такого сказать, это противоречит самой сути его учения.
Белка прыгнула на флюгер, пошатала неподвижную розу ветров у основания и зашипела.
- Аделаида, я одеваюсь и иду в магазин. У меня есть альпеншток. Полчаса. Ну, от силы сорок минут. Не мучь меня, умоляю.

Жуков внезапно ощутил то, что религиозные люди называют «осознанием божественного замысла»: совпали время, место, возможное действие и он сам. Весь мир стал детерминированным, как представлял его Лавров, и ему, Жукову, ничего не оставалось, кроме как достать из кармана куртки початую банку меда и открыть ее.
Аделаида замерла, вцепившись передними лапками в металлическую букву «W». Ноздри задергались, в бусинках глаз полыхнуло солнце, и она прыгнула, в полете поджала под себя хвост, мягко ударилась о скат крыши, заскользила по нему, у самого дождевого желоба сгруппировалась, снова прыгнула, перекувырнулась в полете и приземлилась перед Жуковым на выставленные в стороны лапы, как спускаемый аппарат с космического корабля. Взгляд был настолько красноречив, что Жуков осторожно поставил открытую банку на траву и сделал шаг назад. Он ожидал, что белка сунет в банку мордочку, однако рыжая тварь поднялась на задние лапы, передними прижала к груди банку и шустро поковыляла к просвету в досках у крыльца. Несколько секунд – и только покачивающиеся на грядке перед крыльцом тюльпаны помнили, что здесь кто-то прошел.

- Ну, всё, теперь до завтра не вылезет, - облегченно вздохнул дядька. – Милейшее существо, но капризна как балованная девчонка. Благодаря Вам, уважаемый незнакомец, я избавлен от необходимости ползти вниз, а потом вверх по таящей обледенелой горе. Низкий Вам поклон!
- Меня зовут Жуков, - сказал Жуков. Не увидев понимания в глазах собеседника, добавил: - Михаил Васильевич Жуков.
- Очень приятно, Михаил Васильевич. Меня зовут Петр Ильич. Будем, так сказать, знакомы!
- По фамилии, и на «ты», - произнес Жуков уже по привычке. – Очень не люблю, когда на «Вы».
И скорчил зверскую рожу. Хотя в душе понимал, что на хозяина бешеной белки зверские рожи действуют не особо сильно.
- Петр Ильич, скажи мне честно и прямо: ты «Детектив на завтрак» читал?
- А, этот культовый литературный цикл! Удивительное культурное явление современности: средних, скажем честно, художественных достоинств произведения вызывают сильнейший эмоциональный отклик у совершенно разных читателей. Прямо какая-то, не побоюсь этого слова, секта образовалась! Нет, не читал. Я уже полсотни лет ничего нового не читаю – просто некогда. Учитель – это даже не профессия, это призвание, судьба, карма, наконец. Ни на что больше не остается времени, честное слово.

***
Они сидели на скамейке в палисаднике Петра Ильича в тени большущего куста жасмина. Перед ними стоял жбан холодного березового сока и две глиняные кружки. Теперь, в сидячем положении, Жуков отчетливо видел, чем необычна показалась ему фигура хозяина. Петр Ильич был горбат. Вкупе с длинной и тонкой, как у всех претов, шеей, с поросшей старческим пухом головой, он до чертиков напоминал голодного грифа. Но лицо, на котором дружелюбно улыбались даже уши, несколько сглаживало это впечатление.

- Вот ты, Жуков, сыщик, работаешь с преступниками. Ты же не будешь спорить, что преступления, связанные с насилием, совершают в основном очень молодые люди. Гормонов море, навыки самоконтроля минимальные, допустимые нормы социальной стратификации еще не выучены. По сути, преступник – это брак, неспособный к адаптации генетический мусор. Все они должны уничтожаться в юности посредством друг друга, а также при участии правоохранительных органов.
Жуков глядел на жасминовые лепестки под своими ногами и думал о том, что все, с кем сводила его работа, и стар и млад, и мальчики и девочки – все как один обожали насилие. Просто у молодежи лучше получается. Да и в милицию попадаются они чаще.
- Но этот генетический мусор очень любят девочки! Милые юные девочки на пике своей фертильности. И до того, как Вася Первый На Районе испустит дух на ноже Коли Из Тарасовки, он обычно успевает раскидать ДНК по всей округе, как жаба свою ядовитую икру. Кто из девочек поумнее – сбегает на чистку да забудет этот романтический эпизод как страшный сон. А которые попроще да поупёртей – те пойдут рожать. Самые что ни на есть дурные гены сохранятся, дополнят друг друга и продолжатся. Кто в этом виноват? Любовь!
Петр Ильич сделал непонятный жест и пошевелил пальцами, выговаривая это слово.
- Любовь – она всегда против природы. Нарушение логики. Фига в морду вселенской благопристойности. Какая, все-таки, прелесть!

Жуков решил вмешаться:
- Слушай, если, ты говоришь, любовь против природы, значит, получается, пидорасы, у которых любовь наоборот, они дважды против природы, и в два раза вреднее, чем обычный генетический мусор?
Петр Ильич выпучил глаза и молча уставился на Жукова.
- Ладно, - сказал Жуков, - пусть не в два раза, это я загнул. Всё равно вредные твари. Но разобщены, и потому не так опасны. А вот теперь представь, что из глубин Ада поднимается в окрестностях Благодарска некий мегапидарас. Он ангельски прекрасен и смертельно опасен. К нему тянутся не только пидарасы, а вообще все извращенцы, какие есть. Развратницы, скажем. Оборотни, перекидывающиеся из неживого в живое. Преты, подсевшие на вторую производную от энтропии.
Петр Ильич глядел на Жукова теперь практически с жалостью:
- Жуков, друг мой, Петр Савельевич, на которого ты так художественно намекнул, нормальнее нас всех. Вернее, он точно такой же нормальный, как и все мы. Просто его Потребность самая честная, без лицемерия. Он сидит на градиенте. На градиенте чего угодно – вообще чего угодно.

Тень листвы не спасала от полуденного зноя – жарок был сам воздух. Какой-то упрямый лучик, пробившийся сквозь жасмин, как ни прячься, находил несчастный жуковский висок и сверлил его мерзкой пульсирующей болью.

- Я слышу мерзкие, но ужасно знакомые слова злого наговора на Петра Савельевича. Нехорошо так говорить, но Петр Аркадьевич – скверное существо. Хотя мед у него отличный, конечно. Назвать Петра Савельевича извращенцем, надо же! На себя бы посмотрел, стыдоба-то какая. На невосполнимом ресурсе сидит! Жуков, если я у какого существа любви откушаю, завтра на этом месте любви в два раза больше вырастет. А если скушать у существа удачу – оно умрёт. Не прямо сейчас, но непременно и бесповоротно. Даже если оно вечное. Петр Алексеевич и то честнее – сразу жизнь забирает. А этот тянет по кусочку годами.  И из скольких существ тянет сразу! Как паук сидит в центре паутины, и тянутся нити во все стороны и во все времена. Он, я полагаю, и мед свой из пауков доит, от того про этот мед странные вещи рассказывают.
- И что рассказывают? – поинтересовался Жуков.
- Всякое, - сухо ответил Петр Ильич.

Жуков решил зайти с другого бока:
- А ты, значит, ешь любовь?
- Конечно, как ее не есть. Она очень вкусная.
- И насытится не можешь?
- Как вообще можно насытиться любовью?
- Ну, ладно. Зачем тогда чужую ешь? Мог бы свою завести. Или Будда не велит?
- Будда-то как раз велит. Только это и велит. Но свою любовь не съешь. Так устроено.
Петр Ильич грустно вздохнул, покачал головой и хмыкнул:
- Чужую любовь, в общем-то, тоже кушать не рекомендуется. Крайне плохая карма. Но если очень хочется... Мы тут все с плохой кармой. Ты ведь алкоголик, верно?
- А ты, что, нарколог?
- Кто я такой, чтобы осуждать. Просто подбираю понятную метафору. Если резко завязать – может случиться delirium tremens, в просторечии – «белая горячка», и будет гораздо хуже, чем если не завязывать вообще. Поэтому завязывать следует осторожно, плавно, под контролем специалистов. Вот так мы тут и сидим на контролируемом дозняке.
- А что за специалисты вас контролируют?
- Увидишь. Или не увидишь. Я твою карму читать не уполномочен. У тебя свой куратор есть. А у меня – своя белочка.
- С ней, кстати, от меда ничего не случится? – забеспокоился Жуков. – Как раз у этого вашего пасечника брал. Сам жрал, вроде, ничего.
- Ты про пауков? – хихикнул Петр Ильич и задвигал своими тощими увядшими плечами. – Это тоже метафора, не принимай близко к сердцу. Кстати, по поводу сердца. Мне, как ты понимаешь, категорически запрещено отъедать что-либо у представителей правоохранительных органов. С утра как раз пришел факс, что у тебя официальный контракт с МВД. Хочу предложить тебе другого рода развлечение. Да и себе, что греха таить. Расскажу тебе про всю любовь, что у тебя есть. Я ее вижу прекрасно, как пирожные в кондитерском магазине. Будь уверен, не лизну, пальцем не трону. Расскажу словами, что вижу.

Жуков напрягся. Классический прием взлома личных границ. У цыган эта технология на подкорке крестиком вышита. Ладно, играем по твоим правилам, растлитель юношества.
- Ну, покажи мне фокус.
Петр Ильич вытащил из нагрудного кармана самое настоящее пенсне на шнурке от ботинок, нацепил на нос и уставился Жукову куда-то в подбородок, на котором уже лезла темная щетина. Потом поднял взгляд поверх очков:
- Существо, между тобой и которым больше всего любви, мертво. Совсем недалеко обрывается линия. Понимаю твоё горе. Но открою тайну: любовь мертвых неисчерпаема. В отличие от живых, они больше никогда не умрут, не бросят, не предадут.  Это самое бесценное богатство во Вселенной. Любовь расцениваю как родственную, прямая линия, вторая ступень. Дед, бабка?
- Бабка, - мрачно ответил Жуков.
- Сочувствую и сострадаю, - Петр Ильич смиренно сложил перед собой ладони. – Хочу надеяться вместе с тобой, что теперь она свободна. Есть еще одна мертвая любовь, искренняя, но маленькая. Обрыв 5 лет назад. Любовь расцениваю как межвидовую иерархическую. Кошка, собака?
- Кот, - еще мрачнее сказал Жуков.
- Любовь живого существа, - продолжал фокусник в пенсне. – Баланс сильно смещен в сторону существа. Со стороны существа – 8 из 10, с твоей стороны – 4 из 10. Динамика яркая в узком диапазоне, тенденция к расширению диапазона отсутствует. Длительность – пожизненная. Любовь расцениваю как биологическую. Замужняя любовница?
- Угу, - сказал Жуков. Он подумал, что факс в потайной каморке Петра Ильича работал сегодня утром не покладая рук, принимая материалы его, Жукова, личного дела, а сам Петр Ильич долго не снимал пенсне и вникал в подробности жуковской биографии, заучивал важные факты, шевеля сероватыми губами.
- Еще одно живое существо. Связь важная, но неглубокая, тенденция к разрыву в среднесрочной перспективе. Баланс смещен в сторону тебя, у тебя 5 из 10, у него 3 из 10. Любовь расцениваю как родственную, прямая линия, первая ступень. Начало – 5 лет назад. Ребенок?
Жуков просто кивнул.
- Вот, как будто, и всё. Больше никакой любви у тебя нет. Хороший, кстати, набор, не каждый может и таким похвастаться.

- Стоп, - сказал Жуков, который еще в детстве догадался, что родителям он до фонаря, неизбежное жизненное обременение. – У меня вообще-то двое детей. Как ваше начальство это упустило?
Прет пожал плечами:
- Я не вижу второй родственной любви по нисходящей линии. Причем тут начальство?
- При том, что я ее, блин, ощущаю! Значит, ты – обычный шарлатан, устроил мне спектакль, а факты тебе сообщило начальство. По факсу.
Петр Ильич вздохнул:
- Можешь мне не верить, бога ради. Мне от тебя ничего не надо, это ты как раз ходишь тут, что-то вынюхиваешь о нашем дорогом товарище, который то ли попал в беду, то ли достиг Освобождения. Просто подумай об одном факте. Ты же сюда попал ленинской тропой?

Жуков кивнул. Сейчас эта темная личность полностью подтвердила свою аффилированность с правоохранительными органами – откуда ему в противном случае знать жуковский маршрут.

- Ты, наверное, заметил, что в момент перемещения оказываешься невесть где, но получается, вроде ты сам туда пришел или приехал. Либо машина твоя рядом стоит, если ты автолюбитель. Или следы свои видишь. Или вокруг люди, которые продолжают с тобой диалог, начатый неведомо когда. Так было?
- Следы, - сказал Жуков. – Как будто я пришел откуда-то.
- Потому что это не ты теперь, - пояснил Петр Ильич. – То есть, конечно, один из вариантов тебя, но с другой линии. Его жизнь выстраивается таким образом, чтобы в нужный тебе момент тело физически оказалось в нужном тебе месте. Потом – оп-па! И ты уже внутри его тела. Со своей старой памятью, конечно. Но местный Жуков, телом которого ты теперь владеешь, мог иметь немного другую историю. В соседних линия различия обычно незначительны, но иногда случаются сюрпризы, и неприятные – в том числе.
- А куда делся тот Жуков, который владел этим телом раньше? – спросил Жуков?
- Не знаю, - ответил прет. – Он покинул эту линию. Я могу видеть историю тех, кто здесь есть, а тех, кого нет – как же их посмотреть? Может, его и не было никогда. Если ты тут задержишься подольше, то сможешь изменить прошлое местного Жукова под свой вкус. Мудрое существо сказало: как захочешь – так и было. Но ты, я вижу, пойдешь дальше. Помни, что каждый ленинский прыжок – это маленькая смерть. Даже две. Один Жуков умирает там, другой – здесь.

Жуков поднялся со скамейки:
- Впечатлен полетом твоей фантазии. Не смею более задерживать. Лёхе привет.
Петр Ильич не стал вставать, глянул на Жукова, склоня голову на бок:
- С тобой Петр Алексеевич очень хотел побеседовать. Интересен ты ему.
- Раз интересен, значит, знает, где меня найти.
- Вот уж в чем не сомневаюсь, - усмехнулся Петр Ильич, и усмешка его была совсем недоброй. Вряд ли такую усмешку видали его ученики, даже самые нерадивые. А тот, кто видал – никому об этом не расскажет.

У калитки Жуков обернулся. Как стервятник, восседал Петр Ильич, а в тощем животе упыря клубилась любовь, настриженная у всех, кто встречался на его пути. Была эта любовь так светла, так горяча, что ни одна снежинка не долетала до красной черепичной крыши, не шевелили порывы морозного ветра занавесок в открытом настежь окне, всегда во дворе Петра Ильича сияло июньское солнце, и никогда не отцветал жасмин. Жуков поставил в снег карабин с рюкзаком и натянул свою отличную непромокаемую куртку из «Военторга», обратно навьючился и вышел на декабрьскую улицу.

***
Солнце ярко светило и тут, ослепительно сияли сугробы. Жуков порадовался, что штаны почти уже высохли, и влажная ткань теперь не примерзнет к коже. В оттепель особо остро ощущаешь, как легко обморозиться, если сначала искупался в луже, а потом постоял на ветерке. Когда Жуков подходил к дому Петра Ильича, он перелез высокий сугроб поперек улицы, последний рубеж, до которого доходил трактор, чистивший дороги. Теперь преграда выглядела непреодолимой. Глубокие следы посреди сугроба прямо на глазах заполнялись талой водой. Гарантированно мокрые ноги, а где теперь сушиться – непонятно. Мысль о том, чтобы вернуться в вечное лето заслуженного учителя города Благодарска, казалась невыносимой. Тогда Жуков потопал вниз под горку по тропе, идущей в фарватере заснеженной дороги, пока не уткнулся даже не в запертые ворота, а просто в забор.

Мощные бетонные четырехгранные столбы, а между ними несерьезная сетка рабица. Но поверху тянулись два ряда ржавой колючей проволоки, а в полуметре от забора параллельно нему шла широкая и глубокая канава, больше напоминающая ров, заполненный водой. Подтаявший лед на поверхности не выдержал бы и веса собаки. Жуков горестно вздохнул и уже собрался идти обратно, как на тропинку перед ним невесть откуда вышла рысь и остановилась шагах в десяти.

Она не то чтобы не боялась Жукова, такого вообще не было, зато Жуков сразу понял, что бояться следует именно ему. Дальше все происходило без его осознанного участия. Лесная кошка сделала два шага вперед, на начале первого шага плечо сбросило в снег бесполезный зачехленный карабин, к концу второго шага правая рука выхватила из кармана пистолет, а левая потянулась к затвору. Рысь остановилась, а справа за ухо Жукову ткнулось что-то холодное и твердое.

- Резких движений не делай. Ба-бах, и твои мозги украсят ветви березы. Джон Мозес Браунинг был параноиком. Для этой маленькой игрушки он придумал целых три предохранителя. Но ты пошел дальше великого конструктора – носишь супернадежный пистолет без патрона в патроннике. Зачем тогда вообще брать с собой ствол? Он тяжелый, да еще и выстрелить может, не дай бог. Давай, медленно клади его обратно в карман, от греха.
Жуков очень неспешно убрал оружие.
- Алевтину опасаться не стоит, она никого не тронет, пока я не скажу. Опасаться надо меня. Пойдем. Плавно, неторопливо. Руки держи, чтобы их было видно. Ружье твое захватит Алевтина, не волнуйся. И головой пока не крути, успеешь еще на нас с кисой насмотреться. А вокруг ничего интересного нет, снег да птичий помет под кустами. Давай, пойдем под крышу.

Нечто твердое возле уха слегка подтолкнуло Жукова в требуемом направлении. Дом под означенной крышей стоял совсем рядом и напоминал декорацию на новогоднем представлении: бревенчатый фасад, посередине дверь, слева и справа два одинаковых окошка, закрытых резными ставнями. Ненатуральность была настолько нарочитой, что Жуков не удивился, обнаружив за дверью длинный жестяной ангар без всяких признаков окон, освещенный лампами дневного света, свисающими со стропил. Висели шкуры на распялках: лисы, волки, енот. Разделочный стол, обитый нержавейкой, рядом пень с воткнутым тесаком. Стеллажик с блестящими инструментами. Ряд огромных двустворчатых холодильников. Пол земляной, там, где нужно ходить, лежали деревянные поддоны. В конце ангара виднелась еще одна дверь. И запах… Одним словом, скверно там пахло. Совсем нехорошо.

Жукова усадили на деревянный стул возле холодильника. Рысь Алевтина уронила чехол с карабином, который держала в зубах, возле входа, а сама запрыгнула на среднюю полку другого стеллажа, загруженного листами гипсокартона, и все продолжение разговора не спускала с Жукова немигающих желтых глаз. А напротив Жукова уселся на такой же стул невзрачный блондин с чуть азиатским разрезом глаз. Вначале Жуков удивился несвойственной для местных обитателей толщиной шеи, но когда тот откинул капюшон, стал виден усиленный ортопедический воротник, поддерживающий голову на тонком, с детское запястье толщиной, стебельке. На колени себе он положил короткую двустволку.

- Отличная палка на местную ходячую дичь, - погладил блондин цевьё. – Что на четырех ногах, что на двух. Но лучше поговорим о тебе. Кто ты вообще такой? На тебе пять жмуров висит. Выправка не военная – значит, не горячая точка. Будь ты ментом, в этом возрасте уже в министерстве бы сидел, с такой-то биографией, или раньше бы уволили, на втором-третьем. На урку тоже не похож. Маньяк, что ли? Колись, где столько людишек настрелял?
- Частный детектив, - ответил Жуков. Он уже ничему не удивлялся, но привык к местному термину «существо», и слово «людишки» обидно царапнуло слух. – Документы во внутреннем кармане.
- Документы мне ни к чему, поверю на слово. Видишь, какие у нас с тобой доверительные отношения. Меня Петр Алексеевич зовут. Обожаю забирать Жизнь. Меня раньше тоже много убивали, надо закрывать долги.
- Я Жуков. По фамилии. Ты из династии военных, что ли?
- Из династии ручейников. Почти 150 тысяч раз подряд рождался ручейником. Знаешь, сколько раз удалось дожить до имаго? Двенадцать, Жуков, я не шучу! Личинкой, конечно, жить интереснее. Что там имаго, недельку полетал да яйца отложил, даже не пожрешь толком, потому что нечем. Но хотя бы ощущаешь отблеск смысла бытия. А личинку рыбу жрут, птицы жрут, люди, сволочи, вытаскивают из домика и на рыболовный крючок насаживают. Представляешь, вообще, какая это боль? Мы никому зла не делаем, питаемся по сути мусором. А потом вдруг раз – и по общему милосердию взяли меня в люди. Вот я там отыгрался-то!
Бывший ручейник мечтательно улыбнулся.
- Было весело, но довольно недолго. Оттуда сразу загремел в преты, баланс выправлять. Убивать мне позволено: а)из милосердия, б)для избавления от страданий, в)для спасения существования и г)во славу Победоносного. Пока со всеми этими ограничениями не заберу столько же душ, сколько раз меня изничтожили – сидеть мне на этой горе и не чирикать. Интересные правила придумали, правда?

Жуков глядел на кровавые разводы, покрывающие плохо замытый металлический стол. Рысь положила морду на лапы и не мигала, только слегка поводила ушами.

- У нас тут своего дацана нет, кто его будет строить на семь-то рыл. Да и не в каждый дацан меня впустят, я ж бонпо. Поэтому духовное утешение имею только во время инструктажей, когда мотаюсь по разнарядке на тшедах голодного духа отрабатывать. На той неделе передали предсказание, мол, придет муж о пяти человечьих кровях на руке, для тебя он будет только по пункту «в» - спасение существования, и то в самом крайнем случае. То есть, если предсказанный – это ты, а на то весьма похоже, убить я тебя могу только если ты первый начнешь. Из этого следует, что когда ты в Алевтину целился, я мог смело тебя валить, все было бы законно, и карму бы я себе не испортил. Считай, проявил по отношению к тебе добрую волю. Цени.
- Ценю, - кивнул Жуков. – Тебя, когда тот раз в люди взяли, случайно не в шерифы на Диком Западе определили? Стиль такой интересный.
- Не, - рассмеялся прет, - это я, наверное, у станционных нахватался. Они совсем поехавшие, два раза в неделю собираются и крутят по видаку какой-нибудь классический вестерн. Это им как в церковь сходить. Сам-то я больше другой стиль люблю. Типа как у Микки Спилейна. Короче, тебе нафиг не надо знать, кем я в людях был. А мы ведь начинали говорить именно про тебя. Знаешь, ты какой-то странный!
- И что же тебя беспокоит? – спросил Жуков. Оба этих ненормальных не спускали с него глаз. Он был все время от них на расстоянии хорошего прыжка или одного движения указательным пальцем. Но не пытался никого убить, и это его спасало. Здесь все соблюдали законы, пусть и очень странные.
- Вот, смотри. Говоришь, частный детектив. Я сам вижу, что ты человек опытный, без жестокости, но и без сожаления. Почему патрона в стволе не было, объясни мне? Это даже не глупость, это дичь. Карабин тоже не заряжен?
- В магазине патроны, в стволе – нет.
- То есть, не заряжен. Это как кирпич с собой таскать: тяжелая неудобная штука, которой можно кому-нибудь дать в лоб – и будет дырка. Добро бы гражданский дебил, который носит ствол «для самообороны», а «сам» и крысы в жизни не пристрелил. Но ты же знаешь, зачем эти штуки сделаны.
- Наверное, я сейчас открою тебе военную тайну, за которую меня когда-нибудь расстреляют, - сказал Жуков. – В законе об оружии очень четко написано, что транспортировать огнестрельное оружие можно только разряженным.
- Так ты его, значит, транспортируешь?
- Вот именно.
- А куда и зачем?
- Ты совсем темный?
- Довольно глупо хамить человеку, у которого два картечных патрона в стволах и ручная рысь.
- Это не хамство, а констатация факта. Ты в курсе, что у нас тут государство, а в государстве есть законы? Их соблюдать надо, даже если живешь в Сибири среди тайги. А ты не в Сибири, до столицы за полтора часа добраться можно, коли не инвалид.
- Не Сибирь, согласен. Но тайга тут самая натуральная. Когда выйдешь отсюда – погляди с горы во все стороны. Ни хрена ты не увидишь, кроме леса. Если залезть на вышку – моря еще увидишь краешек. Да, я в курсе, что тут обычное полицейское государство. Но зачем ТЫ соблюдаешь все эти дурацкие правила «транспортировки», отказывая себе в нормальном пользовании предметом, который может спасти тебе жизнь?

Говоря последнюю фразу, Петр Алексеевич приподнял правую руку, демонстрируя свою двустволку. В этот момент он, разумеется, оторвал палец от спускового крючка. Обе руки Жукова подскочили вверх, в лоб прету уставился пистолет, невесть откуда взявшийся в правой руке, а левая рванула затвор, как ураган рвет жестяную крышу сарая. Сарай устоял, столетний бельгийский браунинг сработал как швейцарские часы, патрон встал на свое место в патроннике, ударник был взведен.

Прет не шелохнулся, рука неподвижно застыла в воздухе. Рысь зашипела и подобралась. Неощутимым движением ствол моментально повернулся к ней. Шипение сорвалось на сиплый писк. Ствол вернулся к изначальному направлению в лоб Петру Алексеевичу, потом опять на рысь, и снова на прета. Жуков сделал паузу, поднял ствол к потолку, отщелкнул магазин, передернул затвор, поймал в воздухе вылетевший патрон, всунул обратно в магазин, дослал магазин, щелкнул предохранителем и убрал пистолет обратно в карман.

Рысь фыркнула. Петр Алексеевич оторвал и вторую руку от ружья и трижды беззвучно сдвинул ладони.
- Ай, молодец, просто фокусник! Долго тренировался?
Жуков оставил вопрос без ответа.
- Главное, скажи, - продолжал Петр Алексеевич, - на самом деле ты ведь не собирался убивать нас с Алевтиной? Правда?
Алевтина посмотрела на Жукова с ожиданием и даже облизнулась.
Жуков помотал головой. Прет демонстративно облегченно вздохнул:
- Ну, тогда живи дальше. Мы порядок чтим.
- Вот и я чту, - ответил Жуков. - И не ношу патрон в стволе, если это запрещено.
- И готов при случае заплатить жизнью за соблюдение общественного договора, который даже не ты заключал?
- Вы тут на своей горе совсем одичали и охренели, - возмущенно произнес Жуков. - Сами не лучше зверья.
Петр Алексеевич и Алевтина расхохотались в голос. И если Петр Алексеевич смеялся звонко и заливисто, то Алевтина ухала по-совиному, перемежая эти звуки каким-то чириканьем на вдохе.
- Ай, затейник! - сказал прет, успокоившись. - Не только руками владеет, но и языком. Так зачем пожаловал к нам, таинственный гость?
- Это ты Савельича завалил? - прямо спросил Жуков.

Петр Алексеевич сник и как-то погас.
- Ты по этому делу, значит. Вот, почему тебе охранную грамоту дали. Не знал, что они пойдут таким путем. Что ж, Жуков. Петра Савельевича я пальцем не трогал. Я его очень уважал и не имел с ним каких-то конфликтов и противоречий. Куда он делся, я не знаю. Надеюсь, туда, куда мы все стремимся. Но подозреваю, что готовится какая-то беда.
- Готовится? Не произошла, но готовится?
- Произошла. И готовится.
- Что это значит?
- Хочешь добрый совет, который ни хрена тебе не будет стоить? Соскакивай с этого проекта, пока не поздно. Это затеяли Высшие Сила, а их затеи часто плохо заканчиваются для участников. Я практически вижу в финале кучу трупов и тебя в качестве козла отпущения.
Алевтина одобрительно закивала.

Петр Алексеевич встал, закинул двустволку за спину.
- Бери свой карабин, все равно это охотничий инструмент, а не боевое оружие. Если не умеешь пользоваться инструментом – никакой ты не охотник, а разновидность добычи. Видишь там дверь? За ней лестница, а дальше сам поймешь. У меня к тебе вопросов больше нет, а у Петра Иосифовича могут быть, откуда мне знать. Рад знакомству, желаю успехов во всех твоих начинаниях.

Когда Жуков уже подходил к двери, прет окликнул его:
- Хочу, чтобы ты знал. Да, я действительно вижу, сколько мертвецов у каждого на совести, хоть ты мне и не веришь. Так вот, из твоих пяти двое помечены к удалению.
- Чего? – обалдело оглянулся на него Жуков.
- Как лесник помечает деревья, которые надо срубить. Пометил сейчас – а срубит потом.
- И кто у нас лесник?
- Это тебе виднее. Не смею более задерживать.

***
За дверью, действительно, была лестница. Ступеньки, сваренные из профлиста, шли вверх внутри тесноватой наклонной трубы. Можно было пройти, слегка склонив голову и упираясь руками в стены за неимением перил. На высоте примерно второго этажа начиналась новая труба, широкая и горизонтальная. Диаметром она походила на самолетный фюзеляж, как в самолете справа и слева были прорезаны маленькие овальные окошки. Сквозь окошки внутрь падали наклонные столбы солнечного света и текли потоки холодного воздуха. Наверняка недавно летел и снег, гонимый ветром, но трубу прогрело солнце, и вместо снега внизу плескалась вода, а стены покрывала неровная мокрая наледь. На условном полу лежали все те же деревянные поддоны, и Жуков не замочил ног, подойдя к окошку.

Фюзеляж, из которого глядел Жуков, висел воздушным коридором над деревней. Хорошо если в каждом пятом доме теплилась жизнь, виднелись протоптанные тропинки, поднимался дым из труб. Остальные зимовали, заваленные снегом почти до окон первых этажей. То ли брошенные, то ли хозяева решили провести зиму не здесь, а где-нибудь еще. Чтобы понять, куда идет галерея, следовало высунуть голову наружу, но окна были слишком узки для этого. Жуков еще немного полюбовался на дома и сады, утонувшие в позолоченном солнцем снегу, потом двинулся дальше. На выходе из трубы имелся такой же овальный вырез в полу, как на входе, и железные ступеньки вниз. Внизу незапертая дверь на улицу.

Снаружи дверь выглядела как чугунная калитка в каменной стене. По стене вились безлистые плети девичьего винограда, кое-где из-под снежных шапочек торчали его кисти с микроскопическими сморщенными ягодками. У порога краснел неожиданный и неуместный тюльпан. Жуков даже специально нагнулся и понюхал его. Пластмассовый, конечно. Хорошо утоптанная тропинка вела к весьма странному архитектурному сооружению. Правильнее всего было бы назвать это старинным словом «подворье». Куча строений теснилось во дворе, как будто строить их начали сотни лет назад и не прекратили по сей день, не снося старые постройки, а лишь чуть подправляя их и обязательно связывая с остальными хоть парой досок. Виднелась каменная кладка, темные старые кирпичи, черные некрашеные бревна, из-под земли торчал бетонный полуподвальный гараж, а вверх уходила каркасная башенка, обшитая вагонкой, с разноцветными стеклами в витражном окне. Все эти домики, сарайчики, корпуса и флигели стояли на черных базальтовых брусах, вырубленных из каменного монолита, наверное, еще троллями на исходе последнего ледникового периода. Из-под снега торчали рукоятки лопат и тачек, кирпичные укладки, небольшой бетонный миксер и горки гравия. У забора рогожкой был накрыт штабель обрезной доски, еще не успевшей потерять фабричный вид.

Дорожка от калитки круто повернула перед выступом фасада, который Жуков принял за крыльцо, и уверенно направилась к хоть и грубоватой, но сооруженной с намеком на чувство прекрасного беседке. Большую часть стен составляли окна в мелкий переплет, а двери не было вовсе, лишь миражом колеблющийся воздух в проеме давал понять, что работает тепловая завеса. Жуков смело прошел сквозь восходящий поток теплого воздуха и увидел заставленное старинной мебелью помещение. Под потолком висела большая плетеная клетка с маленькой желтой птичкой внутри, кажется, канарейкой. Посередине стоял круглый стол и два легких кресла, в одном из них сидело существо. Оно протянуло к Жукову руку ладонью вверх и вежливо произнесло:
- Документы, пожалуйста.

***
У существа имелись изящный орлиный профиль и очень темные глаза навыкате. Правый был заметно крупнее левого, и когда существо глядело на Жукова, тому казалось, что правый глаз находится ближе к нему, чем левый, а всё лицо существа развернуто к Жукову под углом и растянуто невидимой линзой в невозможную перспективу.

Документы Жукова были в полном порядке, и обитатель беседки был этому искренне рад. Возвращать документы он, впрочем, не слишком торопился. Положил на стол рядом со стопкой каких-то бумаг, прижал левой рукой. А правую руку опустил на бумаги и осторожно, на небольшую долю сантиметра, сдвинул их по направлению к Жукову.

- Обычно мы просим заполнить эту анкету всех посетителей вне зависимости от цели визита. Как говорят наши заокеанские братья, расширяем воронку продаж. По поводу Вас у меня имеются весьма обоснованные сомнения, поэтому ограничусь формальным вопросом: Михаил Васильевич, не хотите ли у нас навеки поселиться? Характер моих личных связей позволит это сделать быстро и безболезненно.
Жуков замотал головой.
- Я вижу Ваш ответ, но для протокола нужно сказать голосом, под запись.
- Что сказать?
- Обычную формулу, - сказал глазастый, вынимая из стопки третий листок сверху и протягивая его Жукову. - Я, такой-то и такой-то, выражаю свой информированный отказ от услуги коррекции кармы, предложенной мне неизвестным лицом на неизвестных мне условиях.

На листе, действительно, были напечатаны эти слова, только вместо «такой-то и такой-то» имелись подчеркнутые пустые места. Тут же появилась шариковая ручка, Жуков вписал свои ФИО, поставил подпись и зачитал всю идиотскую фразу целиком. Добавилось ощущение непоправимости происходящего.

- Теперь формальности соблюдены. Действительно, в тот момент, когда звучало это в высшей степени низкопробное предложение, я еще не представился, и на самом деле являлся для Вас «неизвестным лицом». Также, я не назвал условий оказания услуги. Пришла пора открыть Вам эти два секрета.
Искренняя улыбка расцвела на лице существа:
- Меня зовут Петр Иосифович, но зовите меня просто Петя. А я, если Вы, конечно, не против, буду звать Вас Мишей.
- Меня зовут Жуков, - мрачно сказал Жуков. – По фамилии.
Ему почему-то ужасно не хотелось, чтобы это существо звало его на «ты».
- Пожалуйста, как Вам будет комфортнее, - не возражал Петр Иосифович. – Я хочу, чтобы Вы, мой добрый друг Жуков, знали от чего сейчас отказались. Всякий посетитель, выразивший согласие на постоянное проживание в нашей общине, в течении недели после подписания договора умерщвляется довольно забавным, но весьма неприятным для существ способом. При этом проводится специальный ритуал, повышающий вероятность следующего воплощения в качестве голодного духа в данной пространственно-временной локализации. Но знаете, до какой величины повышается вероятность? 73%! 27% ошибочных забросов! Почти треть. Кем становятся эти несчастные – не знает и сам Победоносный. Кроме того, есть неудачная формулировка в тексте договора, благодаря которой сбоит модуль выбора локализации. Скажу честно: может забросить куда угодно. Строго говоря, мне без разницы, комиссия та же самая, но ведь дома стоят пустые, нетопленные. Птицы в них живут, звери мелкие. Разруха…

- Комиссия, значит? – спросил Жуков. – За это еще и платят?
- А как же иначе? – удивился прет. – Бесплатные услуги бывают только в государственных богадельнях, и не дай бог никому ими воспользоваться.
- Умерщвляет-то существ кто? – поинтересовался Жуков. – Этот партизан с кошкой, который у тебя в предбаннике сидит?
Петр Иосифович сморщился:
- Ну, что Вы! Он не справится, нужны специальные знания. И это брахманская должность, а он – ну, сами понимаете. Приглашаем из столицы. Расходы, но ничего не поделаешь. Жуков, эта судьба – не для Вас. Такое можно предложить мальчику без образования, но с амбициями в области духа. Или усталому пожилому труженику, сохранившему в глубине сердца детскую веру в чудеса. Это прекрасные светлые типажи, но, согласитесь, Вы – из другого теста. Вы зрелый муж, кшатрий по рождению и по личному выбору. Вы образованны, умны и в высшей степени разумны. За вашими приключениями с замиранием сердца наблюдают миллионы существ.  Накопления и пассивный доход позволяют прервать карьеру в любой момент без потерь в уровне комфорта. Казалось бы – чего еще желать?

Петр Иосифович весь подался вперед, хитро заблестел мелким глазом и без предупреждения перешел на «ты»:
- Задай себе вопрос, Жуков: всё это точно навсегда? Всё, что ты имеешь, может рассыпаться в прах в любой момент. Шальная пуля, недобросовестный клиент, изменения в законодательстве, хроническая болезнь. Но это еще полбеды: шок и депрессия не всегда убивают дух сразу, можно потратить весь оставшийся жизненный срок, доказывая неизвестно кому, что ты еще о-го-го, и не сгибаешься от таких мелочей. И только когда совсем закончатся силы, придется признать, что ты упустил даже последний милосердный подарок Судьбы – возможность начать жизнь заново.

Прет оперся локтями о стол, положил подбородок на сцепленные ладони, и его лицо стало еще ближе к Жукову. Из-за странной перспективы казалось, что длинные ресницы Петра Иосифовича почти касаются жуковской щеки.

- Залог победы – опережение. Предугадывая маневр врага, ты лишаешь его удар как минимум половины мощности. А уж заблаговременно выставленная защита… Я хочу предложить тебе, воин, совершенно новую уникальную услугу. Еще недавно о таком нельзя было даже мечтать, и дело не в технических возможностях, этот аспект мы контролируем полностью и достигли абсолютного совершенства. Всё упиралось в косность человеческой этики и несовершенство юридической базы. Теперь эти препоны ничтожны. Жуков, я предлагаю тебе подписку на гражданство!
Петр Иосифович сделал эффектную паузу, чтобы в голове Жукова запустился мыслительный процесс, и продолжал:
- Имей в виду, это предложение не от общины. Даже дацан Гунзэчойнэй тут ни при делах, при всем моем к нему уважении. Нет, гарантом сделки является благодарский муниципалитет, ни больше ни меньше. Итак, первое и самое важное: это предложение совершенно легально и законно.

Жуков глядел на прета и мелко кивал, как игрушечная собачка на приборной доске автомобиля.

- Будет непросто. Первый год - жесткая алкогольная дисциплина с персональным тренером. Адаптационный курс, история, обществознание, аспекты бытовой безопасности, физиотерапия и фармакология. Пока суть да дело -  подберем инициаторов. У тебя будет выбор из трех вариантов. На всё время адаптационного курса мы обеспечиваем комфортное жилье и доступ к специализированным продуктам питания.
- Что за инициаторы?
- Ты же понимаешь, человеческая природа активно сопротивляется переходу в Вечность. У вас другая конструкция, другой функционал, защита встроена на самом базовом уровне. Проще всего это делать через реинкарнацию, но там самый настоящий черный рынок, который никак не могут нормально поделить уже не первую тысячу лет. А что это означает для конечного потребителя? Очень высокая вероятность мошенничества. Кинут как лоха. И никаких гарантий, разве что молиться. Ты верующий?
Теперь Жуков не кивал, а мотал головой.
- Я так и подумал. Значит, только прагматизм! Подписку ты оформляешь сначала на адаптационный период. Каждое первое число месяца решаешь: продлевать еще на месяц или не стоит. Никто не будет заставлять тебя платить сразу за год, а потом мурыжить с возвратом денег, если вдруг передумаешь. Рост месячной абонентской платы в течении первого года не может превышать 10%, и о повышении тарифа тебя должны известить не позднее чем за месяц, чтобы было время принять взвешенное решение.
- А что за тарифы? – поинтересовался Жуков.
- Тарифы, Жуков, дифференцированные. На каждый вкус, на каждый кошелек. Я дам тебе брошюру, где расписаны наши стартовые пакеты. Для обеспеченного человека вроде тебя ничего пугающего ты там не обнаружишь.
- Ты все время говоришь про год, адаптационный курс… А потом?
- Потом ты становишься полноценным гражданином Благодарска. Для граждан у нас есть свои услуги, но пока об этом с тобой говорить рано.
- И какова процедура принятия гражданства? Договор кровью подписать?
- Договор ты подпишешь сейчас, шариковой ручкой. А характер процедуры будет зависеть от выбранного тобой способа инициации. Для человеческого существа одобрены три технологии безубойного метафизического переноса: боевой контакт с оборотнем, пищевой контакт с вампиром, половой контакт с суккубом/инкубом в зависимости от сексуальной ориентации. Всё, как ты видишь, завязано на жидкостях тела, так что «договор кровью» - это верная метафора. А дальше – новая жизнь. Совершенно новая, но законная, регламентированная, защищенная. И долгая, Жуков. Очень долгая. Если постараешься – вечная.
- Платить – тоже вечно? – спросил Жуков.
- Я же говорил, для граждан у нас – свои услуги, свои тарифы. Крайне, скажу тебе, выгодные, несмотря на фактическую монополию. Куча вариантов оплаты. Но с твоей кредитоспособностью проблем не возникнет, будь уверен.

- Петя, - сказал Жуков, - ответь мне, как одно существу может ответить другому, не соврав. Ты так активно меня вербуешь, потому что у вас вакансия образовалась?
Петр Иосифович удивленно посмотрел на него:
- Что ты имеешь в виду, говоря о вакансии?
- Я имею в виду исчезновение члена вашей общины Петра Савельевича. И исчезновение еще двух существ, раз уж у нас тут речь зашла о благодарском муниципалитете. Я сюда приехал не для того, чтобы меня грызли оборотни, пили вампиры и трахали суккубы. Я сыщик, понимаешь? Документы видел? Сыщик, от слова «искать».
- По моим сведениям, с Петром Савельевичем всё в полном порядке, и беспокоиться о нем не стоит.
- Не мог бы ты поделиться со мной этими сведениями?
- Не мог бы. Во-первых, у тебя нет допуска. Во-вторых, природа этих сведений такова, что в поисках они тебе ничем не помогут, увы.
- Что, никаких подсказок?
- Жуков, это не игра, а я не Кощей Бессмертный, спрятавший похищенную девицу в дупле на вершине горы. Собственно, я вообще никого и ничего не прячу. Просто знаю, что всё хорошо, и искать никого не нужно.
- У городских властей другое мнение на этот счет. Я уж не говорю про Высшие Силы.
- Ты, Жуков, пока еще не разобрался даже с собственной природой, что уж говорить про природу Высших Сил. А у городских властей кроме мнения могут иметься скрытые интересы.
- Ладно, Петя, - сказал Жуков. – Я всё понял. Всё-всё, честное пионерское. Дай мне брошюрку, изучу на досуге твое коммерческое предложение.
- Не удивляйся, когда придешь снова и увидишь, что условия изменились, и не в лучшую для тебя сторону. Такие сделки быстро протухают, - Петр Иосифович неведомо откуда вынул двухстраничный буклет, вложил туда жуковские документы и протянул Жукову.
- Я тут у вас удивляться совсем разучился. Как твою птичку зовут?
Прет поднял глаза к клетке:
- Ария. Не знаю, как и чем тебе поможет эта информация. Увлекаешься певчими птицами?
- Мой кот увлекался, - ответил Жуков и встал. – В предыдущем своем воплощении, по крайней мере.
- Дальше советую идти по запаху, - сказал прет. – А то заблудишься.
- Что за запах?
- Узнаешь. И ни с чем не перепутаешь.

За порогом беседки сразу нашлась тропинка, ведущая к настоящей калитке. За порогом дорожка вдруг обрывалась, как будто тот, кто ее протоптал, постоял у входа, передумал и вернулся обратно. Дальше во все стороны тянулась снежная целина. Черные пустые дома торчали из сугробов тут и там. В конце улочки поднимался столб дыма. Порывы ветра заваливали дым навстречу Жукову и доносили обрывки до его носа, обостренный похмельем обонятельный аппарат сыщика различил в обычной дровяной гари острые нотки спирта, оттененные ацетоновой сладостью. Ага, подумал Жуков, всё понятно, самое начало, пока еще головы идут. И побрел по направлению к закопченной жестяной трубе, которая торчала из крыши небольшого домика, еще сохранившего давние следы зеленой краски на стенах.

***
От дома отходила тропа в сторону проселочной дороги, тянувшейся за оградой. Те же бетонные столбы, только между ними топорщились некрашеные доски частокола, а канава была лишь слегка обозначена. В широкую щель в заборе и уходила эта тропинка, а рядом с ней шли две колеи то ли от лыж, то ли от санок. Похоже было, что здешний хозяин не жалует соседей и в гости к ним ходить не склонен. Ни одного дерева не росло на участке, лишь кусты с остатками несобранных ягод, да торчали из-под снега высохшие травяные метелки на длинных соломенных стеблях. От заваленного снегом крыльца шла цепочка следов к бесформенному сараю, у которого тоже имелась своя печная труба, слегка попыхивающая черным дымком.

Жуков постучал. Ответа не было, но изнутри доносился ритмичный скрежет, дополненный женским голосом, срывающимся с воя на звон. Кажется, это была какая-то музыка. Жуков постучал еще, подождал слегка и толкнул дверь. Та открылась сантиметров на пятнадцать и завязла, упершись нижним краем в неровный пол. Жуков приналёг плечом, пару раз сильно пихнул и, наконец, протиснулся на захламленную веранду. Сразу было видно, что хозяин не рассматривает это помещение в качестве жилого, по крайней мере - зимой. На полу лежали языки снега, наметенного в щели рассохшихся оконных рам, стояли перевернутые железные бочки, в потолке имелась дыра, украшенная сосульками, под ними стоял тазик, полный мутного льда. Слева от входа на двухконфорочной газовой плите помещалась закопченная скороварка, полупрозрачная трубка от предохранительного клапана тянулась к лежащему на тумбочке блестящему медному змеевику. Но эти понятные Жукову устройства были холодны и пахли аптечными травами, в то время как привлекший его еще на улице аромат доносился из-за другой двери, ведущей, видимо, в жилую часть халупы. Оттуда же звучала и тревожно-безнадежная музыка, которую легко было спутать с механическим шумом, заглушающим стоны страдающего существа. Жуков снова постучал.
- Заходи, только быстро, и дверь закрывай, чтобы техпроцесс не застудить, - донесся голос.

***
С порога шибануло запахом горячего спирта и жаром натопленной печки. Аромат был таким густым, что шагнувшего через порог Жукова повело, он оперся спиной о стенку и сполз вниз. Сидя на полу и борясь с головокружением, он смотрел на печь с вмурованным вместо плиты баком, из которого поднималась к потолку стальная ректификационная колонна.

- Ай, ну что ты будешь делать! - мимо протопали ноги в трепаных джинсах с большой кожаной заплатой в промежности, и дверь захлопнулась. Стало еще жарче, и Жуков закрыл глаза. Шаги удалились в комнату, что-то щелкнуло, и стало тихо.
- Это тебя теплом с мороза сморило, минут через 5 отпустит, - говорил голос. - Ружье ты бы лучше оставил на веранде, оно ж холодное, сейчас по нему конденсат потечет, замучаешься ржавчину обдирать.
- У него ствол хромированный, - гордо сказал Жуков.
- Пусть ствол хромированный, пусть патронник. А затвор? А ствольная коробка? Это ж не вода осядет, а спирт. Смазка - до свидания. Сначала задержки, потом раковины… Ты не бойся, если кто чужой появится - Айнура голос сразу подаст.
- А чего она голос не подала, когда я пришел?
- Ты же Жуков, сыщик из столицы?
- Ну, Жуков.
- Вот, тебя и ждем. Айнура не дура на кого не надо голос повышать.
- Умная у тебя псина.
- Не псина, а свинина. Хрюшенька моя.
- Да уж, блин, - только и сказал Жуков. – Надо же, свинья. Нормально. Про меня тебе кто доложил?
- Семен от Неждана весточку передал. Просил помочь.
Жуков решил пока не спрашивать, кто такой Семен. Хотя бы не Петр.
- А ты кто таков?
- Петр Евграфович. Зови Евразием - не обижусь.
Ага, подумал Жуков, Петры еще не кончились.
- Евразий, ты в курсе, где сейчас находится Петр Савельевич? – спросил он и открыл глаза. В крохотной прихожей, почти половину которой занимала печь, имелись еще и две двери, ведущие в следующие помещения. Одна из них была открыта, и стоял в проёме плотный мужик, ноги которого Жуков уже успел мельком увидеть и оценить. Невысокий, лысый, в красном свитере крупной вязки. Ворот почти до ушей. Поверх свитера черная кожаная жилетка. И не жарко ему!
- Полагаю, на пути к Освобождению, как и все мы. А сколько отсюда до него сейчас километров, лет и развилок – про то не ведаю, к сожалению. Тебе получше?

Жуков осторожно кивнул и начал подниматься на ноги. Голова задела обо что-то, и он глянул вверх. С гвоздиков, забитых в дощатый потолок, свисали бесчисленные нитки сушеных грибов. Евразий был ростом заметно ниже Жукова, и они его не беспокоили.

- Лучшее место для сушки, - поймал тот взгляд Жукова. – Идет постоянный взаимовыгодный обмен субстанциями. Грибы пьют спирт, спирт вдыхает грибные споры. И так много-много раз подряд. А вода испаряется и утягивается в дымоход. Никаких лишних операций.

Жуков зашел в комнату. Продавленный диван, потрепанная оттоманка, два окна, занавешенные вместо штор старыми клеенками. В углу под потолком большое зеркало в темной деревянной раме, слегка наклоненное вперед, как часто делают в деревенских домах, чтобы в зеркале отражалась вся комната. Похоже, амальгаму на него наносили еще вручную средневековые венецианские мастера, и не особо при этом старались – Жуков с трудом узнавал отразившиеся в кривоватом стекле предметы. В том же углу стоял стол, покрытый обрезком гобелена, на нем располагались несколько помидоров, открытая баночка плавленого сыра, хлеб, порезанный на полиэтиленовом пакете, прозрачная коробочка со слоеными пирожками. Также стояли электрический чайник и бутылка без этикетки с желтоватой жидкостью.

- С чем пирожки? – спросил Жуков.
- Картошка с грибами. Угощайся.
- Грибы оттуда? – Жуков мотнул головой в сторону прихожей.
- Для вкуса немного добавил, но в основном свежие. В оттепель фламмулина так и прёт, успевай срезать.
- Мне не нравится слово «фламмулина».
- А словосочетание «зимний опенок» нравится?
- Это уже лучше.
- Вот и кушай смело.

Жуков попробовал. Вкусно, но пресновато. Он заметил на столе небольшую бутылочку с красным перчиком на этикетке, плеснул из нее на откушенный пирожок и отправил в рот. Так гораздо лучше. Еще два пирожка, и из желудка начала подниматься теплая волна комфорта. Жуков опустился на стул, стоявший возле стола, а хозяин достал кружку и налил туда почти непрозрачного черного чая.

- Что за музыка у тебя играла такая страшная?
- Яна Дягилева, мантра «Возвращение Домой», ремикс DJ Егора. В наше время, когда каждый мнит себя бодхисатвой, идти к свободе в одиночку – выбор сильных и отчаянных людей. По сути, это боевая духовная музыка, марш изначальной Тхеравады.
- Как-то больно мрачно для духовной музыки.
- А ты в окно глянь. Или в душу к себе. Какой дух – такая и музыка.

Жуков спорить не стал, взял еще пирожок. Он не особо понимал, что делает в захламленной пропитанной парами самогона конуре. Но тут было уютно и тепло. Смотреть себе в душу он не захотел, а в окно выглянул. Сарай, туалетная будка, каркас парника. В окне сарая обозначилось движение. Жуков почувствовал чей-то взгляд и напрягся.
- Там Айнура живет, хрюшенька моя. Любит тепло, уединение, ну, и пожрать, конечно. На первый взгляд существо безвольное, как собака Павлова, полностью подчиненное страстям и омраченное. Но карма выработана настолько, что вся эта шелуха проходит мимо, не задевая ни единой душевной струнки. Полагаю, это её последнее воплощение, и оно подходит к концу. Буду скучать.

Евразий вышел в прихожую, сорвал с гвоздей две нитки сухих грибов, вернулся, расстелил на столе газету и ловко ссыпал на нее черные грибные закорючки. Пожамкал их руками, свернул некрасивый кулек и вручил Жукову.
- Неждан попросил дать тебе что-нибудь существенное. Нюхать ватку со спиртом, как это предлагает наша доблестная милиция – просто самообман. Настойки под язык – лучше, но легко ошибиться с дозировкой, и тебя просто выкинет отсюда, не факт, что домой. А эти грибочки не один год вдыхали спирт. И за меня, и за тебя, и за того парня. Что они делали, пока росли в лесу – я даже представить себе не могу, и тебе не советую. Можно ведь и вправду догадаться. Были случаи. В общем, как подопрёт, возьми один-два грибочка, разжуй да проглоти. Запивать не обязательно.

Жуков взял один гриб. Круглая, хоть и сморщенная, шляпка, колючая губка с обратной стороны и твердая кривая ножка. Кончики пальцев, коснувшиеся гриба, ощутили легкое покалывание и чуть заметную вибрацию.
- Сейчас пока не ешь, уже в пирожках нормально скушал. Положи в карман поближе к сердцу, они и так работают. Если согрелся, отведу тебя сейчас к дому Петра Савельича. Ты же сыщик, должен осмотреть, так сказать, «место преступления». Хотя, какое уж там преступление. Ну, начальству виднее.

От внутреннего кармана, куда Жуков сунул сверток, как недавно от желудка, потянулись щупальца тепла, лаская ткани тела, измученные возрастом, болезнями, нездоровым образом жизни, боевыми ранами, холодом, разочарованиями и похмельем, проклятым похмельем. А Евразий вышел в прихожую, скрипнул дверью в другую комнату, оттуда долго доносились звуки передвигаемых предметов да стеклянное звяканье. И когда Жуков, слегка деморализованный внешним и внутренним комфортом, уже примерялся проверить содержимое стоявшей на столе бутылки, хозяин вновь возник на пороге. На нем была куцая синяя курточка с поясом, не прикрывающая даже середины ягодиц и узкая в плечах. В руках Евразий держал деревянный ящик с фанерными перегородками, из которого торчали горлышки разномастных бутылок и обрывки ветоши.
- Евразий, - спросил Жуков, - тебе надеть больше нечего? Почки застудишь.
- За мои почки не волнуйся. Тут недалеко.

***
Они протиснулись сквозь дыру в заборе и вышли на дорогу. Евразий тянул за веревочку детские санки, к которым шнуром от спортивного экспандера был принайтован ящик со спиртным. Слева от них раскинулось небольшое поле. Или не поле, а луг, кто там разберет до весны. Из подтаявшего снега торчали темные лохмотья прошлогодней травы и что-то еще более темное. Метрах в ста от дороги поле подозрительно резко обрывалось, угадывался обрыв или крутой склон. Впереди высилась ажурная конструкция, напоминавшая опору ЛЭП. Но она была одна, и никакие провода к ней не тянулись. Натренированный глаз оперативника отметил непонятные движения на фоне поля. У края дороги росли кусты, и ветви этих кустов тоже подозрительно шевелились. Жуков полез в карман. Судьба благоволила к нему - контейнер со снятыми вечером перед началом пьянки контактными линзами был на месте. Чем мы старше - тем больше зависим от привычек, подумал Жуков, и несколькими отработанными движениями вернул себе дальнее зрение.

С кустами всё оказалось просто - на них сидели сороки. Их яркая черно-белая окраска показала себя как прекрасный зимний камуфляж: черное сливалось с ветками, белое терялось на фоне неба, все вместе разбивало контур и мешало опознанию, как полосатая окраска кораблей времен империалистической войны. Если бы не природная сорочья вертлявость, Жуков бы их вообще не заметил.

Ситуация на земле была гораздо мрачнее. В снегу неторопливо копались несколько парнокопытных тварей. В таком же черно-белом окрасе, что и сороки, размером с осла, стройные, но отнюдь не доходяги. Длинные мягкие уши висели, как у спаниелей. Жуков присмотрелся и пришел к выводу, что им совершенно неинтересно прошлогоднее гнилое сено: зверьё методично разгребало копытами и носами снег, находило под ним микроскопическую поросль зеленой травы, лезущей из земли навстречу оттепели, и стригли её мелкими, почти человеческими зубами. Твари косились на Жукова без особого интереса. Признаков пастуха не наблюдалось.
- Кто же из вас, перерожденцев, так скотину тиранит? - спросил Жуков.
- Эти сами кого хочешь затиранят, - ответил Евразий. – Одичали, озверели. Хорошо, что заняты сейчас. Под настроение могут и ограбить, и покалечить. Пошли шибче.

Они направлялись к дому, стоящему в стороне от деревни, за решетчатой вышкой. Длинный двухэтажный дом за низким забором был совершенно однозначно пуст, брошен, оставлен, забыт. Ворота настежь, но ничей след не пересекал белую поляну двора.
- Вот здесь жил Савельич, и отсюда он ушел, - указал пальцем Евразий на приоткрытую входную дверь, утонувшую в небольшом сугробе. – Аркадьич говорил про каких-то синих бабочек, но по мне это чушь полная. Вечно ему нужны спецэффекты, чтобы всё сияло да сверкало, прямо сорока какая-то. Настоящие чудеса происходят скучно и обыденно, рюшечки к ним придумывают уже потом, когда хочется передать сладость сердца от близости к чуду, а слов не хватает.
- Точно чудо, Евразий? – спросил Жуков. – Не жульничество?
- Сам разберись. Я с тобой не пойду, мне на метеостанцию.
Прет потащил дальше свою булькающую поклажу.

***
Сладость сердца… Жуков чувствовал сейчас что-то очень похожее. Как будто сердце пропустило удар и нахлынул животный ужас – вдруг следующего удара так и не случится, а потом болезненная жаркая радость: оказывается, это необязательно, можно существовать и без сердца, со сладкой сосущей пустотой вместо него. А когда вечная тревога бытия на минутку отступает, смываемая потоком радости, сердце снова начинает биться.

Солнце пылало пожаром в каждом окне дома, а Жуков думал о том, что солнце зайдет, и погаснет иллюзорное пламя, потом взойдет снова, и снова, и снова, и настанет день, когда от дома не останется следа, как если бы он и вправду сгорел. Надо успеть осмотреть его, пока они с домом находятся в одном месте и времени.

Мучавшая Жукова головная боль постепенно сместилась в область ушей. Барабанные перепонки дрожали от пульсирующей крови, когда они с Евразием брели мимо дикого стада, потом к этому добавился назойливый звон в ушах, а теперь подключился ритмичный шорох и скрип снега, пока Жуков шел от ворот к крыльцу. Ему казалось, что он слышит музыку, причем совершенно определенную – ту надрывную больную песню, которая играла в доме Евразия. Пролетевшие мимо ушей слова теперь всплывали в памяти с удивительной ясностью, но Жуков не мог поручиться, что именно вспоминает их, а не додумывает. Перед внутренним взором возникло лицо Петра Иосифовича, удивившее тогда своей странной перспективой. Теперь подобное оптическое искажение накрыло всё поле зрения Жукова. Крыльцо располагалось совсем рядом, дверной проём выгнулся бочкой, а крылья здания терялись где-то вдали. Дом превратился в рисунок на поверхности огромного невидимого шара. Но отступать было некуда, и Жуков вошел через приоткрытую дверь внутрь этого шара.

Жуков увидел, что, во-первых, внутри и правда совершенно пусто, а, во-вторых, всё это нелепая декорация. В сказках разрубленное тело героя поливают сначала мертвой водой, чтобы куски плоти срослись, а после – живой, чтобы приманить душу обратно в покинутое обиталище. Мертвый кокон, брошенный Петром Савельевичем, если на чем-то и держался, то как раз на замерзшей мертвой воде, которой плеснули ему вслед неведомые Высшие Силы. Продлись оттепель еще немного – и всё рассыплется в пыль. В комнатах лежал на полу снег, сквозняк от открытых где-то окон гнал по коридору бессмысленные бумажки. Петр Савельевич ушел искать свой настоящий дом, потому что кто-то подсказал, где именно можно его найти. В комнате, по которой сейчас ступал Жуков, Петр Савельевич страдал от неутолимой жажды; во второй комнате ледяной ветер срывал с него кожу и надувал зловонные пузыри; в третьей комнате неколебимое острие его ума могло постичь любое блаженство, но трепетало перед бренностью; в четвертой комнате, величественном зале, священная ярость била молниями, гордо хохотал Петр Савельевич в предвкушении славной битвы и всегда терпел поражение; в пятой комнате его поджидали боль, страх, голод, железная необходимость и неизбежная смерть. У самого выхода, в шестой комнате имелось всё на любой вкус, но каждый выбор, каждый шаг, каждое действие были отравлены ядом сомнения, и любая радость кончалась тоской и разочарованием. Жуков не осуждал Петра Савельевича, ни в коем случае. Но как? Черт возьми, как?

Пройдя здание насквозь, он распахнул заднюю дверь. Сразу за домом начинался пологий склон холма, поросший неизбежным лесом. На склоне поблескивали конструкции электростанции, в самом низу извивалось шоссе и теснились крохотные строения Нижнего Благодарска, а во все стороны до неровной линии далекого горизонта тянулась тайга.

- Ты же не думал, что он тебя тут дожидается? - раздалось за спиной.
Жуков обернулся. Рядом он никого не увидел, зато в противоположном конце коридора на фоне теперь уже настежь распахнутой двери темнел человеческий силуэт. Жуков осторожно нащупал пистолет в кармане, снял на всякий случай предохранитель и двинулся навстречу неизвестному. Вернее, неизвестной, ведь голос был женский. Он шел и думал о том, что совершенно напрасно согласился взять с собой тяжеленную винтовку. Даже браунинг казался лишним в этом нелепом и бредовом деле. Пока в расследовании реальную пользу принесла только банка мёда.

На крыльце стояла молодая женщина в длинной куртке, разрисованной стилизованными лисичками. При виде Жукова она приветственно тряхнула светло-каштановыми волосами, собранными в два хвостика, задорно улыбнулась и сказала:
- Привет, Жуков! Рада, наконец, познакомиться с тобой лично. Меня зовут Ася Верещагина. Я – твой новый автор.

***
- Ася, объясните мне, пожалуйста, - Жуков еле поспевал за ней, а Ася шла по нерасчищенной дороге споро, как по асфальту, - книга, которую я увидел у подполковника – она про то, что сейчас происходит, да? И какой кретин рисовал обложку?
- Жуков, читателям совсем не понравится, что ты обращаешься ко мне на «Вы». Мы и так круто изменили жанр повествования, еще неизвестно, сколько старых фанатов почувствуют себя обманутыми и бросят читать, и перекроют ли это число новые читатели, привлеченные из сообщества любителей фэнтези. Когда-то Алексей Григорьевич затеял весь этот проект ради ухода от фэнтези – теперь мы возвращаемся к корням. Да, риск большой, но риск осознанный. Ты думаешь, что рискуешь лишь доходами, однако, если серию придется сворачивать, твоя сущность может сменить способ существования на не самый для тебя приятный, но это всё-таки будет существование. А вот если ты вдруг на ровном месте поменяешь модус операнди, к которому все привыкли – это уже полное фиаско, тогда никто и ничто тебя не спасет.
- На «ты» - это так важно?
- Конечно. Жуков со всеми на «ты». Это как трубка у Шерлока Холмса.
- У Холмса был доктор Ватсон. А у меня бабка. Теперь нет бабки. Какой же я теперь, к чертовой бабушке, Жуков?
- Ты просто по сюжету еще до нее не дошел, не волнуйся. Что касается твоего вопроса… Не бери пока в голову. Это трудно вот так объяснить, просто прими к сведению: когда скачешь во времени и пространстве от Ильича к Ильичу, это далеко не все варианты перехода. Ты уже несколько раз проходил развилки и точки невозврата, не зная того, и мир, в котором ты сейчас находишься – не совсем тот, в котором опубликована книга, которую ты видел у Лёхи. И обложка у нее может быть другая, гораздо приличнее.
- Я все равно не понимаю: когда я что-то делаю – это уже написано в книге? Или книга пишется потом, по следам событий?
- А это, Жуков, просто неверная постановка вопроса. Так часто устраивают, когда хотят скрыть чье-то жульничество. Пока люди спорили, что первично: материя или сознание, у них втихую сперли реальность, и это привело к неисчислимым бедствиям. Слышал про такое понятие, как «квантовая запутанность»? Считай, что такая запутанность установлена между твоей жизнью и литературным циклом «Детектив на завтрак». Работает в обе стороны.
- Мне кажется, - сказал Жуков, - что тут-то и есть самое жульничество.
- Да ради бога, - засмеялась Ася, - считай, как тебе удобно. Но тогда тебе придется столкнуться с идеей власти. Если, допустим, автор своей книгой влияет на твою жизнь, значит, у него есть власть над тобой, верно?
- Если влияет, то конечно.
- Тебе не страшно?
- Нет, - гордо сказал Жуков. – Если я знаю, что кто-то имеет надо мной власть, то могу набраться мужества и восстать против него. Вся история освобождения человечества – это борьба с властью. Мы умеем это делать и любим.
- Ага-ага, - кивнула Ася. – Умеете и любите. Ничего больше толком и не умеете. Жуков, парадокс власти как раз в том и состоит, что от нее никуда не деться. Восставая против власти, ты можешь только поменять хозяина. Ну, или немножко продвинуться в иерархии, если восстаешь не всерьез, а так, шутя и играя. Власть – это просто идея. Пока ты в неё веришь – ты её раб.
- А если я окончательно протрезвею, сяду на электричку и уеду домой?
- Ради бога, попробуй. Только потом не удивляйся, когда через два месяца прочтешь об этом в книге «Полный провал Жукова». А потом окажешься в мире, где тебя нет. Никому такого не пожелаю.
- То есть, выхода нет?
- Выход там же, где вход. Забудь про власть. Забудь про меня, забудь про Лаврова. Живи чем-то другим. Например, постарайся разобраться, что случилось с русалкой, голодным духом и просветленным автомобилем. Множество существ будут тебе благодарны, и я в том числе.
- Так ты сама еще не знаешь, что произошло?
- Ты, Жуков, еще не очень хорошо понял структуру нашей маленькой Вселенной. Тут в моде многовариантность, многомирность и полиморфность. Тебе ведь Петр Ильич рассказывал, что, переходя по «ленинской тропе», ты меняешься местами с Жуковым в другом мире? Это как раз про «многомирность».
- А ты «ленинскую тропу» тоже в своей книге придумала?
- Я вообще ничего не придумываю. Кстати, спасибо, очень вкусный мёд. Петр Аркадьевич жадный, сам никогда не угостит.
Ася протянула изрядно опустевшую банку Жукову. Последний раз он видел эту банку в лапах капризной белки Аделаиды.
- Она тебе её отдала, что ли?
- Это я тебе отдаю, - ответила Ася и глянула на Жукова желтым рысьим глазом. – Написать про кого-то книгу – не единственный способ его контролировать. Можно лично подсмотреть за каждым. Из клетки, из сарая, с крыши, со скотного двора. Можно бесшумно пролететь сверху. Можно прокрасться, ступая мягкими лапками. Можно замести хвостом следы. Всё это имеет отношение к «полиморфности». А еще можно найти в зимнем лесу замерзающее существо и решить, оставить его умирать или спасти – это вообще моё любимое. Тут как раз речь идет о «многовариантности».
Жуков подумал, что если лисички с куртки Аси сейчас прыгнут в разные стороны – она исчезнет, а он останется стоять на горе, где не осталось ни единого живого существа. Да и во всем мире тоже.
- А истинный облик у тебя есть? – спросил он.
- Как ни странно, есть, - ответило существо. – Я кошка. Хожу, где вздумается, и гуляю сама по себе. Мой дом всюду, где кормят. Но это место мне нравится особенно.

Они подошли к небольшой квадратной площадке, огороженной низеньким, по пояс, заборчиком. Удивительные предметы украшали площадку, как валуны в японском саду камней. Особенно воображение Жукова поразили хрустальный шар в космического вида держателе, железный цветок, смотрящий в небо, как тюльпан, но с узенькими, как у ромашки, лепестками, и выкрашенный в белый цвет деревянный кол с гуськом на конце, с которого свисало на веревочке проволочное кольцо. Крутились несколько флюгеров, в одном углу стоял на сварной конструкции щелястый ящик, покрытый снегом, а в другом – маленькая будочка об одно окно и узкую дверь. Евразий говорил – идет на метеостанцию. А вот и он, везет уже пустые санки.

- Асенька, я там поставил, как обычно.
- Хорошо, Петр Евграфович. За деньгами завтра зайдете?
- Лучше даже – послезавтра. Настойкам завтра срок, перелью, сутки отдохнут – и заодно привезу.
- Договорились. Абсент когда?
- По-хорошему, ему докрашиваться еще два дня, потом стариться хоть недельку.
- Мы же уже говорили об этом, Петр Евграфович. Нет возможности старить так долго. Сутки – и в доставку. Пусть сами старят, если захотят.
- Как скажешь, как скажешь…
- О горячей окраске не хотите подумать?
- Думал уже. С таким качеством газа – слишком опасно. Можно на воздух взлететь.
- Я поняла. Посмотрим, что тут можно сделать. Тогда, до послезавтра!
- До послезавтра.
Евразий подмигнул Жукову и побрел домой.

Жуков восхищенно показал большой палец:
- Вот, значит, на каком высоком уровне происходит в Благодарске контрабанда запрещенных спиртных напитков! То-то наша доблестная милиция в лице, то есть морде, Михаила Волчицына никак не в силах справиться с таким злостным игнорированием законодательства. Скажи, Ася, те Высшие Силы, о которых у вас все говорят загадками и с придыханием – это, на самом деле, ты и есть?
- Нет, Жуков. Я – не Высшие Силы, а начинающий писатель. Сейчас работаю над второй своей книгой. Она называется «Последнее дело Жукова». Еще я – Пятая. Что касается морды Михаила Волчицына, эта морда уже звонила. Был в легкой панике - потерял столичную знаменитость. Я его успокоила. Он ждет тебя в отделении, есть новые сведения, и эти сведения требуют немедленной реакции.
- Расскажешь, как спустится к автобусу? Было темно, потом я не помню.
- Вызову тебе такси.

Ася залезла на небольшую стремянку, сваренную из водопроводной трубы, достала из кармана зеркальце и подняла над головой. Минуты не прошло, как в окошке далекой водонапорной башни у подножья горы сверкнул ответный сигнал. Окно закрыла собой темная фигура, потом сорвалась вниз, в полете развернулась, взмахнула здоровенными черными крыльями и нелепыми зигзагами стала приближаться к метеостанции. Ася слезла со стремянки вниз, освобождая место посадки.
На верхнюю платформу стремянки тяжело шлепнулась упитанная туша летучей мыши. Размером с небольшую свинью, морда похожа на собачью, сложенные крылья, метра по два каждое, свисали почти до земли. Мышь разинула пасть, блеснула золотым зубом и баритоном произнесла:
- Добрый день, милая Ася и очаровательный незнакомец! Сегодня будет внеочередная доставка?
- Да, Семен, прекрасный денёк и особое задание. Доставишь очаровательного незнакомца к фонтану. Кстати говоря, его зовут Михаил Васильевич Жуков, по фамилии и на «ты».
- Детективное агентство «Жуков и сыновья»?
- Именно.
- Буду горд, что помог такому существу. Поездку можно не оплачивать.

Черные кожистые крылья закрыли небо. Когти схватили Жукова за куртку в районе загривка, вернее, одна лапа схватила, а вторая поддерживала рюкзак и ружье. Потом Жукова осторожно приподняли и вдруг резко рванули вверх.

***
Под ногами проплыла метеостанция, уходящий Петр Евграфович со своими детскими саночками, задравшие к небу носы нубийские козы, крыша оставленного Петром Савельевичем дома. Вниз по склону окруженный лесом тянулся луг в снежной пелене, грязно-розовое пятно посередине луга привлекло внимание Жукова. Семену тоже стало интересно, он лег на левое крыло и скользнул над самым склоном, почти касаясь снега кончиком крыла.
Наверное, несколько бочек моченой брусники ушло на это безобразие. Ягоды были рассыпаны по склону, образуя огромные, каждая в метр длиной, буквы на чистом белом зимнем листе. Два слова:

ОСТАНОВИТЕ ЗЕМЛЮ

Над надписью кружилась, хохотала и валилась по одной в раскисающий розовый снег стая пьяных свиристелей.
;

Глава 6. Нижний Благодарск

Девяносто девять дней в городе свинячьем
Неудачи падают согражданам на хвост
Неудачи нахуй! Я **** все неудачи
Но между нами взорван эмоциональный мост

Группа «Соломенные Еноты». «99 дней»

Есть только миг между прошлым и будущим
Именно он называется «жизнь»

Л. П. Дербенёв

- Семён! - просипел Жуков, осторожно поджимая ноги, касающиеся порой верхушек самых высоких елей, проплывающих под ними. Желудок подступал к горлу, и вкус вчерашнего Mancatcher-а смешивался с ароматом грибных пирожков в нечто совершенно тошнотворное.
- Слушаю тебя! – отвечал Семён. Его дыхание совершенно не сбилось, как будто огромными черными крыльями махал кто-то другой, работающий на совсем ином горючем.
Жуков выгнулся и задрал голову. Так он видел своего собеседника, а еще эта поза помогала бороться с тошнотой.
- Ты летаешь, как пьяный мотылек! Меня укачало, я сейчас заблюю ваш прекрасный город.
- Пьяный мотылек, как поэтично… Пьяная мышь – уже как-то слабовато звучит, да? А пьяный вампир – слишком угрожающе, - пробормотал Семен и заложил очередной тяжкий для Жукова вираж.
- Вот не надо. Всякий знает, что вампир боится чеснока, осины и водки. Как же он будет пьяный?
- Ты знаешь такое слово – «метафора»?
- Задолбали своими метафорами, - сказал Жуков и прервал зрительный контакт. Шея заболела.
- Специально для тебя, по-простому. Вампиры от спиртного становятся добрыми, им жалко всех кусать. Поэтому, проживать и даже просто находиться рядом с другими существами нам позволено только в состоянии постоянного алкогольного опьянения. А мы ужасно не любим пребывать в таком состоянии. Эта усмешка природы в метафорической форме и отражена в поверье, что водка помогает от кровососов.
- То есть, ты бухаешь через силу?
- С тех пор, как выкупил у старины Евразия его Потребность, делаю это с наслаждением.
- Алкоголизм у него приобрел, что ли?
- Его, голубчика! – Семен улыбнулся, как это делают собаки, когда ждут, что их покормят или хотя бы погладят.
- То есть, ты сейчас бухой?
- И сейчас, и всегда.
- Дорого, наверное, заплатил, - хмыкнул Жуков.
- По сути, продался в рабство. Бесплатно работаю транспортным средством. Тридцать капель с каждого перевозимого литра – и мне хватает.
- Я погляжу, этот ваш Евразий вообще ловкий тип. Одной сделкой избавился от дурной привычки и приобрел крепостного кучера с собственными крыльями.
- Так ведь и я доволен. Живу среди существ, а не в чаще, как сыч. Собственная башня. От стакана хочется жить, творить, любить, а не бросаться грудью на церковный крест, как раньше. Интересная работа, множество ярких встреч и полезных знакомств. И весь город у меня как на ладони.
- А питаешься чем? Кроме евразиевого самогона, конечно, - спросил Жуков, подумав, что на вампирской ладони городу может случиться некомфортно.
Семен тяжело вздохнул и прикрыл глаза:
- Собак пью. Ненавижу проклятых тварей. Никакой самогон не помогает.

Жуков, насколько мог, пожал плечами, сведенными натянувшейся одеждой. Хороша военторговская курточка, не рвется, не расстегивается, крепко держится за Семеновы когти. Он, в общем-то, любил собак. Любил, но не ел. А этот не любит – и ест. Как всё странно устроено.

Дальше молчали. Семен ритмично сопел и принципиально летел с закрытыми глазами. Жуков дышал 4-7-8 и надеялся, что это ему поможет. Он думал, кто же на самом деле рулит бутлегерским бизнесом в Благодарске: Евразий или Ася. Оба они не просты, ох как не просты. Возможно, Ася главная, а Евразий в доле. Или же Ася – просто крыша, по совместительству выполняющая представительские функции. И как всё это может сказаться на расследовании? Чёрт его знает, как!

***
Меж ёлками и соснами все чаще попадались лиственные деревья, в своей зимней ипостаси похожие на разбросанных во мху мертвых пауков. Горизонт чуть-чуть приподнялся и приблизился, должно быть, Семен с Жуковым опускались в огромную котловину. Всё говорило о том, что невдалеке большая вода. Благодарское озеро, вокруг которого вырастал окруженный сосновыми стволами городок, и было такой водой. Скованное льдом и присыпанное снежком, оно выделялось на земной поверхности только отсутствием деревьев, но на северо-восточном краю срывался с плотины никогда не замерзающий водопад, и веселая речка бежала между медленно сдвигающимися над ней ледяными берегами. Семен начал снижение. Жукова затошнило ещё сильнее. Семен проволок его перед самым большим куполом благодарской церкви. Жуков увидел их общее искривленное отражение в зеркальной поверхности церковной луковицы и позволил себе перестать сомневаться в реальности происходящего.

Сразу за церковью Семен, как бы лишенный дьявольских сил под воздействием эманаций благодати, окончательно устремился к земле. Он нырнул меж пунктирными кронами в центр городского сквера, завис над переполненной снегом чашей выключенного фонтана, осторожно уронил туда Жукова, а сверху – его багаж, уцепился когтями за перекладину торчащей из середины фонтана мачты и с видимым наслаждением перевернулся вниз головой. Жуков тоже несколько раз чуть не перекувырнулся, вылезая из фонтана.

Отдыхающий вампир висел на сваренном из квадрата двадцатки рубленом контуре геральдического щита. Внутри щита короткие цепочки растягивали кованую латунную пластину, изображавшую, видимо, кота ученого – на задних лапах и с каким-то свитком.

Жуков огляделся. Давно никто не заходил в этот сквер, особенно дворники с лопатами. Из-под снега торчали спинки скамеек вокруг фонтана и фрагменты садовых скульптур. Между деревьями на той стороне улицы Жуков разглядел здание милиции, а рядом с ним – зеленый Волчицынский мерседес.
- Я вижу, ты уже сориентировался, мой добрый друг Жуков. Мы в центре Благодарска. Тут расположены администрация, милиция, больница, несколько магазинов, рынок, гостиница. Прямо за моей спиной городской клуб, а за твоей – культовое сооружение.
- Зачем было кидать меня в сугроб? – мрачно спросил Жуков.
- Ради твоей же безопасности. Я не вертолет, в воздухе зависать не умею, сгрузить тебя могу только на лету. Снег мягкий, особо не ушибешься.
- Мягкий, но мокрый и холодный. Спасибочки, - сказал Жуков. – Асе привет!

Его немного бесила собакоголовая откромленная мышь с крыльями размером в плащ-палатку каждое, однако никаких конкретных претензий предъявить Семену он не мог. Да и вообще следовало быть благодарным. Но с перелета еще мутило и слегка подгибались ноги.

***
Пока Жуков шел через сугробы к милиции, холод немного привел его в себя, но промокшие ботинки расстроили и обозлили. И, подойдя к машине Волчицына, он не придумал ничего лучше, чем упереться руками в капот и качнуть автомобиль со всей дури. Раз, другой. На второй раз сигнализация мерзко запиликала.

Распахнулась форточка, и оттуда выскользнула длинная пушистая колбаса стремительного серого мрака. На лету трансформируясь в зубастую тушу с пылающими желтым огнем глазами, чудище сделало два прыжка, а третьим, случись он на деле, настигло бы Жукова, куда бы он ни рванулся в последний отчаянный момент. Но на пути разъяренного волка внезапно взметнулись черные кожистые крылья, и насмешливый голос загрохотал:
- Стоять, пся крев!
Семен, вопреки собственным лукавым словам о вертолете, именно завис между оборотнем и Жуковым. Кончики крыльев слегка трепетали, оскаленная пасть теперь напоминала не собачью, а лемурью.

Волчицын раздраженно оттолкнул вампирье крыло и подошел к Жукову.
- Жуков, дурак совсем? Я, конечно, контролирую зверя в себе, но ты мог пострадать, если бы не этот летающий кабанчик. Он теперь твой телохранитель?
- Я бы тебя застрелил, - ответил Жуков.
- Ни за что не поверю, что прошлую ночь ты потратил на отливку серебряных пуль.
- А я думаю, это всё брехня про серебряные пули, - с уверенным видом сказал Жуков. – Спорю на бутылку, что обычные вас берут точно так же. По убойным местам работать – и всё нормально получится.
- Жуков, ты же не охотник. Откуда тебе знать, где у волка убойные места?
- Доверюсь интуиции. Что у вас там нового? Подполковнику Лёхе оленьи кровососки новую версию нашептали?
- На твоем месте, Жуков, я про кровососов молчал бы в тряпочку. Пошли. Все тебя дожидаются. Сейчас подполковник расскажет план новой операции и обозначит твоё в ней место.
- Я вообще-то…
- Жуков, блин, сразу видно, что ты не мент, и вообще не служивый человек. Когда начальство раздает указания, ты просто слушаешь. Киваешь, соглашаешься. Впитываешь информацию, если она там есть. А потом идешь и делаешь, как сам считаешь должным. Потом нужно будет правильно доложить, чтобы закрепить достигнутое, но это уже высший пилотаж, тебе до такого уже не дослужиться чисто по возрасту.
И, уже Семену:
- На следующей неделе голубой цвет. Смотри, не перепутай с синим.
Семен хмыкнул и взмыл в небо, где солнце уже начало клониться в сторону далекого моря.

- Что там голубое? – встревоженно спросил Жуков.
- Не по нашей части, не волнуйся, - успокоил его Волчицын. - Эта тварь по соглашению с властями пьёт кровь собак. По идее, безубойно, хоть иногда бывают инциденты. На это закрывают глаза, но есть правило: ему нельзя трогать песиков, помеченных определенным цветом. Каждую неделю цвет меняется. Зарегистрированным собаковладельцам сообщаем три цвета, утвержденные на неделю, а Семену говорим один из них, настоящий. Собакам либо красят часть шерсти, хвост, например, либо попонку надевают выбранного цвета. Русская рулетка, один из трех. Менять цвет метки до конца недели нельзя, штраф приличный. Вот, на следующую неделю голубая метка. Не удивлюсь, если в честь того выродка, которого мы ищем.
- Он назвал тебя «собачья кровь», - сказал Жуков, – по-польски. Вампир, который питается кровью собак. Ты вообще планируешь что-то с этим делать?
- Собаки – изначально синантропный подвид волков, - пожал плечами Волчицын. – Я не уголовник, мне не западло в цирке выступать. Насчет серебряных пуль вопрос непростой, а вот кол может быть хоть пластмассовым, лишь бы грудину пробивал.

***
Говоря про оленью кровососку, Жуков хотел глупо пошутить. Однако существо, которое принесло важную информацию по делу, многими считалось как минимум членистоногим. Каждому приходилось встречать на улице людей, бегущих по миру в шортах и расстегнутых рубашках с короткими рукавами. В любое время года, в дождь, в снег и под палящим солнцем трусят они куда-то в своих рубашечках, тощие, голенастые, радостные. Если поглядеть на них с похмелья, закружится голова, и станет казаться, что ног у них как минимум четыре, и рук тоже четыре, и никакие они не человекообразные. Некоторые энтомологи относят их к странствующим сенокосцам, главным образом, манипулируя результатами опытов по пересчету конечностей, но исследовательский материал недостаточен, а выводы противоречивы. Кроме того, настоящие сенокосцы не носят рубашек. Эту расу существ зовут бегунами, и никто никогда не встречал их в состоянии покоя. Ученые давно заметили, что движение бегунов подчинено законам небесной механики, а сами бегуны напоминают кометы: одни крутятся по своему району и все время мелькают перед глазами, другие пробегают редко, но регулярно, захватывая своей орбитой обширные пространства, а третьи появляются внезапно и исчезают навсегда.

Жуков спросил у Волчицына, будет ли ему позволено почитать исследования про это интереснейшее существо как-нибудь на досуге, в комфортной обстановке и с бутылочкой пива. Волчицын сообщил Жукову, что он идиот и должен быть благодарен за каждый кусочек информации, который ему доверяет родная страна в лице представителей органов внутренних дел. Жуков выразил желание немедленно разорвать заключенный вчера контракт с органами внутренних дел и набить им морду, то есть лицо, в лице, то есть морде, оперуполномоченного Волчицына, едва тот только соизволит находиться не при исполнении служебных обязанностей. Сам тем временем продолжил слушать, хоть и с мерзким выражением лица.

Этот бегун появляется на улицах Благодарска по 18-м числам каждого месяца, он упоминается в народных преданиях и, очевидно, бегал здесь всегда. Ученые пытались прояснить его аномальную привязанность к цифрам человеческого календаря, а не к астрономическим ритмам, как у всех остальных бегунов, но отступили, посрамлённые.

Одному из предыдущих полицмейстеров удалось неведомо как договориться со странным бегуном: никто не чинит препятствий на его пути, не перегораживает дорогу, не пугает, а он взамен на это рассказывает, что происходит в окрестностях города и на подступах к нему. Предложение было очень выгодно бегуну: пугающе выглядящие безобидные твари часто становились объектами хулиганских нападений несознательной молодежи, да и взрослый идиот мог кинуть камень вслед. Не помогали грозящий за это штраф и даже административный арест – суеверные существа считали встречу с бегуном дурным предзнаменованием. Теперь по восемнадцатым числам бегуна встречал самый успешный в беге на длинные дистанции молодой полицейский со здоровенной грудной клеткой. Он сопровождал бедолагу от Ничейного леса до древней корабельной рощи на полпути к морю, одновременно осуществляя охрану объекта и стенографирование доклада. Память у бегунов фотографическая, но анализировать информацию они не могут или не хотят, поэтому полученные данные были буквальными, избыточно-подробными, и требовали времени на расшифровку. Тем не менее, каждый уходящий на пенсию полицмейстер передавал новому этот контакт как ценнейший источник. Смена полиции на милицию никак не повлияла на заведенный порядок, а технический прогресс только освободил дежурного сопровождающего от необходимости стенографировать на бегу – запись вел портативный магнитофон. Расшифровывать информацию все равно было непросто.

Вчера как раз было 18-е декабря. Запись разбирали всю ночь и всё утро, накладывали данные на карту. Подполковник заперся почти на час с единственным членом аналитического отдела, потом велел собирать оперативную группу. Волчицын и Жуков в эту группу включены. Добро пожаловать!

Жуков рассеянно слушал Волчицына и жевал сушеный гриб со связки Петра Евграфовича. По вкусу это более всего напоминало сушеный гриб, никаким мистическим спиртом даже не пахло. Поэтому перед входом в кабинет Лёхи сыщик дополнительно занюхал изопропиловый пузырек: сначала левой ноздрёй, потом правой.

***
Собравшиеся в кабинете опера все до единого были оборотнями, но волком – только Волчицын. Два не особо крупных пса, необычный для здешних мест леопард, ворон и ястреб-тетеревятник. Впрочем, лось Алексей Викторович во главе этого хищного зоопарка тоже отнюдь не выглядел травоядным. Подполковник проигнорировал вошедшего первым Волчицына, а на Жукова уставился с нескрываемым неодобрением.

- Я не могу поверить, что человек, послуживший прототипом моего любимого литературного героя современности, на деле – обычный алкаш с синдромом бродяжничества. Нажрался – и поминай, как звали. Служба подождет.
- Наверное, ты невнимательно читал книги. Там это всё рассказано много раз и в красках.
- Правда твоя, - с печалью сказал лось. – Я полагал, что это художественное преувеличение.
- Кроме того, - продолжил Жуков, - о каком бродяжничестве может идти речь, если я с самого утра опрашивал свидетелей из деревни сосунков, осматривал дом одного из похищенных и заводил полезные знакомства?
- Ничего полезного из этого «знакомства» ты для себя не вынесешь, уж поверь, - усмехнулся Лёха.
- И, наконец, не будь я алкашом, тебя бы тут не сидело!
- А вот здесь ты не прав, - покачал рогом подполковник. – Это тебя бы тут не стояло. Мальчики, бессовестная похмельная рожа перед вами – тот самый знаменитый Жуков и сыновья. Сыновья не приехали, и на том спасибо.

Жуков деловито пожал руки. Псы рыжей масти были одеты в одинаковые спортивные костюмы и вообще производили впечатление близнецов. Звали их как-то мифологически, вроде Фобоса и Деймоса, только по-иному. Леопард носил очки и выглядел выгнанным с понижением на оперативную работу за тяжкий служебный проступок, своего имени не назвал. Ворона звали Арнольд, он сказался другом пропавшего прета.  Пожимая руку ястребу, Жуков чуть не спросил, чем же ему на службе полезен такой талант, но вовремя себя одернул.

- Слушайте, бойцы, оперативную информацию, - сказал подполковник Лёха. Он брился наголо, как подумалось Жукову, из-за ранних залысин, и сейчас, набычившись, сверкая бритой башкой и холодными светлыми глазами, был больше похож на бандита, чем на милиционера. – Из доклада агента «18» стало известно, что в окрестностях озера Туманное на улице Белозубки разбит неизвестно чей замаскированный походный лагерь. От двух до трех существ и колесное транспортное средство. Следы колес уходят в сторону города.

Подполковник поманил пальцем. Ястреб сорвался с обмотанной веревкой спинки венского стула, с шорохом развернулся в воздухе и опустился на кожаную перчатку подполковника.
- Разрешите доложить, товарищ подполковник!
Леха кивнул. Ястреб прошел к висящей на стене карте, на ходу прихватив со стола указку, похожую на дирижерскую палочку.
- Как нам почти всем известно, - начал он, выделив слово «почти» и глядя при этом на Жукова, - в снежные зимы улица Бурозубки часто становится непроезжей. Сохраняется редкое автомобильное движение по улице Белозубки от Благодарска до поселений на месте осушённого Кошачьего болота, но это тупиковая трасса, даже до Верхнего Завода без снегохода добраться невозможно. Бегун в снежные месяцы часто меняет свой маршрут, не слишком отклоняясь от генеральной линии. На этот раз он даже не попытался пробраться по улице Бурозубки, где в конце года часто выходят наружу подземные ключи и устраивают невидимые под снегом коварные ловушки. Бегун двигался от шоссе по дну старинной дренажной канавы, пока не вышел к Туманному озеру, дальше его путь лежал по улице Белозубки к Белому озеру – и по Социалистической в город. Существо это довольно странно воспринимает окружающий мир. Бегун как будто смотрит бесконечный фильм про неведомую страну, который снимают движущейся камерой на высоте взгляда, а сам при этом покоится в абсолютной темноте и неподвижности. Все его действия, связанные с передвижением, выбором направлений, взаимодействием с препятствиями, совершенно инстинктивны и не осознаваемыми. То, что когда-то это создание удалось завербовать и вообще найти с ним общий язык – настоящее чудо.

Ястреб сделал паузу, призванную обозначить уважение к древнему полицмейстеру, который, наверное, тогда был еще околоточным, иначе просто не догнал бы будущего агента «18». Жуков подумал, что тот хочет заодно восстановить дыхание: очень длинная получилась речь, а оратор даже не подобрался к сути вопроса.

- Выражаясь прямолинейно, - продолжал начальник и единственный член аналитического отдела, - доклад бегуна представляет собой подробное словесное описание вида из окна движущегося поезда, сделанное в стихах с сильным паучьим акцентом. Расшифровывать это – адская пытка. Но иногда результаты просто удивительны. Как вам такое? – ястреб открыл записную книжку и прочел:

Вдруг пелена разорвалась
И меж дерев открылся лаз
Там, где дорога отшатнулась
От скрытых льдом незримых вод
А, отшатнувшись, обогнула
В снегу закопанный капот
Четыре глаза сверлят спину
И шепот: - Уходи, скотина!

- Неплохо, да? – аналитик развел руками. – Тут важно понимать всё максимально буквально. Понятно, что он видел прикопанный в снегу автомобиль слева от дороги, поскольку справа от дороги находится озеро. Вот здесь, видите, где улица немного отклоняется в сторону леса.
Он ткнул указкой в карту, где линия проселочной дороги поднималась от озера на северо-запад, а в стороны от нее отходили поразительно регулярные прямые дорожки, более характерные для городских кварталов. Но никаких строений не было обозначено, только смешанный лес и вытянутая прерывистая полоска болота.

- «Незримые воды», «дорога отшатнулась», ну, вы понимаете. Четыре глаза – два существа. Они знают, что замечены, и им это не нравится, но всерьез угрозу пока не восприняли. Есть основание полагать, что это и есть наши похищенные. Похититель на тот момент отсутствовал, мы не знаем, когда он вернется, но наверняка жертвы расскажут ему про бегуна, а он сделает выводы. Что означает, что сняться с места наша компания может в любой момент. Это плохо. Но двигаться они способны только по направлению к городу – по крайней мере, на автомобиле. Это хорошо. Фактически, они в тупике, и маршрут их на определенном отрезке полностью предсказуем.
Ястреб провел острием указки от поляны за дорогой юго-западнее большого озера вверх до того места, где грунтовка упиралась в шоссе.
- Если контролировать этот выезд, никуда они не денутся. Готов самостоятельно провести разведку с воздуха для получения более актуальной информации.

- Отставить! – рявкнул Лёха.
Потом, чуть добрее, с оттенком сожаления:
- Нет времени на полноценную разведку. Они могут попытаться прорваться через Верхний Завод и Высоковольтное. Им необязательно ехать колесами по дороге. ЖеДю в антропоморфной форме замечательно проложит им дорогу через заснеженный лес.
Волчицын дернулся:
- Он же когда горячий в снег полезет – вода ручьями потечет, ржавчина расползется моментально!
- Зато расчистит остальным дорогу, как ледокол, - мрачно ответил подполковник. – Ты что, не видишь, насколько у этой твари из озера высокие ставки? Он не остановится перед жертвами. Поэтому и надо торопиться. Пока мы с тобой бессмысленно препираемся, на колеса твоей инвалидной коляски уже устанавливают снежные цепи.
Волчицын открыл было рот, но Лёха погрозил ему пальцем:
- Получаешь позывной «экипаж №1». Поедете с Жуковым по Бурозубке, у шоссе спуститесь к Туманному по лыжной трассе. Сегодня там санитарный день, лыжники под колеса не полезут, а станет кто потом бурчать про разбитую лыжню – шлите ко мне, я им объясню, когда надо бурчать, а когда – молчать. А там сразу озеро, Белозубка и искомое место.
Жуков вежливо поднял руку. Лёха недовольно посмотрел на него, но кивнул.
- Если есть лыжная трасса, по которой пройдет автомобиль, пусть и с цепям, почему бы искомым ребятам не воспользоваться ей, чтобы свалить с комфортом, а нас оставить с дискомфортом?
- Потому, дорогой мой частный сыщик, - язвительно сказал подполковник, - что ты не умеешь читать карты. Видишь, какой здесь уклон? Вы поедете вниз, и снег поможет вам тормозить на спуске и не въехать с размаху в сосну. Можете даже бросить машину и спуститься на лыжах, но лучше так не делать. А вот вверх поднимется не каждый вездеход. Легкий снегоход смог бы. Но у беглецов его нет. А у нас есть, и не один.

Леха повернулся к псам:
- Берёте свой «Буран», катите за Волчицыным по Бурозубке, но не доезжая до шоссе спускайтесь лесом на Гнилозубку, и по ней осуществляйте движение параллельно экипажу №1. Вы – экипаж №2. Отставание от Волчицына 150-200 метров, прикрываете тыл и левый фланг. Боевая задача – наблюдение, пресечение попыток преследуемых уйти лесными дорогами. Сценарий маловероятный, но возможный. Подходите к лагерю с юга и останавливаетесь, ждите дальнейших указаний.
Спортсмены синхронно кивнули.
- Теперь ты, - обратился подполковник к леопарду. – До Варяжского урочища я тебя на пикапе подброшу, оттуда на «Амурце» валишь через незастроенный край Кошачьего болота к Туманному, и там в кустах у рыбацкой дороги сидишь, наблюдая за Белозубкой. Позывной «экипаж №4». Как увидишь Волчицынский мерс – начинай двигаться по левой стороне с опережением 100 метров, пока они не свернут к пункту назначения. Тогда останавливаешься, прикрывая фронт и левый фланг. Дорогу без команды не пересекаешь. Вообще к ней не подъезжай! Ни шагу дальше без команды! Всё понятно?
Леопард прижал уши и моргнул.
- Что касается вас, экипаж №1, - сказал Лёха Жукову с Волчицыным, - вам придется работать без плана, по ситуации. Сложно, опасно, я понимаю. Но больше мне это доверить просто некому. Далее, командование оперативной группы берешь на себя ты, - он ткнул пальцем в Волчицына. – В случае ранения или смерти командира следующим будешь ты, - подполковник глянул в глаза Жукову. – Да, всё настолько серьезно. Ваша задача – не схватить их, а вынудить к бегству, самим же осуществлять преследование на расстоянии видимости. Как только началась погоня, вы – основные загонщики, экипажи №2 и №4 прикрывают фланги. Настоящая засада будет у автобусного кольца. Вот там уже мышь не проскочит.
Жукову почудилось, что за окном мелькнул любопытный глаз Семена. Он хотел задать еще какой-то вопрос, но Волчицын незаметно пнул его в лодыжку.
- Вы, господа пернатые, осуществляете наблюдение. Выступаем немедленно. Вопросы?
Волчицын снова пнул Жукова в то же место, и это было действительно больно.
- Где «Амурец»? – спросил леопард.
- Уже в кузове, - ответил Лёха. – Погнали.

***
Волчицын высадил двух псов возле желтого дома с башенкой, и они почти бегом бросились к гаражу. Ждать их оборотень не стал. Покатили по той же дороге, что и вчера, но на развилке взяли вправо, а не влево, и колея внезапно кончилась. Дальше проезжая часть угадывалась только по отсутствию деревьев и кустов, торчащих из снега.

- Вот и улица Бурозубки, - сказал Волчицын.
- Почему это называется улицами? – спросил Жуков. – Обычные лесные дороги. И названия такие странные.
- Старый город, - ответил Волчицын. – Мы все так или иначе пришлые, но были тут и аборигены, жили с той поры, как сошел ледник и земля просохла. Я их не застал, а Неждан помнит хорошо. Это были именно люди. Своим укладом жили, язык сложный, ни на что не похожий. С нами особо дел иметь не хотели, ну, торговлишка туда-сюда, без этого никак, в остальном смотрели зверьём. Притом сами-то не дикие, вполне цивилизованные, инженерное дело на высоте, гидротехника, музыка – всё путем.
- Вы их вырезали, что ли? – удивился Жуков.
- Странная история, - сказал Волчицын. – Документов не осталось, но легенда говорит, что они свою землю проиграли в лотерею.
- Как можно проиграть в лотерею? – еще больше изумился Жуков. – Это же не казино, где ставки делают.
- Я же говорю, странная история. Рассказывают, что была благотворительная лотерея в пользу какой-то молодой семьи, они такое частенько устраивали для молодоженов, на выручку потом дом строили. Выигрыши обычно несерьезные – всякие поделки из дерева, либо преимущественное право на сбор ягод в особо урожайных местах. А тут в шутку одним из выигрышей сделали сам город. Понятно, что юридически такая сделка ничтожна, ну, вручили бы выигравшему символические ключи да приглашали бы почетным председателем на заседания совета старейшин до следующей лотереи. Но вышло иначе. Счастливый билетик кто-то купил, но за выигрышем так и не пришел. Посмеялись да забыли. Это они посмеялись, а соседи не забыли, стали смотреть косо. Уважать перестали. Мол, земля теперь не ваша, чья – неизвестно, а сами вы тут вообще непонятно кто и почему. Людям обидно такое слушать, но и поспорить сложно. Доходило до угроз. Тут, конечно, не тайга, где медведь-прокурор, но если твой дом вдруг загорелся, лучшее, что можно сделать – вовремя выскочить наружу.

Жуков глянул в стекло. Справа и слева стояли вековые сосны. Никаких признаков поселения не наблюдалось.

- Слово за слово – в один не очень прекрасный день люди собрали всё, что можно погрузить на телеги. Колонна ушла на северо-запад, и больше их никто не видел. Но когда на следующее утро особо лихие рванулись, чтобы поживиться брошенным имуществом, города они не нашли. Во дворах стояли сосны, огородные грядки покрылись черничными кустами, а от домов остались лишь обтесанные камни, торчащие из мха. Улицы стали дорожками и тропинками, колодцы и погреба – провалившимися ямами. Только кошки не ушли с людьми и не исчезли, остались жить там же, где стояли дома хозяев. С тех пор прозвали это место Ничейным лесом, и не строят здесь ничего – вдруг новый хозяин все-таки придет.
- Ага, - сказал Жуков, - значит, все эти Белозубки и Гнилозубки…
- Да, старые названия улиц.
- А как назывался город?
- То ли Лотти, то ли Толли. На старинных картах написано так, что не разберешь, а легенды на этот счет молчат, - ответил Волчицын и свернул с дороги налево, где выделялся просвет между деревьями. Машина и так надрывалась, а теперь пошла совсем тяжело. – Я бы на твоем месте приготовил оружие. Сейчас будет скоростной спуск, а дальше – все, что угодно.

Жуков вздохнул и расстегнул чехол. Три патрона, черт возьми. Надо было не шататься по деревне перерожденцев в поисках непонятно чего, а сразу бежать в оружейный магазин. Волчицын, не отпуская руля, вытащил из-за спинки кресла короткую двустволку и положил на колени.
- Я смотрю, - сказал Жуков с иронией, - в этом чудесном мирном городке все просто обожают таскать с собой лупары. Еще на пару сантиметров укоротить ствол – и будет статья.
- Мы не на охоту едем, - мрачно ответил Волчицын. – Я бы предпочел пулемет, но кто ж мне его даст. Пристегнись, кстати.

***
Спуск по лыжной трассе запомнился Жукову плохо. Он и не хотел это запоминать. Слова подполковника о том, что снег снизит скорость спуска, оказались удручающим заблуждением. Мерседес несся, как сани по бобслейному желобу, его страшно трясло, Жуков дрожащими руками приоткрыл форточку, чтобы было, куда блевануть, и закрыл глаза. А Волчицын злобно хохотал, ветер трепал его прижатые уши и норовил заполнить и разорвать огромную зубастую пасть. Он даже не пытался тормозить, лишь мертво держал руль, да левая задняя лапа вдавливала в пол педаль сцепления. Когда машина внезапно потеряла связь с землей, Жуков ощутил несколько бесконечных секунд невесомости, а потом больно отозвавшийся в костях удар днищем обо что-то мягкое. Он решил, что это конец, и открыл глаза, дабы гордо встретить смерть. Однако машина уже катила по частично расчищенной дороге, а справа между неприлично голыми березками мелькала ровная снежная поляна замерзшего озера.

Ожила рация, зашуршала, зачирикала, заклекотала. Волчицын рявкнул в нее несколько раз, бросил микрофон на торпеду и взвел ружейные курки.
- Почуяли, - сказал он, - сейчас будут уходить. Немудрено, что почуяли, снегоход сейчас километра на три слышно. Дурацкая была идея.
- Волчицын, - спросил Жуков. – Наша задача – остановить их и вернуть домой. Зачем стрелять? С кем воевать будем? Похитителя ведь с ними нет.
- Дурак, - ответил опер. – Именно это меня и беспокоит. Если его нет здесь, он может находиться где угодно. И я понятия не имею, в какой момент эта гадость вступит в игру.

***
Маскировались они хреново. Натянули дырявый полиэтилен на жердях, снега сверху накидали. Рассчитывали, небось, что в это время года по лесу никто не ходит без важного дела, кроме совсем бессловесных. Да еще и костер жгли.
Жуков заметил лагерь и дымный столб костра лишь краем глаза. Он смотрел на девушку, которая вдруг вышла на дорогу прямо под колеса машины. Волчицын ударил по тормозам и зарычал, Жуков перевел на него взгляд: серая с рыжиной шерсть превращалась в бледную кожу лица, оранжевые глаза темнели до карих, когти рвали кожаную оплетку руля. Мерседесовский прицел на капоте замер в нескольких сантиметрах от голубоватой куртки стоящей перед ними бледной до розоватости блондинки. Она смотрела на Волчицына, не отрывала от него своих будто бы прорезанных в мраморе азиатских глаз, а Волчицын тихо сидел и не шевелился, даже не дышал.

Жуков понял, что надо что-то сделать для разрядки обстановки. Лучше всего было пальнуть в воздух, но жалко стало патрон и потолок чужой трофейной машины. И Жуков не нашел ничего лучше, чем долбануться головой о лобовое стекло. Это было совсем не больно, но пришлось привстать и сильно наклониться вперед.
Волчицын вздрогнул, тряхнул головой и нажал на гудок. Девушка сделала шаг назад. Выражение ее лица чуть изменилось, она сунула руку в карман, потом подняла ее к губам ладонью вверх и сильно дунула.

В воздухе закружилось мерцающее облачко. Оно вспухло и забурлило, скрыв всё, что находилось дальше автомобильного капота, потом вдруг развалилось пополам и просыпалось огненным дождем на обочины. Там росли кусты, и вот теперь из-за кустов одна за другой выходили дивной красоты танцовщицы.
Заструились их шелковые одежды, зыбким хороводом закружились девы вокруг машины. Звенели металлические браслеты на тонких запястьях и щиколотках, длинные черные волосы колыхались в такт густой тягучей музыки. Полупрозрачные платья совсем не скрывали стройные гибкие фигуры. Босые ступни с накрашенными ногтями не боялись ступать по грязному снегу.
Это последнее и вывело Жукова из ошалелого транса – разноцветные ногти и грязный снег. Он поднял глаза и наткнулся на холодный взгляд блондинки, продолжавшей отступать назад. И поймал себя на мысли, что знойные красавицы на фоне зимнего леса вызывают желание разве что согреть и накормить их, а эту белесую с розовыми веками хочется схватить, и…

Из-за сугроба на дорогу выкатился неизвестно где прятавшийся самодвижущийся экипаж. Он был пугающе велик и походил одновременно на стрекозу и катафалк. Снежинки, слетавшие с его черных лаковых боков, вспыхивали маленькими звездами в лучах закатного солнца. Этот автомобиль, наверное, помнил еще знаменитый выход императора перед притихшей в благоговении толпой на Ходынском поле. И сейчас, в третьей декаде XXI века, механизмы оставались в прекрасной форме. Дверца распахнулась, и блондинка запрыгнула на подножку. За рулем сидел ясноглазый коротко стриженный здоровяк с милитаристскими усиками, по всему человек, если бы не тонкая цыплячья шея.

Жуков наблюдал эту возмутительную попытку бегства, но не мог пошевелиться. Зато видел, что двери мерседеса уже раскрыты, а к нему с Волчицыным тянутся тонкие алчные пальцы, унизанные сияющими перстнями. И только когда эти пальцы ласково залезли в карман и уже потянули за угол бумажник, Жуков вывернул сведенные судорогой губы и прошептал то, что давно уже вертелось у него на языке:
- Лавэ на нэ!

И как отшептал. Волчицын подскочил, ударился головой о потолок машины, зарычал и поднял ружьё. Во все стороны от машины разбегались маленькие, в метр высотой, фигурки на коротких черных ножках, всё, что выше, было замотано в грязные тряпки и мешковину. Сбегая с дороги, они стремительно зарывались в снег и исчезали из виду. Несколько секунд – и дорога опустела, остался только вильнувший за поворот хвост ретроавтомобиля, который очень резво для своего возраста улепетывал по предсказанному пернатым аналитиком маршруту. Жуков с Волчицыным захлопнули дверцы, и Волчицын дал по газам. Он глазами показал Жукову на микрофон рации, тот взял его, нашел кнопку, подумал несколько секунд, нажал и сказал:
- Экипажи 2 и 4, начинайте движение, выполняйте поставленную задачу.
Волчицын одобрительно кивнул и спросил:
- Откуда слово знаешь?
- Да так, - сказал Жуков. - Музыкой навеяло.
- Какой музыкой? – удивился Волчицын, но почти сразу понял, – а, этой…
- Что это за дрянь была?
- Нимфоцыгане. Черт знает, откуда сюда пришли. По-нашему не говорят, воруют у фей волшебную пыльцу и устраивают засады на одиноких путников.
- Так они с этими заодно?
- Думаю, их просто наняли. Как бойцы - так себе, но в качестве отвлекающего маневра – самое то. И, слушай, не говори «эти». Они жертвы. Не в себе. Не понимают, что творят.
- Вы тут все «не в себе», - проворчал Жуков, - а вот не понимаю, что творю, как раз, я.
- Делай, что должен, и будь что будет, - успокаивающе произнес Волчицын и прибавил газу.

***
Жуков очень боялся, что машина забуксует и завязнет в колее. Придется вылезать в раскисающий снег, раскачивать и толкать машину, в то время как бедные околдованные пропадут из виду, экипажи №2 и №4 укатят вслед за ними, а экипаж №1 останется посреди Ничейного леса возле умирающего мерседеса, бесполезный и забытый. Но ведь боевой задачей было не догнать беглецов, а направить их по правильному маршруту прямо в западню. Они сами прекрасно справляются с этой задачей, а если вдруг заблудятся – бравые оперативники на снегоходах покажут им нужный путь. Гнать, по сути, никуда не нужно, Волчицын зря рискует машиной и жжет понапрасну бензин. В любом случае все будет именно так, как должно, и поделать с этим ничего нельзя, лучше подумать кое о чем действительно важном – о самочувствие Жукова. Слегка разогнанное адреналином погони, похмелье вновь вцепилось в горло, сухой язык царапал нёбо, легкий запах бензина щекотал нос и доходил выворачивающими волнами до дна желудка. «Мне очень плохо» - подумал Жуков.

- Да, тебе плохо, - сказал Петр Савельевич, усевшись на сидение справа от Жукова. – Но плохо на самом деле не тебе.
- Не грузи, - ответил Жуков. – У меня голова болит.
- Существуют два Жуковых, - наставительно произнес Петр Савельевич. – Один – это Жуков Сейчас. Ему всегда плохо. У него похмелье, грипп, или кот помер, или бабушка. А второму Жукову всегда хорошо. Ты кем хочешь быть, первым или вторым?
- Я хочу тебя поймать, - сказал Жуков, протянул руку и больно ударился о дверь. Немудрено, ведь у мерседеса W123 отродясь не было третьего переднего места, и сидел Жуков у самого окошка.
Петр Савельевич осторожно сжал жуковское предплечье и дружелюбно улыбнулся:
- Тебе не просто плохо, Жуков, ты умираешь. Вчера алкоголь убивал твои нейроны, как он это делает каждый день уже много лет. Нейронов в мозгу без счета, на твой век хватит. Но когда в игру вступает его величество уксусный альдегид – не жди пощады, не надейся на положительное подкрепление, будут только страдание, стыд и смерть.
Он был похож на киноактера, взятого на роль белогвардейского офицера исключительно по внешним данным.
- А ведь есть и прекрасный Жуков, счастливый Жуков, здоровый Жуков. Только он всегда либо в прошлом, либо в будущем. Несчастный Жуков Сейчас лишь мечтает о том хорошем, что может случиться, в перерывах вспоминая, как всё было прекрасно когда-то давно... Ты ведь и пьешь, чтобы хоть чуть-чуть стать ближе к спокойному и радостному Вечному Жукову. А вместо этого получаешь блевотину, мигрень и тоску.
- И что ты предлагаешь? – спросил Жуков.
- Убей нас всех, - ответил Петр Савельевич. – Просто протрезвей и больше никогда не дотрагивайся до алкоголя. Это не так трудно, как кажется. Представь, что именно похмелье, и ни что другое, отделяет Жукова Страдающего от Жукова Счастливого. Если исчезнет преграда, вы сольётесь воедино, и будет только один Жуков – Жуков Совершенный. И если ради великой цели придется развеять клочок смрадного тумана, которым по сути является наш мир, содрогающийся между Жуковым Правильным и Жуковым Испорченным, то мы все с честью и благодарностью откажемся от сомнительной радости существования.

- А как же муравьи? – спросил Жуков.
- Что – муравьи? – удивился Петр Савельевич.
- Ты мне дурочку не валяй, - строго сказал Жуков. – Если я протрезвею, и вы исчезнете – что мне делать с муравьями? Как они вписываются в твою гладкую и логичную картину мира?
- Я не понимаю, о чем ты, - грустно сказал Петр Савельевич.
- Зато я понимаю, - сказал Жуков. – Пошел вон из нашей машины, у тебя своя есть. Это мы - охотники, а ты – дичь. Смотри, не перепутай.

Прет тяжело вздохнул и исчез. Жуков же ощутил резкую боль в плече и открыл глаза. Волчицын рулил одной левой рукой, а в правой держал пустой шприц-тюбик. Он тревожно глянул на Жукова и спросил:
- Какой сегодня день недели?
- Пошел в жопу, - ответил Жуков.
- Ответ правильный, - кивнул тот. – Я думал, он тебя совсем сожрет. Ну, не тебя конкретно, а то, что он из тебя выедал.
- Ты это тоже видел? – спросил Жуков.
- Если бы видел – сейчас в кювете бы отдыхали. У меня чутьё! – гордо хмыкнул Волчицын. – Пока он тебя потрошил, ЖеДю лишние 10 км/ч прибавил. Не проблема, но бесит. Как говорится, держитесь за поручни.
Жуков с сомнением посмотрел на флакончик с ваткой, потом убрал, и кинул вместо этого в рот горсть грибов.

***
Меж тем Александр Бенедиктович ЖеДю, просветленное существо и автомобиль, шелестел ажурными, почти велосипедными, колесами уже довольно далеко от них, и догнать его было ой как непросто. Отгрызенный кусок жуковского похмелья ныл, как дырка в зубе, заглушая головную боль. В поле зрения Жукова мелькали надоедливые полосатые змейки, и едва он обращал внимание на какую-нибудь из них, как змейка расползалась, заслоняла прерывистым радужным блеском мир по ту сторону жуковской роговицы, требовала полной концентрации на себе и безоговорочного подчинения. Они не пропадали, даже если закрыть глаза. Жуков знал: бороться бесполезно, эта дрянь уйдет только по собственному желанию. Вот уже поворот к усадьбе Неждана. Значит, конец погони близок. Легкая кавалерия на снегоходах оставила попытки двигаться скрытно, они мелькали меж стволами и тарахтели, как мотоклуб на открытии сезона. Волчицын бормотал в рацию, слушал доносившиеся оттуда хрипы, потом бросил микрофон, но не перестал шевелить губами, гримасничал и явно общался еще с кем-то невидимым.

Самобеглый экипаж резко остановился у начала подъема, за которым виднелись просвет, шоссе и автобусная остановка. Отрыв так и не сократился за время гонки, Жуков с Волчицыным могли только бессильно наблюдать, как две фигурки выпрыгнули из автомобиля и побежали по снегу сквозь кусты на гору. Густые кусты не давали пройти снегоходам, опера спешились, псы сразу завязли в подтаявшем болоте, леопард двигался прыжками, будто бы не замечая препятствий, но все равно не успевал. Прет с русалкой прорывались к кирпичным руинам на склоне горы, и некому было их остановить – подполковник со своей засадой бездарно опоздал. Сирены выли далеко, еще в городе.
- Волчицын, успеем по дороге их обогнать? – нервно спросил Жуков, когда они подъехали к брошенному среди дороги автомобилю.
- Успели бы, - ответил Волчицын странным голосом и заглушил мотор. – Быстро из машины, к обочине!

Жукову показалось, что у «Делано-Бельвиля», и так нездорово выглядящего на зимней лесной дороге, перевешивает багажник, и он сейчас опрокинется назад на крутом склоне. Но Александр Бенедиктович отнюдь не собирался переворачиваться, он вставал.
Старое железо заскрежетало, завыла гидравлика. Автомобиль уперся багажником в снег, панели кузова разъехались в стороны, обнажив раму и задний мост. Невидимая сила сжала в своих ладонях каркас; рычаги и рессоры стронулись с места, многократно повернулись, перемешались друг с другом, а потом сложились в две тяжелые механические ноги. Длинный двигатель в бочкообразном капоте встал над ними безобразной пародией на туловище, черные лаковые панели сдвинулись обратно и покрыли фигуру броневым панцирем. В панцире имелись специальные ниши, и в них убрались колеса. Они чуть-чуть выступали назад и, упади ЖеДю на спину – он мог сразу перейти на четырехколесное движение, достаточно было задрать ноги. Фары поднялись повыше, как два глаза на отсутствующей голове. Или два уха. Из боковых форточек выползли суставчатые руки в кожаных крагах. Правая рука сжимала рукоять промышленной бензопилы.

- ЖеДю, это плохая идея, - сказал Волчицын.
- Мне жаль, друг волк, что так получилось.
Звук исходил из багажного ящика, подвешенного теперь в районе пояса стоящего перед ними чудовища.
- Мы всё еще можем договориться.
- Если судьба позволит тебе выжить в этой истории, о чем я молю Создателя, - продолжал ЖеДю, - ты в конце концов узнаешь, зачем мы это сделали. И порадуешься, что у нас всё получилось. Надеюсь, это именно та линия, где у нас получилось.
- Что получилось?
- Ты оценишь. Я знаю твоё бескорыстие и тягу к жертвенности.
- ЖеДю!
- Далее ни шагу, - ЖеДю дернул стартер бензопилы, и она завелась с первого раза. – Я не убью вас, но лишу возможности двигаться, и это будет довольно неприятно. Не хочу так поступать.

Волчицын держал ружьё стволами вниз. Жуков не был близким другом поехавшего робота, поэтому на всякий случай навел ствол на двигатель и мысленно уговаривал себя, что три тяжелых пули в упор хотя бы немного задержат машину.
- Жуков, не трать патроны. Это же специалист по баллистике. Кроме того, нам не нужно его убивать. Он вообще ничего плохого не сделал.
Волчицын повернулся к ЖеДю:
- Я не знаю, что тебе пообещали…
- И не надо этого знать. Ты очень сильно изменишь ко мне отношение, если узнаешь. Но дело даже не в этом. Ты поймешь, но потом. А сейчас просто стой на месте и береги себя.

Из подобия плеч выдвинулись два электрических фонаря. Замигали красные огни, робот присел – и вдруг стремительно взмыл в воздух. Перед самым носом Жукова мелькнули толстые пружины, трепетавшие на подошвах железных башмаков механического монстра. ЖеДю подскочил над лесом, замер на мгновение в верхней точке и начал падение обратно, но не туда, где стояли, задрав головы, Жуков с Волчицыным, а в сторону кирпичной стены, где исчезли Аня Журавлева и Петр Савельевич. На лету выпустил небольшой парашют, скорректировал полет и исчез за развалинами.
Волчицын выругался. Потом еще раз. Наконец, совсем уж неприлично.
- Мы просрали боевое задание, друг волк? – спросил Жуков.
- Рановато тебе так меня называть, - ответил опер. – Да, друг сыщик. Полный провал.
- Преследование по горячим следам?
- Если всё так, как я думаю, никаких горячих следов мы не найдем, только очень холодные. Но проверить надо. Хороши мы будем, если они там просто в ямке сидят и ждут, пока мы уедем.
- А как еще может быть?
- Скоро увидишь.

***
По лесу ломить не стали, обошли по дороге. Вблизи развалины оказались одноэтажным недостроем за рваным сетчатым забором. Кладка стен была завершена – и на этом всё остановилось, в оконных проемах остались неубранными деревянные распорки. Крыши нет, только начали собирать стропила – и бросили. Причем бросили давно, деревяшки серые и высохшие, кирпичи крошатся. Ни одного больше строения на забытом участке, только куча кирпичей виднеется из-под снега, да тонкие березки и осинки вокруг. Две цепочки следов. И тишина.

Волчицын сунул нос туда, где должна была находиться дверь, наткнулся на скрытую снегом проволоку, запутался и выругался снова. Окно выглядело более безопасным входом, и оба следа беглецов шли именно к нему. Волчицын примерился, потом повернулся к Жукову и сказал:
- Подержи пока.
И протянул ему свою двустволку. Потом вытащил из кобуры ПМ, передернул затвор и сунул пистолет в наружный карман. Легко вспрыгнул на несостоявшийся подоконник и исчез внутри.

Жуков не стал держать ружьё в руке - расчистил ногой место от снега и поставил Волчицынский дробовик на землю к стене. Сам же снял карабин с предохранителя и отошел на несколько шагов от кирпичной коробки, чтобы видеть оба угла. Он сомневался, что свихнувшаяся троица находятся внутри: не настолько же они идиоты, а ЖеДю вообще не смог бы пролезть туда при всем желании – входы узковаты. Мог бы запрыгнуть сверху через отсутствующую крышу – но солнце еще только начало заходить за невидимый лесной горизонт, и такой маневр не остался бы незамеченным. За окном скапливался сумрак и виднелась какая-то скучная стена.

Жуков подумал, что это довольно дико – стоять посреди зимнего леса и смотреть сквозь проем в кирпичной стене на другую кирпичную стену. У ближней к Жукову стене стоит двустволка. Двустволка – не оружие, это охотничий инструмент. Сельскохозяйственный инвентарь. Она никому не несет угрозы. Просто она нужна, когда ты близок к природе. Брошенный дом в городе давно бы разрисовали сверху донизу. Брошенный дом в лесу чистый, как в последний день своего строительства. Но внутри кто-то поселился. Кто-то, у кого имелись разноцветные мелки. Это существо малевало на скучной стене внутри голубых бабочек. И вот теперь эти бабочки полезли наружу.

Бабочки облепили двустволку, как крылатые муравьи вкусную гусеницу, захлопотали крыльями, приподняли и отнесли симпатичному парню с ранней сединой, который вышел к Жукову из-за кирпичного угла. Тот ловко ухватил гусеницу, переломил пополам, вытащил два патрона и бросил их в снег. Жуков подумал, что сейчас он разберет ружье и тоже раскидает половинки в сугробы. Но парень вынул из кармана курточки два других патрона в картонных гильзах, зарядил ружье, взвел курки, и тут как будто только что заметил Жукова. Улыбнулся, подмигнул и приложил палец к губам.
А Жуков не мог сдвинуться с места, моргнуть глазом или облизнуть пересохшие губы. Он смотрел на человека с пушистыми ресницами и юношеской бородкой и думал, что в принципе это тянет на финал. Мысли его ползли с трудом, пальцы бесполезно холодели, сжимая бессмысленный карабин. Только что здесь кружились бабочки – и, вот, наступила зима. Осталась одна бабочка – Человек-Бабочка.  На правом виске у него слегка расплывалось бледно-синее тату: бабочка-огневка.

Волчицын показался в окне. Лицо его выражало мстительное удовольствие. Спрыгнув на серый утоптанный снег, Волчицын сказал:
- Я потом расскажу тебе весь ход моих мыслей…
И увидел Человека-Бабочку. А тот выстрелил.

***
Волчицыну порвало грудь в нескольких местах и швырнуло на стенку. Он проехался спиной по кирпичам и грудой грязной одежды свалился в снег. Почему-то на снег не попало ни капли крови, вся она осталась на стене. Такая красная, что различалась на красных кирпичах даже в сумерках.

- Сказки врут про серебро. Оно их тоже не берет. Точно так же, как и свинец, и любой другой металл. Кроме висмута.

Жуков все так же не мог пошевелится. Овладевшая им сила позволила ему только думать и смотреть. Смотреть не хотелось. А за подаренную способность думать он уцепился.

- Интересная штука этот висмут. Просвещенная Европа уже некоторое время активно внедряет среди охотников висмутовую дробь, еще немного – и свинцовую просто запретят, как вредную для природы. Смех, конечно. Плевать все хотели на природу. А вот оборотней у них там теперь вообще нет. Всех вынесли, до единого. И пока эта мода не пройдет – никто туда не сунется. А здесь этим тварям раздолье.

Жуков почувствовал, что может слегка поворачивать голову. Радости это не прибавило – он резонно осознавал, что не сам добился контроля, а получил послабление, и с черт его знает какими целями.

- Метательный снаряд из висмута, разрывая на своем пути живую плоть и причиняя смертельное ранение, одновременно запускает странный и удивительно простой метафизический процесс. Умирающее существо разделяется на две сущности – настоящую и ненастоящую. Строго пополам. И умирает только ненастоящая сущность. Настоящая остается существовать в Вечности. Вон, гляди!

Жуков привык ко многому в этом чертовом городе, но, когда тело Волчицына зашевелилось, он почти дернулся в попытке отпрыгнуть подальше. «Почти» – потому что позволено дернуться не было, и мышечное стремление трансформировалось в белую молнию, мелькнувшую у Жукова перед глазами.
Из-под одежды вылез волк. Вроде бы, небольшой, но, когда он сел на снег и мрачно посмотрел на Человека-Бабочку, его желтые глаза оказались где-то на уровне человеческой груди. Жуков узнал, именно в этом облике Волчицын выскочил днем на звук сигнализации.

- Посиди пока, мы еще не закончили, скоро отпущу. Видишь, Жуков, именно эта дикая собака оказалась настоящим Волчицыным. Человек в нем давно уже играл чисто служебную роль, просто одна из масок.
Волчицын раскрыл было пасть, но Человек-Бабочка повел в его сторону стволом:
- Не надо гавкать в приличном обществе. Я вам вот что скажу. Висмуту все равно, с каким существом работать. И человек, и волк прекрасно делятся висмутовой картечью напополам. Только вот в волке, да и в человеке, истинной сущностью является труп – сложно устроенный саморегулирующийся кусок мяса, быстро начинающий гнить после повреждения базовых механизмов. Он и остается. А душа, как понятие философское и, будем честными, выдуманное, благополучно умирает. Именно поэтому, отправляясь охотиться на оборотней, обязательно берите с собой двустволку. Вне зависимости от того, кто останется в живых после первого выстрела, второй успешно завершит процесс.

Парень дурашливо поклонился, отставив в сторону руку с двустволкой:
- Я забыл представиться. Собственного имени у меня давно нет, есть видовое наименование. Сущность, представителем которой я являюсь, называется в вашей культуре термином: «Неизвестный Солдат». Для вас это анонимное божество войны. По специальной процедуре вы ищете на поле брани тело человека, который совершенно точно участвовал в битве с оружием в руках, был убит, а не умер от естественных причин, и личность которого не удалось установить. Потом устраиваете ему шикарные похороны и ритуальную гробницу в центре города, жжете перед гробницей неугасимую лампаду и приносите регулярные жертвы в виде живых цветов. Понимаете, о чем я говорю?

Жуков представил Человека-Бабочку в шинели, убитого пулеметной очередью. Это было очень похоже на пустую одежду Волчицына, лежащую перед ними. Раздался щелчок, и луч прожектора со столба у дороги осветил сцену перед пустым домом – совсем стемнело, и сработал фотоэлемент. Тень от Жукова уперлась в окно, откуда совсем недавно спрыгивал на двух ногах Волчицын.

- Если бы вы знали, кого у нас называют «неизвестными солдатами», вы бы два раза подумали, прежде чем нести на их могилы цветы. Впрочем, у вас довольно милосердная религия. Неизвестный Солдат – это новобранец, погибший в своем первом бою и не успевший убить ни одного врага. Формально – воин, спору нет, валькирии и не таких забирают. А по сути – посмешище.
В желтых волчьих глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
- Нас там, конечно, учат убивать. Со смехом и прибаутками учат. Там ведь больше нечем заняться – убивать да пировать. На пиру нам достаются объедки, а убиваем мы исключительно друг друга. За вечность практика набирается, но это же всё не по-настоящему: с утра ты убил приятеля, вечером вы грызете с ним одну кость, недоеденную настоящим воином, а наутро он режет тебе горло – и уже твоя очередь помирать.
Неизвестный Солдат подошел ближе к Жукову и заговорил театральным шепотом:
- Я был хорош в своем деле. На мои бои приходили смотреть серьезные сущности. Они с огромным сочувствием говорили мне потом, что ужасно несправедливо обошлась со мной судьба, не дав убить при жизни ни одного живого существа при таком таланте. И, наконец, случилось небывалое: мне дали поручение, выполнив которое, я смогу очень значительно поднять свой метафизический статус. Может быть, даже получу постоянное имя!
- Новое? Или старое позволят вспомнить? – Жуков сам удивился, что снова может говорить.
- Что забыл – то забыл, послаблений в этом не предусмотрено. Заново поименуют, конечно. Но речь не о том. Понимаешь, у нас там строгий учет. Один и Фрейя держат паритет по воинским формированиям, поэтому каждый неизвестный солдат на счету, что уж говорить про матерых рубак. И как-то раз получилось, что баланс не сошелся – в Валгалле на один штык меньше, чем на Фолькванге. Стали поднимать документы, и наткнулись на след одного корабля, странным образом пропавшего в этих краях. Море тут мелкое, но и ладья была с низкой осадкой, чтобы заходить в устья рек. Вот зашла в одно такое устье – и пропала. Ни один воин с нее не пришел к нам. Так бывает иногда, если их перебили тихо, во сне: задремал дозорный, выпустил из руки меч, тут его удавкой приняли, пробежались с ножами по лагерю – и весь экипаж передает привет из Хельхейма. И, правда, нашли ребят у Хели в очень прискорбном состоянии – что-то с ними случилось настолько страшное, что рассказать они не смогли, а когда пытались – выходила полная чушь. Но одного не обнаружили и там. Так ведь не бывает, что была душа – и вдруг куда-то пропала бесследно. Умная голова из руководства высказала неожиданную мысль: если воина нет среди мертвых – значит, он среди живых. А раз так, нужно его там найти, препроводить в должное место и тщательно допросить: почему столько прогулов на кладбище и что случилось с боевыми товарищами.

- Ты что, за папашей Журавлева пришел? – догадался Жуков. - Так он давно ноги отсюда сделал и обратного адреса не оставил. Чем тебе заложники помогут?
Волк закивал зубастой башкой, и посмотрел на Неизвестного Солдата с надеждой. Тот засмеялся:
- Ну, неужели вы думаете, что все было так просто? Попасть мертвому в мир живых практически невозможно, но лазейки есть везде. Мы с давних пор сотрудничаем с коллегами из Муспельхейма: они нам поставляют свет и тепло, а мы им – оружие. Вальхалла и на морское дно переехала из Асгарда, чтобы не разориться на коммуникациях и торговых путях. Муспельхейм теснее связан с Мидгардом, там очень похожий рельеф. Нашли у них точно такую же реку, только огненную, и поменяли направление течения от моря к истоку. Где-то возле истока и закончил свой путь корабль. На словах всё просто, но в вашем мире это заняло несколько сотен лет. Я каждый день тренировался с лучшими бойцами, какие только были в истории, а по вечерам поднимался по руслу реки до того места, куда успел дойти огненный поток. На границе огня и воды открывался проход между мирами, и небольшой паренек, вроде меня, легко мог туда заглянуть и осмотреться.

Улыбка Неизвестного Солдата померкла и погасла, как свеча на улице в ветренный день.               
- Я быстро стал догадываться, что попал куда-то не туда. Нередко я видел людей, живущих вдоль реки, и никто из них не мечтал геройски погибнуть в битве. Они продолжали, конечно, воевать и убивать друг друга, но война считалась бедствием. По берегам встречались военные захоронения, но люди приходили к могилам скорбеть, а не радоваться за воинов, исполнивших своё предназначение. Презренные нищие земледельцы со своим скотским богом победили! Мне ужасно хотелось выйти и взмахами меча отправлять эти пародии на людей в Хельхейм одного за другим, но тогда сквозь годы и расстояния весть обо мне могла настигнуть того, кого я искал, и он подготовился бы к нашей встрече.

Жуков мог бы спросить, какая именно награда ожидала выходца с того света, но вспомнил, что ему самому пообещал рогатый наниматель, и решил на всякий случай не поднимать этот скользкий вопрос.

- Я думаю, моя миссия могла окончиться успехом, не будь путь столь долог, и не будь я таким любопытным. Я наблюдал за этими людьми, как за насекомыми в банке, и пытался понять: как можно было отказаться от истины и ради чего? Неужели древний воин принял лживую веру аборигенов? Он же знал, как всё обстоит на самом деле. Чем они могли его прельстить? Однажды я подслушал, как дети распевают дурацкую песенку про мальчика, ловившего бабочек вместо упражнений на силу духа и тела, достойных будущего мужчины. Возмутительные слова, но очень привязчивый мотив. Я попросил воина, на досуге освоившего искусства изображений на человеческой коже, наколоть мне рисунок бабочки-огневки.
Парень показал на свой правый висок.
- Я хотел отметить себя знаком Вечного Пламени, которое вело меня к цели, и заодно посмеяться над забавами обитающих тут вырожденцев. Но судьба сама смеялась надо мной. Люди попадались по берегам все реже и реже, зато появились странные твари, лишь отдаленно напоминающие людей, как будто я уже достиг Йотунхейма. Река вела меня в самое сердце проклятого края, и финал пути был уже виден, но впереди ждало последнее испытание.
Неизвестный Солдат переломил двустволку и вынул второй, еще не использованный, патрон. Волк шевельнулся, но тот погрозил ему пальцем:
- Погоди дергаться. Мне ты повредить не сможешь, а себе – запросто. Я уже видел водный исток реки и чувствовал свою цель. Он тоже меня чувствовал, и не мог отказаться от схватки. Результат был предрешен – я сильнее. Короткий бой, блеск сияющего клинка – и дальнейший разговор пойдет уже в Чертоге Убитых, а там много у кого накопились неприятные вопросы. Речка стала совсем узенькая, почти ручей, до истока - всего два порога. Перед первым порогом был старый каменный мост.
Он вздохнул и замолчал на некоторое время. То ли вспоминал, то ли подбирал слова.
- Я ожидал встретить тролля под этим мостом. Тролля не было, зато в заброшенном замке неподалеку жила бледная нежить, которую испугался даже я сам. А на мосту я встретил Его.

Так и сказал, с большой буквы. Видно, что не для нарочитого эффекта, а искренне.
- Он не выглядел нежитью, не казался чудовищем. Но одновременно был и больше, и меньше, чем человек. Меньше, потому что совсем невысокий, почти лысый, остатки волос рыжеватые. Больше, потому что жил сразу во всех мирах, и сразу меня увидел. Первым поздоровался. Назвал меня моим прежним именем. Как старый знакомый.
- То есть, ты все-таки знаешь, как тебя зовут? – удивился Жуков.
- Когда Он назвал – вспомнил. Потом снова забыл. Это был странный разговор. Он ласково спросил, откуда и куда я иду по огненной реке. Я ответил. Он сказал, что знал меня когда-то, но не смог тогда помочь найти Истину, о чем очень сожалеет. Я ответил, что знаю Истину. Он спросил, какую именно.
Неизвестный Солдат снова улыбнулся, немного смущенно.
- Я ответил, Истина в том, что мир имеет начало и конец. И если про начало известно мало, как мы не помним подробностей своего рождения, то конец, как смерть, близок, неотвратим и предрешен, поэтому очень важно правильно умереть, чтобы в последней битве занять верную сторону и исполнить свой долг. Тогда Он усмехнулся и сказал, что хочет задать мне несколько вопросов, на которые нужно отвечать «да» или «нет». Я согласился.

- Он спросил, тоскливо ли мне быть меньшим из малых на пиру у Одина. Я ответил: «Да».
- Он спросил, обидно ли мне было умирать в первом же бою. Я ответил: «Да».
- Он спросил, правда ли, что первое, что прозвучало при моем рождении – это два крика: мой и моей матери. Я ответил: «Да».
- «Вся твоя жизнь и вся твоя смерть – это боль и тоска. Вот тебе Первая Истина» - сказал Он, и я не смог не согласиться.
- Потом Он спросил, хотелось бы мне сидеть за столом по правую руку от Одина и первым отрывать куски мяса от туши вепря. Я ответил: «Да».
- Ещё Он спросил, хотел бы я принять участие в сотне боёв и забрать с собой тысячу врагов. Я ответил: «Да».
- Наконец, Он спросил, думал ли я о том, что лучше бы не рождаться совсем, чем жить такую жизнь, и умирать такой смертью, как мне довелось. Я немного помедлил и ответил: «Да».
- «Вся твоя боль и тоска от того, что ты хочешь то, чего у тебя нет. Вот тебе Вторая Истина» - сказал Он, и снова возразить мне было нечего.
- «Знаешь ли ты, что можно избавиться от боли и тоски, которые пронизывают твою жизнь и твою смерть, которые неизбывны даже в минуты радостей и наслаждений?» - продолжил Он. Я ответил: «Нет». «Теперь знаешь, - сказал Он, - и это Третья Истина».
- «А последняя Истина тебе совсем не понравится, - промолвил Он. – Ты не пролил за свою жизнь ни капли крови, зато теперь обитаешь в окружении безжалостных убийц. Ты полагаешь, что это лучшее место, в которое можно было попасть в результате своей бессмысленной жизни, а сам вышел из Вечного Пламени, чтобы по огненной реке идти к своей единственной жертве. Люди давно догадались, что царство огня – это Ад. Но свой Ад ты носишь в себе. И чтобы покинуть его, следует перестать желать то, чего нет». И вновь я ничего Ему не сказал, но тысячи слов зудели на моем языке.

- «Найди троих друзей, один ты не справишься. Один друг будет желать и не иметь возможностей удовлетворить желания. Другой будет лучше всех знать, чем хорошее отличается от плохого, но получит с этого лишь скудный паёк. Третий будет сгорать от необходимости действовать, не имея ни цели, ни направления. Дай им всё, что они хотят, и пусть их боль отправится прямиком в Вечное Пламя. А вы отправитесь к свободе».
- Я спросил: «Что же нам нужно сделать?». «Поймешь, - ответил Он, - у тебя еще есть время». И, действительно, пока огненный поток пробивался к последнему порогу, я всё понял. И составил план.

- Что это было за существо? – спросил Жуков, медленно коченея от невозможности сдвинуться с места.
- У вас его зовут Махатма Ленин.
- Понятно, - ответил Жуков, - я так и думал. Зачем Волчицына покалечил, раз ты такая просветленная и могущественная тварь.
- Не люблю оборотней, - поморщился Неизвестный Солдат.
- А мне кажется, ты милицию не любишь, как все уголовники, - сказал Жуков. – Ты ведь сам в бабочек перекидываешься.
- Это просто шутка такая, - сказал Неизвестный Солдат. – Я не буду мешать тебе преследовать нас. Более того, ты мне нужен. Но знай, Жуков, если у тебя всё получится – потом будет очень стыдно.
Он подошел к Жукову вплотную и сунул ему в карман патрон от двустволки.
- Пригодится!
И рассыпался в стаю голубых бабочек.

Тут же мир обрел время, пространство и импульс движения. Жуков тяжело опустился в снег, ноги не держали. Волчицын присел, сделал чудовищной длины прыжок и исчез в ельнике. На кирпичную стену опустился ворон Арнольд. Поглядел наружу – и покачал головой. Поглядел внутрь – и заплакал.

***
Потом Жукову рассказали: когда они с Волчицыным подошли к кирпичной развалюхе, периметр оказался плотно перекрыт недобрыми силами. Милицейские машины встали, как вкопанные, с мертвыми аккумуляторами и внезапно опустевшими баками. Оперативники, спешившиеся со снегоходов, завязли в колючих кустах. Воздух контролировал небольшой, но очень агрессивный сокол, который никого не впускал и не выпускал. Все эти барьеры волшебным образом исчезли, едва только волк, напоминавший Волчицына, пересек невидимую границу и поскакал по замерзшему болоту. По его следам отправился ястреб, но быстро вернулся: волк нарычал на него, в диалог вступать отказался и удалился в северо-восточном направлении. Ястреб счел дальнейшее преследование нецелесообразным: успокоится - сам вернется.

Жукову показалось, что он видел спину Неизвестного Солдата, идущего к автобусной остановке, когда подъезжали милицейские уазики, но рассказывать об этом он не стал. Подполковник Жукова ни в чем не винил, но к дальнейшему расследованию допустил только после допроса под гипнозом. Уже знакомый психиатр был мил до слащавости и улыбался, как голодный крокодил. От допроса у Жукова не осталось никаких воспоминаний: словно выключили лампочку, а потом включили и попросили подписать протокол. Только сосущее ощущение потери, которое сгладилось, но не прошло.

- Я думаю, Жуков, всю эти скандинавскую пургу он тебе для отвода глаз втирал, - сказал Лёха, тоже подписывая протокол. – На самом деле, он самый обычный рептилоид. Может, из рода саламандр, раз с огнем дружбу водит. Про это и Журавлёв говорил, значит, реально огонь имелся, не наваждение. Я тебе точно скажу, хуже рептилоидов – никого нет. Не, ты на свой счет не бери, - обратился он к погрустневшему психиатру, - ты наш, местный рептилоид, заслуженный. Но вообще-то…
- Рептилоиды – наши естественные союзники, - убежденно сказал Жуков. – Инсектоиды – вот настоящий враг.
- Ты вообще видел когда-нибудь живого инсектоида? – скорчил морду лось. – Сказки всё это.
- Видел, - мрачно ответил Жуков. – Вот эти ваши бегуны – они кто?
- Хер их знает, - честно признался подполковник. – Но подозреваем, что паукообразные. А это не насекомые.
- Начальнику милиции нельзя быть таким легкомысленным, - пробурчал Жуков.
- Ты бы за языком следил, сыщик – хмыкнул Лёха. – Хочешь знать истину – послушай глас народа. У вас, людей, когда хотят кого обозвать – называют пидорасом. А у нас – рептилией. Ругательство такое, понимаешь? Старую хозяйку гостиницы «Улыбка» детишки совсем задразнили: «Сесилия, Сесилия, ты мерзкая рептилия!» А какая же она рептилия, если по должности – кикимора. Что важнее, происхождение или должность? То-то же.
- А пидорасами у вас, значит, никого не обзывают?
- Ну, всяко случается. Вот ЖеДю бедного, когда на лесозаготовках подрабатывал, пацаны «гомосеком» величали. Мол, дровосек-гомосек, звучит похоже. Дети все идиоты. Да и взрослые недалеко от них ушли…

***
Леха провел Жукова в комнату, похожую на школьный класс, где уже сидели остальные члены оперативной группы, кроме Волчицына, и еще ряд незнакомых личностей. В середине освободили место, поставили стол без стульев, что-то ждали. Наконец, дверь открылась, и вошла девушка в бордовом деловом костюме. Все встали, как школьники, когда в класс заходит завуч. Она бережно поставила на стол тяжеленную квадратную коробку, завязанную как торт, и села чуть поодаль, остальные тоже опустились на свои стулья. Вслед за ней вошел мужчина в горчичного цвета пиджаке, долговязый, с острыми чертами лица, немного сглаженными бородкой. Он положил на стол рядом с коробкой кожаный портфель, церемонно поклонился собравшимся и остался стоять.

- Наш эксперт Илья Миллер, - представил его подполковник. Видимо, снова только для Жукова. – Тут такая история, что без науки – никуда. Волчицын верно решил, что всё дело в этой проклятой развалюхе. Но забыл, что бдительность – превыше всего.
- С таким противником у него не было шансов, к сожалению - сказала девушка. – Всё оказалось именно так, как мы опасались – преступники спрятали терминал в развалинах. С дороги не видно, а крыши нет. Активировали совсем недавно.
- Преступники? – набычился Лёха. – Мне кажется, речь идет об одном преступнике и трех заложниках.
- Оставим выводы на потом, - отмахнулась дама в красном. – Кто-то же украл активатор. И не один. Прошу прощения, я не очень верю в эти ваши чары, полностью лишающие людей воли. Вот сидит человек, - она показала рукой на Жукова, - который под чарами побывал. Да, блокировка двигательной активности, некоторая спутанность сознания. Но с целеполаганием и мотивацией никаких нарушений. Извините.

Девушка достала из внутреннего кармана плоскую фляжку, отвинтила пробку и сделала два приличных глотка.
«Много ты знаешь про мою мотивацию» - подумал Жуков и тоже полез в карман за пузырьком с изопропилом.

- Илья, начинай, - скомандовал подполковник. Продолжать спор он явно не хотел.
Горчичный развязал веревки и снял крышку. Жуков увидел тускло блеснувшую металлическую голову, чуть больше натурального размера. Плечи были отрезаны снизу почти по ключицы, но формально это ещё являлось бюстом, а не просто железной головой на подставке – бросался в глаза грубо процарапанный контур лацкана пиджака с петлицей.
- То, что я сейчас расскажу, - начал Илья, - не является международно признанной научной истиной. До этого еще очень далеко, а ученое сообщество косно и инертно. В своих исследованиях мы исходили из предположения, что так называемые «ильич-терминалы» - не просто вульгарные магические артефакты, а объекты материального мира, обладающие объективно наблюдаемыми и измеряемыми свойствами. Мы отталкивались от давно замеченной закономерности: поблизости от активизированных терминалов заметно снижается релевантность предсказаний вещих кукушек, причем радиус зоны аномалии прямо пропорционален массе терминала по линейному закону, а понижающий коэффициент примерно неизменен по всей зоне и резко падает у границ по закону уже параболическому. Я высказал предположение, что в моменты переноса сам материал терминалов испытывает механические напряжения в своей кристаллической структуре, которые и порождают неизвестное нам поле. На ум сразу приходит аналогия с пьезоэффектом.

Внешнее сходство между Ильёй и бюстом Ленина, стоящим на столе, было совершенно очевидно, особенно если сравнивать только головы.

- Математическую модель разработали давно, проблемы были с экспериментальной проверкой. Во-первых, количество вещих кукушек в общей популяции не превышает 2,5%, и отловить их довольно трудно. Во-вторых, до сегодняшнего дня все мои заявки на инвазивное исследование ильич-терминалов отклонялись без объяснения причин.
Кто-то из присутствующих хмыкнул. Лёха угрожающе качнул рогами, но ничего не сказал.
- И, вот, такая удача! – лектор фамильярно ухватил Ильича за щёки, и голова вдруг распалась на две половины. Очень тонкий, почти невидимый пропил проходил сверху вниз от макушки через лоб, по носу, по губам – и к основанию. Все ахнули и подались вперед.
- Обычно терминалы такого объема и веса не применяются – слишком быстро наступает истощение ресурса. Да еще и алюминий вместо бронзы. Данный Ильич оказался по сути одноразовым: один проход -  и теперь это просто металлическая болванка.
- Потому её тебе и отдали, дурья башка! - не выдержал подполковник. – Кончай разглагольствовать, здесь не академия наук. Что именно ты там намерил?
- Все теоретические расчеты блестяще подтвердились, - сбить Илью с мысли было не так просто. – Вот, глядите, я подсвечу, - и включил маленький фонарик с мертвенно-голубой лампочкой.
Внутренность ленинской башки выглядела так, будто ему несколько раз выстрелили в лоб, а потом замазали дырки снаружи. Четыре раневых канала, заполненные блестящими кристаллами, заметно отличающимися от общего материала бюста, три – калибром поменьше, один – прямо-таки тоннель. Начинались они с разных мест, быстро сужались и сходились в одну точку в районе затылка.
- Такими структурами испещрены внутренности каждого используемого терминала. Нам ещё предстоит выяснить, остаются они такими навсегда, или же восстанавливаются со временем.

Лёха погрозил ему пальцем. Илья не стал нарываться и расстелил перед разделанным Лениным две кальки с чертежами.

- Перед нашей исследовательской группой была поставлена сугубо утилитарная задача: определить вектор последнего перехода через терминал. Учитывая, что переход был не только последний, но и первый, никаких сложностей не возникло. Вот план расположения терминала на местности в момент срабатывания, с наложенной геопривязкой. Вот карта темпоральных возмущений на тот же момент, любезно предоставленная госпожой Верещагиной. По сути мне оставалось только свести их к одной размерности и смасштабировать градиенты ширины зоны кристаллизации с поправкой на модифицирующее поле неизвестного актора. Актор-то неизвестный, а поле его вполне зафиксировано. Для практических целей результат более чем приемлемый.
- Так куда они направились?
- Я подготовил список азимутов и дат для каждой точки их маршрута, - Илья достал из портфеля пачку мятых исписанных листков. - Точность по времени – в пределах астрономических суток. По пространству всё не так радужно, заходили они почти одновременно, триангуляция в этом случае получается довольно грубая. Несколько квадратных километров.
- Ничего, он сыщик, справится. Ты говоришь, точки маршрута. Не одна точка, а несколько?
- Да, математическая модель, описывающая «ленинскую тропу», строится на аксиоме детерминизма. Первый вход определяет весь маршрут вне зависимости от последующих воздействий на систему.
- Всё так просто?
- Такова господствующая теория.
- «Господствующая», ишь ты, - покачал головой подполковник. – Господа все в Париже. Жуков, эти бумаги – для тебя. Пойдешь по следам похищенных, или завербованных, или кто их там уже разберёт. А вот ты – разберешь. Больше некому. Напарник твой в лес убежал, больше никого выделить не смогу – кадры все наперечет. К какому терминалу маршрут привязал, профессор?
- К ближайшему, в Териоки.
- Вот, с него и в путь. Ты там уже был, культурного шока не будет. Вопросы?

- Кто меня туда отвезет? – обреченно спросил Жуков. – Может, автобус ходит?
- Не ходит туда автобус, - мрачно ответил Лёха. – Вообще-то с доставкой у нас сейчас не очень. Надеялся я на Волчицына, но вишь как всё…
- Пусть переночует в гостинице, - подала голос девушка в красном. – С утра разберемся. Особо затягивать не надо, но фора теперь у нас есть. А там бар.
- Да, бар, - вздохнул подполковник. – Ступай, сыщик, отдыхай до завтра. Как выйдешь – сразу налево, до угла и снова налево, это рядом, минут пять ходу. Гостиница называется «Улыбка». Других нет, так что не перепутаешь. Счет, скажи, пусть прямо мне пересылают. И за напитки – тоже.

***
Давно Жуков не был таким злым и раздраженным. Очень хотелось разбить дурацкий карабин об дерево и идти дальше налегке. Если сунуть обломки в сугроб – никто их не найдет до весны. Особенно бесило непонятное равнодушие всех к судьбе Волчицына. Мол, набегается по лесу и вернется. Куда вернется? Как откроет дверь своей квартиры? Как заведет трофейный мерседес? Лапами? Хвостом? Жукову показалось, что один муравей уже вылез из укрытия, чтобы творить свои мерзкие делишки, но это был тощий алкаш в светлых трениках, который мочился на стену в тени автобусной остановки.
Гостиница и вправду оказалась совсем рядом. Типичный сельский северный модерн: нагромождение грубоватых башенок и неожиданно изящная балконная решетка. Светились окна лобби, неоновая вывеска и одно окошко на втором этаже. Внутри располагался бар, блестящий разноцветными бутылками, две стойки – барная и администраторская, стены, увешанные фотографиями местных красот, и небольшая сцена в углу с очень приличной аппаратурой. Из-за стойки администратора поднялся парень с дружелюбным лицом и густой красноватой бородой.
- Добрый вечер! Желаете снять номер на одного?

Жуков перевел взгляд с администратора на стойку. Стопка чеков удерживалась настольным зажимом, вырезанным неведомым умельцем из прозрачного зеленого оргстекла. Сувенир изображал дятла, сидящего на стволе дерева. Жуков всё понял, но на всякий случай спросил:
- Этот бар сейчас работает? Один мой друг очень хорошо о нём отзывался.
;

Глава 7. Человека нигде не сыскать

Жизнь моя? иль ты приснилась мне?
Сергей Есенин

Кошка ходит вкруг меня
Хоть я сделан из говня
Ну, а кошке всё равно
Лишь бы я открыл окно
Автор неизвестен


- Мы работаем до последнего посетителя. Не хочу хвастаться, но такого выбора напитков Вы не найдете больше нигде, - говорил бармен, который еще несколько секунд назад был администратором гостиницы, но вышел из-за одной стойки, сделал несколько шагов и занял место за другой.
- Нигде в мире? – хмыкнул Жуков.
- Ну, что Вы! Речь идет всего лишь о нашем прекрасном городе. Вы давно к нам прибыли?
- Сложный вопрос. То ли вчера, то ли позавчера. Или даже еще не прибыл. Тут с этим путаница.
- А Ваш багаж?
- Вот, весь багаж, - сказал Жуков, кладя на стойку карабин и скидывая на пол рюкзак. - И не надо звать меня на "Вы". На «ты», и по фамилии. Жуков – моя фамилия.
- Я Антон, - представился бармен. Трудно было сказать, сколько ему лет. Может быть, тридцать, может быть – пятьдесят. Такие лица старятся только добавлением морщинок, а при неярком освещении морщинки было вообще не разглядеть. -  Гостю рады. Может быть, хочешь осмотреть комнату? Тебе же надо где-то заночевать.
- Желаю осмотреть бутылки. Вдруг, с ними что-то не так.

Очень знакомым было лицо у этого Антона. Но воспоминание никак не ловилось за хвостик. Наверное, мешала растительность – Жуков точно не видел раньше настолько красной бороды у живого человека.

- С бутылками всё в полном порядке. Это коллекция нашего уважаемого мэра, он привозит напитки со всех концов Земли.
- Погоди, если это - коллекция, то пить их нельзя, только смотреть?
- Это коллекция не бутылок, а напитков. Пить их можно и нужно. Но если какой-то напиток закончился - не стоит ожидать, что назавтра грузовик привезет еще ящик. Может быть, такого напитка не будет в баре больше никогда. Будут другие, еще неведомые. Но запас своих любимых марок Алексей Григорьевич всегда пополняет.
- А какие у него любимые марки?
- Много какие. Например, Havana Club.
- Я тоже люблю Havana Club.
- Он, разумеется, в наличии. Но не хочешь ли ты попробовать какой-нибудь другой ром? Просто для разнообразия. Например, есть неплохая линейка индийских ромов.
- Индийских?
- Да, в Индии тоже растет сахарный тростник. А труд ценится не очень высоко, поэтому цены самые что ни на есть демократичные.
- Это мне без разницы, платит всё равно МВД.
- Номер тоже оплатит МВД?
- Ловишь на лету. Все счета лично подполковнику.
- Всё понятно. Так как насчет индийского рома?
- На твой выбор. Начнем с белого. Я должен сначала прочувствовать самое скверное пойло, которое может предложить белому человеку этот недоконтинент, а потом двигаться по линии возрастания благодати.
- Если ты, Жуков, делаешь вывод о качестве белого рома исключительно по кубинским образцам, то сейчас тебя ожидает приятный сюрприз.

Антон поставил на стойку приземистую бутылку с восходящим солнцем на этикетке, наполненную совершенно бесцветной жидкостью. «Old Monk» - прочел Жуков.
- Представь себе, ни дня в бочке. Но попробуй!
- Давай стакан, - сказал Жуков.
- Именно стакан?
- Да. Причем два стакана. Одинаковых.
- В принципе, белый ром особенно хорош в коктейлях…
- Не грузи. У меня своя система. Тащи два стакана и еще, - Жуков немного задумался, глядя на стеллаж. – Точно, бурбон. «Jim Beam» сойдет, только чистый, без яблок, мёда и прочей ерунды.

Когда перед Жуковым оказались два стакана и теперь уже две бутылки, он сам налил в стаканы грамм примерно по 150 и взял в каждую руку по стакану.
- Пробуя совершенно новый напиток, хорошо иметь рядом другой, знакомый и проверенный. Чтобы можно было сравнивать. А в случае неудачи – запить и не расстраиваться.
Жуков попробовал ром и понял, о чем говорил бармен. Лукавые слова о белом роме и коктейлях скрывали неприглядную правду: белый ром частенько отдает сивухой, а иногда даже чуть-чуть ацетоном, и если ты не любитель самогона, то этот вкус надо чем-то заглушить: ананасом, кокосом, мятой, ну, или хотя бы пепси-колой. «Old Monk», при всей простоте и неприглядности аромата, обладал на удивление богатым вкусом, и его можно было пить безо всего. Жуков удовлетворенно хмыкнул, выдержал паузу и глотнул из второго стакана. Вот она, разница между Западом и Востоком. Одни будут добиваться идеального вкуса, а потом тиражировать его из года в год, трясясь над рецептурами и отмеряя купажи с точностью до миллилитра. А другие просто не моют перегонные кубы годами, радуясь каждому новому оттенку во вкусе и аромате и полагаясь исключительно на качество сырья и всемогущую карму.

- Прошу прощения, - спросил Антон, - первый раз вижу такой способ употребления крепких напитков. Как бы Вы его назвали?
- Не надо говорить мне «Вы». Я нарекаю это коктейлем «Трущобное молоко», - ответил Жуков, снова отхлебывая ром. – Сам попробуй.
Бармен достал две стопки для шотов, плеснул в каждый по чуть-чуть и сосредоточенно задегустировал. Задумался, пожевал, понюхал стопки. Потом поменял их местами, отпил снова и заулыбался.
- Наоборот! Нужно начинать именно с бурбона, а потом уже на слегка раздраженные сосочки лить ром. Тогда можно различить нюансы вкуса, о которых раньше даже не догадывался. «Трущобное молоко», надо же! Трущоба – суровая мать, но даже она заботится о своих непутевых детях.

- На какие сосочки лить ром, ты чего несешь? – обеспокоенно спросил Жуков.
- На вкусовые же! – обиженно ответил Антон. – А ты что подумал?
- Ничего я не подумал. Слушай, я точно тебя где-то видел раньше.
- Может быть.
- У тебя есть брат-близнец?
- Если ты видел кого-то, похожего на меня – это точно не мой брат.
- У вас разные отцы?
- У нас разные судьбы. Давай, лучше поговорим о напитках. Спирт и сам умеет раздражать вкусовые сосочки. Но очень важны всякие добавки. Именно за эти оставшиеся от примитивной возгонки лишние привкусы мы и любим дистилляты. Если привкусы резковаты – помогают бочка и время, а если в меру – зачем еще что-то лишнее.
- От привкуса копченого торфа ни одна бочка не спасет, - поморщился Жуков. – Если надо лишнее – почему бы не добавить его потом? Знаешь, например, анисовую настойку? От нее вкус вообще напрочь пропадает на некоторое время. Что ни пей – как вода проскочит, даже спирт неразбавленный.
- На этом принципе основан эффект абсента, - ответил Антон. – Вкус спирта маскируют анисом, а сверху добавляют горькую полынь, чтобы она пробивалась сквозь анисовое белое безмолвие во рту. А пока ты осознаёшь, что вообще происходит у тебя на языке, 70-градусный спирт сносит башню.
- А что, есть? – с надеждой спросил Жуков.
- Мы здесь не продаем запрещенные напитки, - строго ответил бармен. – Ты, наверное, делаешь для МВД что-то очень важное, раз Алексей Викторович дал карт-бланш на наш бар. Но надо же соблюдать законы…
- Ладно, ладно, - покачал головой сыщик. – Если честно, я и сам толком и не понял, что нужно от меня родному государству. То ли прошлое подправить, то ли будущее подлатать. У вас тут с этим, я смотрю, сложности. И у меня, кстати, тоже, особенно с настоящим. Я уже вовсю работаю, а пока даже аванса не получил, не считая такого вот сомнительного приглашения. Почему бухло в этот гадючник поставляет сам мэр? Элитное местечко?
- Потому, что этот, как ты говоришь, гадючник, и вся гостиница – собственность семьи Лавровых, как и многое другое в этом городе. Еще точнее, гостиница принадлежит дочери Алексея Григорьевича – Екатерине.  Я – её муж.
- А, примак в правящей династии! Как я понимаю, гостиница – имущество добрачное?
- Правильно понимаете.
- Да не обижайся! Мне вообще пофигу. Просто собираю информацию. Я же сыщик.
- Чувствуй себя как дома, сыщик, - произнес Антон вежливо, но без особой симпатии.
- Хочу спросить, - не мог остановиться Жуков, - ты вообще какой расы будешь? Про мэра вашего драгоценного понятно – он человек, и этим гордится, и все вокруг гордятся. Дочь его, а твоя супруга, видимо, тоже. Но и ты, дорогой друг бармен, уж больно похож на homo sapiens. Получается, клан Лавровых – человеческий анклав в вашей нечеловеческой тусовке. Я прав?

- Нет, Жуков, не прав, - донесся очень знакомый голос от входной двери. – Антон – домовой. А я – кикимора.

***
Катя подошла к стойке и села на расстоянии одного табурета от Жукова, не снимая черного пальто. Того самого, в котором она стояла на Южном кладбище и крепко, но осторожно придерживала за плечо мать. Позавчера? Или вчера? Нет, все-таки сегодня.

- Только что приехала, - ответила Катя на не заданный вопрос. – С тех пор, как отремонтировали дорогу и пустили старенький, но еще бодрый ЭР200, до столицы стало рукой подать.
- То-то ты так часто им пользуешься. Мать тоскует.
- А ты не тоскуешь? – холодно улыбнулась Катя. – Лучше бы помолчал, честное слово. Чего мне стоило маму сегодня успокоить! Ты же так и не приехал на поминки. А у меня сегодня с утра дела совершенно неотложные, хочешь не хочешь пришлось возвращаться на ночь глядя.
- Сегодня, значит, с утра?
- Ну, хорошо, завтра.
- Значит, ты тоже во вчерашний день вернулась, а не на поезде ехала. С приветом от Ильича. И с претензией ко мне.
- Да, я пробыла с мамой сутки. Даже больше. Это очень мало, но ей стало гораздо лучше. А ты вообще не приехал. И на следующий день не зашел.
- Как я мог приехать, если я тут? – пожал плечами Жуков.
- А замещение? Тот Жуков, который занял твое место там, - Катя мотнула головой куда-то в сторону сцены. – Ему тоже почему-то не пришло в голову приехать и нас поддержать. Усвистал куда-то, и трубку не берет. Наверное, спасает Галактику от зловещего заговора, не иначе. Если Жуков – то герой. На меньшее мы не размениваемся.
- Я не отвечаю за действия своих астральных двойников, - гордо заявил Жуков.
- Так ты ни за что вообще не отвечаешь, дорогой наш Михаил Васильевич, - сказала Катя с грустью. – Если бы отвечал, я бы сейчас носила отчество Михайловна, а не Степановна.
- Вот, кстати, тоже интересный вопрос, - поднял палец Жуков. – Этот юноша говорит, что и фамилия у тебя теперь не Ломоносова, а Лаврова. Ну, то есть, была Лаврова, а теперь, видимо… Как там тебя по фамилии, бармен? Сгораю просто от нетерпения, расскажите. Кстати, запоздало поздравляю молодых супругов!
- Расскажу, - сказал Катя. – Но не сразу. Сначала тебе надо выпить. Ты же за этим сюда пришел?
- В принципе, я уже, - Жуков брякнул пустыми стаканами.
- Нет, Жуков, - зловеще усмехнулась Катя. – Это самое-самое начало сегодняшнего вечера. Хоть я и успела услыхать, что дался тебе этот вечер нелегко. Ну, не тебе одному. Вот и расслабимся заодно. Ты же любишь это дело.

***
- Игра называется «Выпей или налей». Правила простые. У каждого своя бутылка и своя стопка. Напитки только крепкие, на выбор. Выбираешь бутылку один раз в начале игры. Первый ход по жребию. Игрок может налить из своей бутылки либо себе, либо любому игроку. Если налил себе – пьешь, а потом рассказываешь какую-нибудь историю про себя, любимого. Потом можешь налить еще. Хоть всю бутылку выдуй стопка за стопкой. Бывают и такие, с позволения сказать, игроки. А вот если налил другому – тот, во-первых, обязательно должен выпить, а, во-вторых, ты задаешь ему вопрос, на который он должен честно ответить. Дальше – его бутылка, и его ход.
- И что же является целью игры? – спросил Жуков.
- С интересом провести время, конечно. Возможно, узнать что-то новое.
- Это понятно. Но в рамках игры – кто победитель?
- Последний, кто еще сможет пить и ворочать языком. Он и победитель, - ответила Катя. – Я лично беру текилу.
- Havana Club Anejo Espesial, - отчеканил Жуков.
- Си, сеньор. Тоша, ты что будешь?
- Пожалуй, водочку. На твой выбор.
- Возьми сам, чтобы мне потом не испытывать чувства вины. Ну, господа, все готовы? Теперь, чтобы не потерять ощущение юности и бесконечных возможностей, давайте сыграем в бутылочку.

Катя взяла из судка для специй бутылочку с табаско, положила ее на бок и крутанула, как волчок. Пробка указала на Жукова. В принципе, он что-то подобное и ожидал. Эта игра с самого начала выглядела не слишком честной. Но, в сущности, какая разница. Истинная цель сегодняшней игры – выиграть у шулера его же собственными картами. Жуков налил себе рома и выпил одним долгим глотком. Облизнулся и сказал:
- Я однажды даже практически женился. Сдуру да спьяну. Бабка, когда узнала, кто невеста, только пальцем у виска покрутила. Но отговаривать не стала, подумала, наверное, лучше уж так, чем никак. А проходил женатым всего полдня: от ЗАГСа до банкета. Пришел на свадьбу угашенный наркоман и застрелил мою законную супругу, а потом сам откинул копыта от передоза. Я потом, конечно, всю цепочку развернул и отследил, много уродов тогда за решетку отправились, а кое-кто и на кладбище. Вот только на заказчика выйти не удалось, хитрая сволочь. К чему это всё? Я, конечно, не святой и не отличник морально-нравственной подготовки. Но портить жизнь твоей матери мне никогда не приходило в голову. Вот уж нет. Кстати, про эту историю со свадьбой Лиза даже не в курсе. Если бабка не проболталась, конечно. А теперь, Катенька, ответь мне на уже заданный вопрос. Почему в этом чертовом городе ты зовешься дочерью мэра?

И он наклонил бутылку над Катиной стопкой. Катя дождалась, пока стопка наполнится, подняла ее, посмотрела на Жукова сквозь темную жидкость.
- Мама в юности увлекалась поэзией. Писала что-то этакое, сначала – под Мандельштама, потом – под Бродского. Тогда вся литературная молодежь писала под Бродского. И руководитель ЛИТО очень хвалил её стихи, когда они напоминали стихи Бродского. А потом он укатил туда же, куда укатил этот их Бродский, и юные поэты практически осиротели. Но мир не без добрых людей, добрые люди пригласили их стать членами литературного клуба «Бешеный Пес». В этом клубе была совсем другая атмосфера, и не всем там нравилось. И маме сначала не понравилось. Но потом она подружилась с тоже молодым тогда писателем Алексеем Лавровым.

Катя залпом выпила стопку, с усмешкой глядя в ошалелые глаза Жукова.
- Я, конечно, свечку не держала, но, кажется мне, там и вправду чистая дружба была, безо всякой романтики. Мамочка моя, к сожалению, однолюбка, а ты, Жуков, попался ей первым.
- Ага, а Степан Ломоносов – вторым.
- И вправду, дурак. А еще знаменитый сыщик. Что ей делать оставалось? Мать-одиночка в коммуналке смиренно ждет, пока Его Величество Мужчина перестанет валять дурака? Гордо не замечая, как на нее показывают пальцами? Ты это так себе это представлял?
- Что за средневековую чушь ты несешь?
- Это не чушь. Это реальный мир. Он, понимаешь ли, несколько отличается от того, каким его хотелось бы видеть в своих мечтах.
- Я, между прочим, к этому её браку отнесся с пониманием и уважением.
- Это как раз было самое для неё обидное. Вроде как тебе всё равно. А на фоне этого «всё равно» потом еще два аборта и маленький Коля. Степан, конечно, не слепой и не глухой. Но он очень любит маму, представь себе. И думает, что понимает. И уважает.
- Но папой ты его почему-то не называешь. А Лаврова?
- А Лавров дал мне работу. Кикимора – это же не название расы. Это должность.
- Удочерение было условием найма? Домового он тоже усыновил?
- Нет, конечно, тогда бы получился инцест! - засмеялась Катя. – Нет, Антон – это моя золотая удача. А Лавров – друг семьи. Отчасти, хи-хи, замещающая отцовская фигура. Не кипятись, удочерение – это просто способ дешевой передачи бизнеса. Тебе Лавров, кстати, тоже немало хорошего сделал.
- Но не усыновил и не упомянул в завещании, - хмыкнул Жуков. – Давно в кикиморы стали из людей набирать? И в чем, кстати говоря, заключаются твои служебные обязанности?
- Обязанности – как у обычной хозяйки гостиницы. Ну, может быть, чуть-чуть обширнее и интереснее, – улыбка Кати стала просто ослепительной. - Но кто тебе сказал, что я человек?

Она легко вспрыгнула на стойку, изящно обогнула стоящие там бутылки и уселась прямо перед Жуковым, аккуратно прикрыв лапки пушистым серебристым хвостом.
 – Если не трудно, налей себе из моей бутылки, - мурлыкнула Катя.
Жуков молча повиновался.
- Вспомни, как вы с мамой ездили на дачу к её двоюродной сестре в 2002 году, - велела кошка, глядя Жукову в глаза. – Расскажи каждую деталь, что вспомнил.

- Это ж сколько лет прошло… Летом было, кажется, в августе. Ехали с Финляндского вокзала, название станции уже не помню. Потом долго шли через лес пешком. Странный поселок, посреди леса на склоне холма. Деревья высокие и так часто растут, что сумрак даже в ясный день. Сестру Лизы я так ни разу не видел, только слышал голос из-за двери. То ли болела, то ли пряталась от кого. Местные говорили с неясным акцентом: вроде, всё по-русски, но прислушиваться надо, чтобы понять. Носили на рукавах синие повязки. Лиза говорила – траур по кошкам. Мол, расплодились в этом году хорьки и передушили всех кошек, ни одной не осталось. Видел я потом одного такого хорька, в капкан попался. Нифига это не хорек, у него голова огромная и круглая. Урод какой-то. Но одна кошка там точно осталась. Вечером, когда спать ложился, она в окно залезала или в дверь скреблась, чтобы впустили. Ласковая такая, белая с рыжими пятнами. Обязательно об меня пообтирается, потом в кровать запрыгивает и под одеяло лезет. Так и засыпали. Днем ее никогда не встречал. И как уходила – тоже ни разу не видел.
- Что же ты видел, когда просыпался?
- Часы на буфете. Они тикали громко, но стрелки не двигались. Я из них батарейку вытащил, тогда и тикать перестали. Стул с одеждой. На полу кеды мои и Лизины.
- А кошка к тебе без кед приходила?
- Какие кеды у кошки, что ты несешь?
Катя прижала уши от негодования.
- Как ты с такой наблюдательностью детективом работаешь – уму непостижимо. Я уж не говорю про способности к анализу, они вообще отрицательные. Расскажи, как проходил там твой день. Только выпей сначала.

Жуков с неудовольствием выпил текилу, неведомым образом оказавшийся на стойке нарезанный лимон отверг гневным движением руки и продолжил:
- С утра завтракали, и я шел за грибами. Лиза не ходила, оставалась помочь сестре «по хозяйству». Не знаю уж, какое там особое хозяйство: огорода нет, скотины нет, воды я им утром с колодца сам натаскивал. Хочет с сестрой поболтать – я не против. Брал мешок, корзину, компас – и до вечера уходил.
- Вот тут стоп. Ты в эти походы за грибами алкоголь с собой брал?
- Конечно. Это ж лес, тут понимание надо. Специально плоскую фляжку носил, чтобы ходить удобнее.
- И весь день к ней прикладывался?
- Если ты так формулируешь, то да.
- А как еще сформулировать? – фыркнула Катя. – Целыми днями шатался по лесу, бухал и собирал грибы. Удивительно культурный досуг. Вечером догонялся?
- Нет, - мотнул головой Жуков. – Наверное, дело в воздухе. Очень много кислорода, озон, передозировка. Вечером бухло уже не лезло. Пил чай да спать шел.
- Иными словами, - сказала Катя, - шел спать ты еще не трезвым, но уже похмельным.
- Ну, немножко да. Сильно не получится – в лесу столько не выпьешь.
- И вот ложишься ты с похмелья спать. Почему-то один, хотя приехал туда с любимой женщиной. Вместо любимой женщины к тебе в постель прыгает неведомо откуда взявшаяся бело-рыжая кошка. А просыпаешься ты уже рядом со своей человекообразной милой. Тоже, надо сказать, рыжеватой блондинкой. Никаких ассоциаций не возникает?

Катя наклонила голову и провела кончиком хвоста по стойке перед Жуковым.
- Мама моя из простых кошечек, хоть и красавица. А я вот породистая получилась. В папу, наверное, - она хихикнула, поправляя усы передней лапкой.
- Ты хочешь сказать, - Жуков, никого не спрашивая, взял бутылку рома и налил себе по самый край. Остальные игроки не возражали, ведь формально ход перешел к нему, а наливать себе правила позволяли. – Ты хочешь сказать, что я – кошкоёб?
- Да, Жуков, всё обстоит именно так, - подтвердил Антон. – Добро пожаловать в клуб.

***
- Ау, Жуков, открой свои глазки! Посмотри на нас! – уговаривала его Катя.
- Не хочу, - Жуков с зажмуренными глазами пытался найти на столе бутылку на ощупь, но Катя с Антоном заблаговременно убрали их из опасной зоны. – Я больше не хочу всего этого видеть.
- Ну, хорошо, не открывай. Но ты должен нам что-то рассказать. Ты же себе налил и выпил. Это был ход. Говори, или проиграл.
- Пусть проиграл. Отведите меня к входной двери, и я пойду, куда глаза глядят.
- Ну уж нет! – протянула Катя. – Мы тебя не выпустим. Нас же нет. Ты закрыл глаза – и мы исчезли. Теперь не можем тебя никуда отвести.
- Это демагогия, - сказал Жуков. – Я буду сидеть с закрытыми глазами, пока не протрезвею, и вы все исчезнете.
- Долго тебе сидеть придется, - сказал Антон. – А пока мы можем… Что мы можем, Катюша?
- А сожрем его! – ответила Катя.
- Тебе легко говорить, - сказал Антон. – Я вегетарианец, и не буду есть существо, обладающее нервной системой.
- Да нет у него нервной системы, он же алкаш! Давай, я его сама сожру, а ты будешь фотографировать процесс. Шикарная сессия получится. Тащи камеру и штатив.
- Хорошо, только птичкам немножко оставь.
- Твои совы и так жрут от пуза.
- Но человеческого мяса еще не пробовали.
Звук удаляющихся шагов.

- Жуков! – шелест в самое ухо. - Кончай валять дурака. А то и вправду что-нибудь отгрызу.
Острые зубы ощутимо тронули мочку.
- Катерина, - строго сказал Жуков, - существо твоего размера не сможет причинить мне существенный вред. Даже глаза не выцарапаешь – я их закрыл.
- Хорошо, что ты, Жуков, пошел в детективы, а не продолжил обучение на педагогическом. Такие учителя вредны обществу. У тебя же совсем нет воображения! Когда твоя пятидесятикилограммовая дочурка превращается у тебя на глазах в кошку весом от силы килограмма три-четыре, ты не думаешь, куда делись остальные килограммы массы, а закрываешь глаза и полагаешь себя в безопасности. Это как одеялом накрыться в детстве от буки. Хочешь, покажу настоящего буку? Внизу у плотины живет, у него бессонница, так что, если сейчас позвонить – запросто подойдет, выпить он не дурак. Увидишь – поймешь, от какого запредельного ужаса спасало тебя одеяло. Но детство кончилось, всё взаправду. Мои пропавшие килограммы находятся в поле вероятностей. Они там, в общем-то, всегда находились и будут находиться, как и всё остальное. Ты еще мало знаешь про этот мир, представь, что я могу стать для тебя кошечкой и размером поболее. Вроде рыси.

Жуков резко открыл глаза. Конечно, никакой рыси он не увидел. Катя сидела на том же табурете, только без пальто, и протирала очки салфеткой.
- Рысь, значит, - сказал Жуков. – Алевтина из деревни сосунков тебе родственницей не приходится?
- И да, и нет, - Катя надела очки. – Сама Алевтина мне, конечно, никто и звать никак. Но сущность, чьей аватарой Алевтина является, приходится мне троюродной теткой.
- До фига у тебя троюродных теток, я погляжу. Помню, были еще тётя Ника, тётя Ася, теперь еще какая-то тётя Аватара…
- Так я про тётю Асю и говорю. Помнишь её фамилию?
- Нет, конечно, - хмыкнул Жуков. – Помню, Лиза про нее говорила, когда тебя отпускала в свободное плавание.
- Её фамилия Верещагина, - устало сказала Катя. – Моя мама, Ася и Ника – двоюродные сестры. Даже без этого фиктивного удочерения я тут своя.   
- Ладно, я проиграл! – поднял руки Жуков. – Слушаю, что рассказываешь мне ты, и понимаю, что даже близко ничего похожего по увлекательности не смогу предложить. Можно мне просто выпить, чтобы смочить во рту вкус свежеполученой информации?
- Ты информацию потребляешь ртом? – покачала головой Катя. – Тогда понятно, почему она так плохо усваивается. Конечно, можно! Что тебе налить?
- Сюда – ром. Только не белый, а нормальный. Сюда – бурбон, - показал Жуков на пустые стаканы.

По лестнице спустился Антон. Он принес старомодный деревянный штатив, поставил слева от стойки и принялся привинчивать на него тяжелый «Киев».
- Тоша, скажи, ты ведь специально взял именно ту камеру, к которой сейчас нет цветной пленки?
- Это, - показал пальцем на объектив Антон, - идеальный портретник для данного помещения и освещения. Все другие будут хуже. Если ты подумаешь секунд десять, то сама с этим согласишься.
Катя слегка насупилась, но ничего не сказала.
- И такой объектив у нас имеется только на байонет Contax, -  закончил он.
- А то, что портреты ты снимаешь исключительно на монохром – это просто случайное совпадение, - хихикнула Катя. – Ладно, светописец, делай как знаешь. Но будешь печатать – сделай мне парочку недоэкспонированных, займусь цветовой ретушью.
- Но висеть будет черно-белый вариант!
- По очереди!
- Ладно, может, будет неудачный кадр. Тогда хоть обрисуйся, мне всё равно.

Жуков оглядел стены, увешанные фотографиями. Цветных было меньшинство, в основном – пейзажи, но попадались явно вручную раскрашенные портреты. И если пейзажи выглядели вполне ничего, то черно-белые портреты были лучше цветных.
- Улыбаться не обязательно. Можно, но только если хочешь. Не обращай внимание на меня, делай, что в голову взбредет, - проинформировал Жукова Антон и углубился в общение с объективом.

Жукову взбрело в голову продолжить поглощение коктейля «Трущобное молоко». Но с заменой белого рома на темный следовало переименовать коктейль. «Трущобный чай»? Так и до «Трущобного пива» недалеко. Пусть будет «Карельский закат».
- Катя, - спросил он, - почему Лиза сюда не переезжает? Сестрички ей места не нашли?
- Да они ее уже устали уговаривать, - вздохнула Катя. – Может, сам догадаешься, почему она торчит в вашей болотной столице? Не совсем же ты тупой.
- Ну, блин, - огорчился Жуков. – Так, значит, навсегда и останется?
- Почему – навсегда? Мама – существо вечное, а ты – нет. Доживешь свой человечий век, с твоим образом жизни – не слишком длинный, а там уж мы её уболтаем. Степан тоже не вечный. Лену я сюда уже катала, она в полном восторге. Коля подрастет – будет на лето приезжать отдыхать, доучится – дело найдем. Вообще всё нормально. Только найди Аню. Очень это нужно.
- Нельзя отвлекаться от работы, - кивнул Жуков, допив содержимое стаканов. – Есть что-то виноградное, но не коньяк?
- Арманьяк?
- А в чем разница?
- Да уж, если сравнивать с дагестанским коньяком – разницы никакой. Значит, другое бренди не предлагаю. Граппа?
- Что это?
- В общем-то, примерно то же, что и чача.
- А примерно сама чача есть?
- Тебе примерно грузинскую или примерно армянскую?
- Да, спасибо. Вот в этот стакан.

Кадр, где Жуков подставляет стакан под наклоненное горлышко, и стал историческим документом, размещенным впоследствии прямо над баром в строгой деревянной рамке. Чета Кашиных гордилась этим снимком, особенно Антон, который ценой бурной, пусть и кратковременной, семейной ссоры отстоял право повесить на стену именно черно-белый вариант снимка.

***
- Вот ты говорила, - спросил Жуков, - что кикимора – это должность. Так и есть?
- Чистая правда, - ответила Катя. – Кикимора - это материально-ответственная должность, которую может занимать только котесса.
- А это что за зверь?
- Кошка-оборотень женского пола.
- Только женского?
- Хозяева жилого помещения - это семейная пара: кикимора и домовой. Домовой – всегда мальчик, значит, кикимора должна быть девочка. Чисто по логике.
- Альтернативные варианты не приветствуются?
- Строго запрещено.
- Ну, наверное, и правильно, - кивнул Жуков. – Значит, домовой – тоже должность?
- Это раса, полностью сросшаяся с должностью. Бывают свободные котессы, но не бывает свободных домовых.

- За одним исключением, - подал голос Антон, который уже закончил возню с фотоаппаратом и вернулся за стойку.
- Да, милый, ты у меня – уникум, - гордо сказала Катя. – Единственный в мире дворник, вернувшийся к своей исконной профессии.
- Насчет исконности – вопрос дискуссионный, - возразил Антон, - но, если выражаться формально – да, дворников выращивают из генетического материала домовых.
- Из генетического чего? – уставился на него Жуков. – Любой может пойти работать дворником, если захочет. Их всегда не хватает.
- В том-то и беда, - вздохнул Антон. - Когда в Ленинграде началось массовое строительство многоквартирных домов, домовых стало не хватать. Раньше домовой взращивался вместе с домом, но дом-то был каждый на одну семью. А пока строят кирпичную громадину на сотню квартир, не успеть вырастить сотню домовых, как не старайся. Дикие котессы сами набегут, видал, наверняка, сколько кошек в каждом подвале обитает – и это только видимые невооруженным глазом. Но при отсутствии домового они в дом не очень-то идут. Колония котесс из Ничейного леса на Общем Совете предложила неожиданный выход. Они тоже остались без домовых после Исхода - те ушли вместе с людьми.
- Почему же котессы не ушли?
- Ты же слышал, что кошки привязываются к дому, а не к семье. Ну, вот, потому. Лес поглотил город, но кошки остались жить на развалинах, каждая – у своего дома. От нечего делать занялись алхимией и достигли отличных успехов, добавив в научные методы ведьмовские технологии. Освоили времена, ближайшие к настоящему, нашли философский камень и источник вечной жизни. Источником щедро поделились со всеми вокруг, до сих пор многие спорят – благо это было или проклятье. Но самое их странное творение – это я.
Антон картинно поклонился.
- Ну, не конкретно я, а такие, как я. Нас много, и мы все совершенно одинаковые. Раз ты говоришь, что видел меня раньше – значит, ты встречал дворника Антона. Представь меня без бороды.

Жуков хлопнул себя по лбу. Бармен Антон был точной копией дворника Антона, убиравшего двор дома, где до совсем недавнего времени жила Марья Сидоровна Жукова. Только с бородой и заметно моложе. Да ему и тридцати не дашь, если присмотреться!
- Вижу, вспомнил, - констатировал Антон. – Васильевский же остров, да?
- Да, милый, - подтвердила Катя.
- Так что ты, блин, такое? – вопросил Жуков.
- Дворник.
- И ты дворник?
- Мы все дворники. Раса такая. Но создали эту расу искусственно. Ученые котессы долго колдовали над клоком волос, снятым с расчески, которую нашли там, где до Исхода стоял сарай, и где точно жил домовой. В конце концов, они создали яйцо с гомункулом, из которого планировали вырастить собственного домового. Но к этому моменту им уже страшно надоели эти хлопоты, кроме того, пришло понимание: жить одним не так уж плохо, и на домовых свет клином не сошелся. Так бы и забросили опыты, если бы не дефицит домовых в столице.
Катя поглядела на Антона с нежностью.
- Котессы не стали устраивать гигантский инкубатор, тем более запрет на строительство в Ничейном лесу никто не отменял.  Они просто разместили бесчисленные копии яйца в глубь и вдаль времен с шагом в 3 года. И вот, каждые три года в укромной ямке среди Ничейного леса вылупляется из яйца новый Антон.
- Почему Антон?
- Имя было нацарапано на расческе, с которой взяли генетический материал. Новорожденного Антона кошки подращивают еще пару месяцев, а потом отправляют в Ленинград – на работу. Однако, домовые из Антонов получались так себе – не привязывались к дому, легко его меняли, даже бродяжничали, а порой вообще избирали себе какую-нибудь другую профессию, чаще всего из области искусства. Да и жили недолго, обычный человеческий век. Но даже таких домовых не хватало. И Высшими Силами было решено этих второсортных домовых назначить дворниками. Опробовать новую расу постановили на Васильевском острове. Дворник присматривает не за одним домом, а сразу за несколькими. Дворник не лезет в души и в квартиры к жильцам, но приходит на помощь по первому требованию. Он находит потерянные по пьяни ключи и обручальные кольца и подкладывает в почтовые ящики. Он пугает хулиганов, мешая им угонять из дворов велосипеды. Зимними ночами дворник выходит на улицу, чтобы очищать от наледи трамвайные стрелки. Кормит местных кошек и котесс, расчесывает их, лечит, принимает роды. Подкармливает лис, приходящих из предместий, хоть кошки этого и не поощряют. Некоторые Антоны даже выращивают клубнику на клумбах во дворах.
- Ты описал какое-то идеальное существо, - сказал Жуков. – Наверняка, всё именно так, честно и самокритично. Но должны же быть какие-то минусы.
- Ага, - ответил Антон, - есть и минусы. Антоны редко долго работают на одном месте – надоедает. Это, кстати, во многом и привело к рождению легенды о дворнике Антоне. Бывает, встретятся два василеостровца, разговорятся, нет, да и вспомнят про дворника Антона, и давай его нахваливать. Но один скажет, что Антон подметает двор на углу Среднего и Кадетской, а другой только пальцем у виска покрутит: какой там Средний, он же в заводоуправлении на Уральской работает. Потом выяснится, что второй его видел в детстве году так в восьмидесятом, а первый – пару лет назад, когда заехал навестить старых друзей. Деды с бабками тоже знают кучу историй про дворника Антона. И немудрено, если каждые три года новый Антон встает на свой пост. Но всё равно их очень мало. Не хватает даже на Васильевский остров, чего уж говорить про весь Ленинград. Ты меня где видел?
- 9-я линия, дом 48.
- Тогда это точно другой. Я в начале 8-й работал, а потом дезертировал. Представь себе! Увлекся фотографией, музыкой. Приехали летом с группой в Благодарск играть концерт, остановились в этой гостинице, я Катю увидел – и пропал. Контракт подписал вообще не глядя. Теперь я настоящий домовой.
- И никаких больше темпоральных яиц и другой алхимии, дорогой! – присоединилась Катя. – Только естественные способы воспроизводства. Глядишь, и новую династию построим.
- Совет да любовь, - буркнул Жуков. – Не жалко было свободу терять?
- Всё на свете имеет цену, - ответил Антон. – Мне кажется, я не продешевил.

***
Картинка перед глазами Жукова уже постепенно начинала расплываться, и удерживать внимание на чем-то одном было сложновато. Только что он обсуждал с Антоном, можно ли использовать просроченную кинопленку в фотографии – и вот уже гладит блестящую Катину шерстку, а она нашептывает ему, как на самом деле гордится таким отцом, и как ей всегда было больно думать, что он не признал ее официально. Никто Жукову уже не наливал, но в глазах его двоилось, причем избирательно: Антона он видел одного, зато Кать было две, одна в форме кошки, другая – в человеческом облике. И та, что в человеческом облике, стояла в пальто, как будто только что вошла или собирается уходить, и говорила громким неприятным голосом:
- Антоша, разве можно давать гостям напиваться до такого состояния? Ты хотя бы проверил его платежеспособность?
- Катя, это Жуков, детектив из города, его счет оплатит Алексей Викторович из подотчетных. И ночует он у нас. Отведу в номер и спать положу. У него сейчас пьяная фаза, чтобы завтра работать мог.
- Твой детектив уже с кошкой разговаривает, не видишь, что ли? Он завтра не то, что работать, до туалета на четвереньках ходить будет, или вообще ползком.
- Я прекрасно держусь на ногах, - заявил Жуков, но Катя отшатнулась от него и жалобно мяукнула.
- Знаете, детектив Жуков, - сказала другая Катя, - я Вам, конечно, не судья, но если не умеете выпивать культурно, в баре, в приятной кампании и с соблюдением приличий, то ведь можно это делать и на улице, где-нибудь под забором в окружении себе подобных.
- Вот, сижу культурно в баре, в приятной компании. Отдыхаю после трудного дня.
- Может, хватит уже отдыхать и пора работать? Или хотя бы спать ложиться.
- Эх, Катерина, - проворчал Жуков, - как же ты похожа на свою мать.
- Уж не знаю, где Вы имели счастье общаться с моей мамой, уважаемый детектив. Но я рада быть похожей именно на нее, а не на своего отца.
- Какого именно отца Вы имеете в виду, мадемуазель? – ехидно спросил Жуков. – Алексея Лаврова или Степана Ломоносова?
- Я постараюсь разузнать, детектив, кто и по какому праву позволил Вам ознакомиться с материалами моего дела, - голос Кати походил на шипение. – Но это потом. А сейчас постарайтесь не забыть свои вещи, когда будете уходить.

***
К ночи подморозило. Жуков чуть не поскользнулся прямо на крыльце гостиницы, но добрый ангел-хранитель поддержал его и не позволил случиться недоброму. Начал идти снег, мелкий, но частый и неостановимый. Надо было понять, куда теперь податься. Жуков посмотрел на часы, но не сумел разглядеть, что показывают стрелки. Видимо, ночь. Или поздний вечер. Магазины закрыты. Из гостиницы его только что выгнали. Милиция, конечно, открыта круглосуточно, но Жуков представил, как объясняет подполковнику суть приключившегося безобразия, и вмиг отбросил эту мысль. Где-то неподалеку была железнодорожная станция, вокзал наверняка отапливается. Но непонятно, в какой стороне вокзал. И спросить некого.

Жуков зашел в арку под нависающий балкон второго этажа и уселся на выступ цоколя. Нужно вспомнить. Он же видел весь город с высоты вампирьего полета. Подлетали они от озера мимо церкви, церковь сейчас на два часа, значит, железная дорога где-то за спиной, а вокзал будет на восемь часов. Или на девять? Все-таки, восемь. Значит, от следующего перекрестка налево будет дорога к станции. Как всё просто! Надо только встать.

- Не сиди на камне – попу простудишь. Или даже кое-что поважнее.
Жуков поднял уже закрывшиеся веки. Огляделся - никого. Голос женский.
- Справа от тебя ящик стоит. Он деревянный. Пересядь на него, пока не заснул.
Пропитанный спиртом глаз засек какое-то движение прямо под ногами. Нет, показалось. Но доброго совета Жуков послушался и сел на ящик, который и вправду оказался теплее, чем камень. Веки вновь начали опускаться, но тут на колени его шмякнулось что-то не тяжелое, но вполне ощутимое. Жуков широко раскрыл глаза.

- Ты же не против подарить мне немножко тепла, которое ты бессмысленно растрачиваешь, сидя зимней ночью на пустынной улице?
- Опять кошка, - пробормотал Жуков. – Одни кошки да собаки. Лоси какие-то. Дворники. Бродячие покойники. Ни одной человеческой души.
- Вот, у тебя как раз она человеческая. Трепетная, несчастная, - сказала кошка и поглядела на Жукова с прожигающей душу нежностью. Маленькая, белая, с чуть рыжеватой мордочкой. Неудивительно, что Жуков не заметил ее на фоне снега.
- Не подлизывайся, - сказал он. – Все вы тут от меня чего-то хотите.
- Конечно, Жуков. Любое существо пребывает, пока мир от него что-то хочет. И сейчас твой момент сложился так, что очень-очень многие существа хотят от тебя одного и того же.
- И эти, - Жуков мотнул головой в сторону недавно покинутого бара, - тоже хотят?
- Они очень молоды в этом моменте, и не знают, чего хотят. Не сердись на них.
- Еще непонятно, чего хочу я. Вот, скажи, говорящая кошка номер 2, почему всё, что я делаю, не выдерживает проверки даже средне-дальней перспективой? Раньше мне казалось, что каждые лет пять все мои успехи и достижения уравниваются в ценности с выеденным яйцом. А в вашем городе все рассыпается просто на глазах. Вроде, сделал что-то хорошо, а оно сразу -  раз, и никому не нужно, особенно мне самому.
- Чтобы не путаться в номерах говорящих кошек, зови меня Никой. Есть версия, что в размерности мироздания важны именно усилия в достижении целей, а не сами цели. Цели, как морковка перед ослиной мордой, просто заставляют тебя двигаться дальше. И двигаясь, ты тянешь лямку и приводишь в движение нечто, о чем не имеешь ни малейшего понятия. Может быть, начинаешь догадываться ближе к концу жизни, если деменция не приходит раньше.
- А ты уже догадалась?
- Мне об этом в ушко нашептали, но попросили никому не говорить.
- Небось, эти ваши треклятые Высшие Силы?
- Да хоть бы и они.
- Сама-то ты что об этом думаешь?
- Зачем мне об этом думать? Вот представь, стоит на вершине Мира огромное Мировое Дерево. В его ветвях Кошка-Мать свила гнездо и выкармливает котят, а когда они подрастают – рассылает их по свету. Считай, что я такой котенок, прилетевший в Благодарск немного поразвлечься в ожидании вечного ничто.
- Кошка бросила котят – и пускай они летят, - сказал Жуков. – На чём прилетела?
- А ты на чём прилетел?
- Я лично – на Семене.
- А я – своим ходом, - сказала Ника и расправила два белоснежных крыла, которых ранее Жуков не замечал при тусклом уличном освещении. В её голубых глазах на самом дне мелькнуло что-то красное. – Найди. И верни.

Белые перья небольно хлестнули Жукова по замерзшему лицу, и Ника упорхнула.

***
- А ведь алкогольный психоз был бы неплохим объяснением всего этого приключения, - сказал неизвестно кому Жуков и оперся спиной о грязную холодную стену. Его слегка повело, он сполз вправо и привалился к теплому боку, покрытому густой жесткой шерстью. Бок шевельнулся, глубоко вздохнул и произнес голосом Волчицына:
- Такси вызывали?

Жуков подпрыгнул на месте и разлепил успевшие вновь закрыться глаза. Рядом сидел здоровенный волчара и романтично пялился на церковные купола. Скосил глаза на Жукова и сморщил нос.
Жуков медленно поднялся и столь же медленно стал отступать к углу дома. Волк тоже поднялся и не торопясь следовал за ним. Когда спина сыщика уперлась в угол, волк ткнулся носом в его руку и сказал:
- Не убирай руку, дебил. Пошли обратно.
Жукова потрясло не ложное обвинение (какой же он, спрашивается, дебил?), а то, что во время этой фразы волк не разжимал рта. Он всё-таки убрал руку за спину. Зверь наклонил голову и проникновенно зарычал, в глазах его горели те же слова, насчет «дебила» и «обратно». Жуков вздохнул и обреченно положил ладонь волку на голову.

- Ух, - сказал Волчицын, - думал, дольше уговаривать буду. Ты совсем не такой тупой, как кажется на первый взгляд.
И вновь губы волка не шелохнулись.
- Ты откуда говоришь? – произнес, наконец, Жуков.
- Из твоей головы, конечно.
«А вот это уж точно делирий, - подумал Жуков. – Всё остальное еще как-то можно объяснить причудами восприятия местной культуры. Но, с другой стороны, сам же признался, что он - галлюцинация. Не пытается притвориться настоящим. Что-то тут не то».
- Никто не умеет читать мысли, - сказал Волчицын. – Надо вслух сказать, чтобы я услышал. А ты меня слышишь, пока есть физический контакт.
- Я думаю о том, у меня крыша поехала, если тебе интересно, - сказал Жуков.
- Жалкая попытка уйти от выполнения своих обязательств, - ответил Волчицын. – Приказ никто не отменял.

- Я вообще ничего не спрашивал, - произнес голос над левым ухом Жукова. – С кем ты тут разговариваешь?
- Ты кто? – закричал Жуков.
- Не признал? – спросил волк. -  Мы напарники.
- Я тебя сегодня на себе катал, - гордо сказал Семен, свисая вниз головой с решетки балкона. – Приятно видеть, что ты любишь животных. Хороший волчок, не кусайся.
- Волчицын, Семен, не валяйте дурака, - попросил Жуков.
- Жуков, меня зовут Михаил, а не Семен. И очень странно слышать от тебя обращение на «Вы».
Жуков для верности взял волка за ухо:
- Вон там свисает Семен. Он меня напугал.
- Кто тебя напугал?
- Семен. Волчицын, дурочку не валяй. Вон он пялится своей рожей глумливой.
- Говоришь, кто-то с глумливой рожей откуда-то свисает? Жуков, у тебя и вправду с головой беда? – спросил Волчицын и дернул ухом. – Ты ухо-то отпусти, на шею руку положи, этого достаточно.
Жуков поднял взгляд. Семен пристально смотрел на него, и даже в перевернутом виде на морде нетопыря читалась тревога.

***
- Я думаю, Жуков, всё дело в чувстве вины. Гибель напарника стала тяжким испытанием, ты коришь себя за то, что не спас, не защитил друга. Но противопоставить злой воле было нечего! Разум страдает от неразрешимого противоречия, и подсознание подсовывает сладкую сказку: напарник не погиб, он просто превратился в волка, и ты даже можешь говорить с ним, как прежде. У вашей команды осталась незавершенная миссия, и вы снова работаете вместе. Какая романтичная и грустная история!

- Я думаю, Жуков, всё дело в этих чертовых грибах. У тебя и так от алкогольной дисциплины нервы ни к черту. Но вот понадобилось зачем-то тащить в рот неизвестного качества фитоматериал от местного самогонщика. Он же перерожденец, ему вообще всё пофигу. Может, он поганок насушил, и ты помрешь через пару дней, искренне полагая, что страдаешь особо сильным похмельем, и скоро всё пройдет.

- Если помру – то и правда всё пройдет.
- А вдруг это не яд, а наркотик? Ты же неадекватно воспринимаешь окружающий мир. Приходилось слышать слово «тульпа»? Вот твой Семен – это оно и есть.
- Семен, ты знаешь, что такое «тульпа»?
- В буддийской традиции тульпа - это визуализация, обретшая собственную волю. Но сейчас так чаще называют воображаемых друзей у подростков. Твой говорящий волк не подходит под определение: как волк, он вполне реален, но ты наделяешь его воображаемыми атрибутами – разумом и членораздельной речью.
- Нет, Семен, это воображаемый говорящий волк называет тебя тульпой.
- Сразу видна иллюзорность вашего с ним диалога. Ты когда-то слышал это слово, и даже есть сцепка с контекстом, но оно упало в подсознание, минуя активную зону памяти. А стресс вытащил воспоминание на поверхность, и мозг пытается интерпретировать контекст в условиях дефицита информации. Тульпа не появляется внезапно сама собой, она формируется осознанно в процессе довольно длительных медитативных практик.
- Волчицын, тульпа Семен говорит, что ты дурак, и на одних грибах такое не получится, надо еще головой работать. Ты серьезно, не видишь Семена?
- Не тяни меня в свою шизу, друг сыщик. Мне не хочется думать, что мой напарник спятил. Я лучше буду считать, что ты неосознанно придумал себе воображаемого друга.  Странно, что им оказалась гигантская летучая мышь, питающаяся собаками, но чужая душа – потёмки. Семен так Семен.
- Семен, ты ведь видишь Волчицына?
- Я вижу волка, и ты ведешь себя с ним неосмотрительно. Сейчас он тихо сидит и никого не трогает. Наверное, сытый. Но дикий же зверь! Мало ли что взбредет ему в голову через минуту. Спроси, кстати, зачем он вообще пришел.
- Волчицын, у Семена возник здравый вопрос, присоединяюсь к нему. Чего тебе от меня нужно?
- Разве не очевидно? Пора выдвигаться. Мороз крепчает, скоро хмель развеется окончательно. К этому моменту тебе нужно уже стоять перед терминалом в Териоки и стучать ключом о гранит.
- Как я туда доберусь?
- Не ты, а мы. Как Иван-Царевич и серый волк. Ты сядешь на меня верхом, а я поскачу.
- Ты это серьезно?

- Жуков, - забеспокоился Семен, - мне не нравится твой голос. Волк предлагает что-то постыдное или незаконное?
- Как ты мог такое подумать! – сказал Жуков. - Это же мент. Всё, что он предлагает, постыдно, но считается законным, пока суд не доказал обратное. Для езды верхом ведь не требуется водительское удостоверение?
- Транспортное право – не мой конёк, - пожал плечами нетопырь.
- Не требуется, - успокоил Жукова Волчицын. – Мы сейчас при исполнении. На досуге почитай инструкцию, офигеешь от того, сколько всего нам разрешено. Вплоть до пролития крови.
- Полетели с нами, Семен, - сказал Жуков. – Разум этого волка через моё воспаленное подсознание утверждает, что у нас пропуск-вездеход и лицензия на убийство. Всё ради вящей государственной необходимости. Глядишь, и тебе перепадает что-нибудь повкуснее горячей собаки.
- Древнейшая из государственных регалий есть производство крови. Судия, как выполнитель Каиновых функций, непогрешим и неприкосновенен. Убийца без патента не преступник, а конкурент: ему пощады нет, - грустно продекламировал Семен. – Я не могу оставить тебя в таком состоянии духа один на один с неизвестным крупным хищником. Значит, в Териоки? Полечу головным дозором.
- Волчицын, мы отправляемся втроём.
- Ради бога, Ваше Величество. Берите с собой всю вашу призрачную армию.

***
Волк обогнул гостиницу, осторожными мягкими прыжками миновал милицию и поскакал по уходящей вверх улице. Кругом высились каменные и кирпичные дома, подтверждающие городской статус населенного пункта, но очень быстро они сменились деревянными каркасниками, при взгляде на которые вспоминалось слово «дача». Если в центре города все провода были спрятаны в кабельные колодцы, то здесь они обретали свободу и висели на опорах увесистыми связками, отягощенные гололедом и снегом. Жукову попадались на глаза даже старинные телеграфные столбы, крохотные изоляторы на которых напоминали сидящих в ряд воробьев. Волчицын напугал припозднившихся гномов, упорно кативших одноколесную тачку вдоль грязных сугробов, которые скрывали обочину до весны. Содержимое тачки скрывала рогожка, Жуков так и не узнал, что же они везли под покровом ночи. Дачи понемногу эволюционировали, демонстрируя классовое расслоение: большая часть из них стала неотличима от сараев, а меньшая и лучшая балансировала в самоопределении между пышными особняками и скромными дворцами. Но на каждом почтовом ящике, висел ли он на дощатой калитке или на автоматических воротах, рядом с государственным гербом виднелся золотистый силуэт кота со свитком в передних лапах. Семен рассекал воздух зигзагами метрах в пятидесяти впереди по курсу. Он явно маялся, стараясь лететь медленнее, чем позволяли возможности, но неведомым образом каждый раз угадывал, куда волк повернет на перекрестке: то ли знал географию и выбирал самый оптимальный путь, то ли вправду был порождением воображения. Деревья порой обступали дорогу плотным строем, и нетопырь старательно маневрировал меж голых крон. Летел он совершенно бесшумно, волк же громко размеренно дышал, и снег скрипел под его лапищами. Улицу сравнительно недавно чистили, но не до асфальта, и бежать по плотному утоптанному и укатанному снежному покрову для волка было забавой. Двигался Волчицын рысью, временами переходя в галоп, когда на дорогу выкатывались языки обвалившихся с обочины сугробов. Жукова мотало по широкой волчьей спине, не укомплектованной, конечно, ни седлом, ни стременами. Он сжимал бока напарника коленями, вцеплялся пальцами до боли в его густую шерсть и думал о том, что мерседес в качества транспортного средства был не в пример удобнее.

Вот сплошные деревья расступились, и слева открылся крутой склон. Внизу было всё черным-черно с редкими огоньками, но на фоне мрачного леса Жуков разглядел более светлую водонапорную башню, а впереди замаячила одинокая решетчатая конструкция. Кажется, они незаметно поднялись на гору, населенную Петрами-перерожденцами, и Жуков сделал полный круг, начавшийся утром в промерзших сенях Петра Ираклиевича. Но вот деревня осталась позади, а дорога пошла вниз, чем дальше – тем круче. Строения закончились, дальше был только лес. Жуков вспомнил, как днем они с Волчицыным катились по лыжной трассе. Несмотря на более сильный уклон и адский серпантин лыжни, в машине трясло заметно меньше, чем верхом на Волчицыне по проезжей дороге. Карабин лупил волку в бок немилосердно, но он ничем не проявлял неудовольствия.
Семен сделал в воздухе маневр, напоминающий разворот сухого осеннего листа от порыва ветра, позволил Волчицыну с Жуковым догнать себя и полетел прямо над ними, чуть шевеля кончиками черных крыльев, под сенью которых ночь стала совсем непроглядной.

- Мне всегда казалось странным и несправедливым то обстоятельство, что на весь Благодарск нет ни одного транспортного ильич-терминала, - сказал Семен. – Я не буду распинаться про уникальность и важность Благодарска для всего нелюдского населения страны - это и так очевидно. Но ведь сама Хранительница Ключей избрала наш город для своей резиденции. А ближайший Ильич стоит только в Териоки, да и тот пересажен с живого корня и чудом прижился.
- Памятники Ленину же можно ставить где угодно, без ограничений? – спросил Жуков.
- Держи карман шире, - буркнул волк. – Татьяна удавится за лишнюю звездочку. Я помню, как в ответ на вполне обоснованный запрос музея в Ялкале она выкатила условие: выдаст зародыш только если директор музея её перепьёт при пяти свидетелях. Понятно, чем всё кончилось. Вот потому и скачем в Териоки.
- Формально – да, ограничений почти нет, кроме открытого неба над монументом, - сказал Семен. - Но когда претенденту разъясняют про безусловный и бесплатный публичный сервитут терминала, желание обычно куда-то исчезает. Я Антону предлагал не раз и не два - давай, принесу тебе звездочку, посадишь во дворе, будет свой ильич-терминал, путешествуй на здоровье. Он же, как официальный домовой, покинуть гостиницу обычным способом не может, пока действует контракт. А тот давай ныть: мол, одного зародыша мало, надо и ему ключ, и Катерине ключ, и третий запасной. Да ради бога, я Тане таскаю чачу из черноплодки ящиками, звездочек она отсыплет сколько попрошу. Тогда начинается: ах, это же мой дом, всякие злонамеренные существа будут ходить в терминал, как в общественный туалет, а отказывать нельзя... Я думаю, ему просто нравится жить в клетке. Есть же на свете затейники, которые любят, чтобы их связывали.

Тем временем, уклон становился всё круче и круче, как будто путь, уготованный Жукову, вел с горных вершин в морские глубины. Волчицын совсем разошелся, могучими прыжками он перескакивал встречающиеся речки и ручьи, игнорируя мосты с переправами. Однажды он перепрыгнул даже широкое шоссе, и Жуков видел треугольники света от фар ползущих внизу машин. Семен поддержал общий настрой и с пищащим карканьем сделал в воздухе бочку.

- Волчицын, - Жуков нагнулся к волчьему уху, чтобы не слышал Семен, - скажи, это больно, когда в тебя всаживают заряд картечи? Как вообще умирают? У меня плохие предчувствия по поводу этого дела, хотелось бы подготовиться, что ли.
Волк повернул к нему голову и скосил глаз:
- Это ведь не я умер, а человек Михаил Волчицын. Он уже ничего никому не расскажет. У меня осталось ощущение, что случилась какая-то дрянь, и надо было решать. Но решал тоже он, а не я.
- Ты говорил, что раньше был человеком, а волком стал по желанию.
- Тот этап своей жизни я помню все хуже и хуже, - ответил Волчицын и тяжело вздохнул. Облако смрада из его пасти чуть не сбросило Жукова с волчьей спины.
- Что ты жрал такое мерзкое? – закричал Жуков.
- Падаль, - сказал Семен, который ухитрился подслушать часть их разговора. – Он жрал падаль.
- Волчицын, ты жрал падаль?
- Конечно, - ответил Волчицын. – Все едят падаль, хоть и не все в этом признаются.
- Вкусно хоть было?
- Очень.
- А кем эта падаль была при жизни?
- Вот этого я тебе не скажу, - ответил волк и полностью обратил своё внимание на дорогу.

***
Когда вблизи блеснула металлом ветка железной дороги, Жуков ожидал, что Волчицын перескочит ее, как это делал раньше с препятствиями и посерьезнее. Но волк внезапно сбавил скорость и окончательно остановился перед самым переездом. Шерсть его встала дыбом, Жуков чувствовал это даже сквозь зимние штаны.
- Что случилось? – спросил он.
- Не слышишь, что ли? – недовольно сказал Волчицын.

Жуков прислушался. От станции доносились нелепые звуки. Преобладал неприятный скрежет и собачий лай, в общую какофонию вклинивался зловещий крик раненого демона и утробный вой чего-то совсем непонятного, то ли живого, то ли уже не особенно.

- Что стряслось? – спросил Семен. Он уцепился когтями за толстый кабель, висящий с полевой стороны стоящих вдоль рельс электрических опор, и с удовольствием раскачивался на нем.
- Волчицыну не нравится звук, - ответил Жуков.
- А тебе нравится? – сварливо спросил волк.
- Так это отпугиватель диких животных, - сказал Семен. – Висит на столбе матюгальник и гоняет запись, чтобы звери под поезд не лезли. Светофор еще не переключился, можно смело переходить.
- Волчицын, это запись, чтобы дикие животные убегали и на колеса не наматывались.
- Откуда ты знаешь? – подозрительно спросил волк.
- Семен сказал.
- У меня нет оснований верить твоему воображаемому другу.
- Ну, Волчицын, прислушайся. Это явно закольцованная пленка, она повторяется. И не слышно звуков приближающегося поезда. Светофор горит зеленый. Пошли на ту сторону.
- Как же я пойду, если мне страшно? – удивился Волчицын. – Я дикое животное, эта запись меня отпугнула. А зеленый светофор от красного я не отличу по причине врожденного дальтонизма.
- Куда мне теперь идти?
- Прямо, - ответил волк, – дорога идет к морю. Поверни налево и ступай вдоль берега, пока не увидишь терминал. Он будет слева, ты там вчера высаживался, место узнаешь.
- И сколько времени это займет?
- Хм, - задумался Волчицын, - а с какой скоростью ты планируешь передвигаться?
- Средняя скорость пешехода 5 км/ч. Учитывая, что зима, снег, и я не особо трезв – пусть будет 3 км/ч.
- Два с половиной, - сказал Семен. – А то и два. Ты ведь будешь иногда останавливаться.
- Семен говорит, 2 км/ч.
- Тогда дорога займет приблизительно 4 часа.
- Четыре часа по зимнему лесу в темноте? Может, мне проще прямо сейчас застрелиться?
- А чего тут такого? Тем более, никакой темноты нет, дорога от Благодарска освещена фонарями, и дальше всё так же будет, я полагаю.
- Волчицын, - осторожно спросил Жуков, - ты в своем уме? Где ты видел хотя бы один фонарь?
- По-твоему, я на ощупь бежал, что ли? – обиженно сказал волк. – Не помню, когда поставили фонари, в прошлом году их еще не было, но сейчас дорога освещена как днем.
- Волчицын, погляди туда, откуда мы приехали. Если скажешь, что там имеется уличное освещение, я, пожалуй, признаю себя спятившим и пойду один вперед навстречу своей судьбе.
- Я тоже полечу, - сказал Семен. – Тащить тебя не смогу, давно не кушал, но компанию составлю.

Жуков слез с волчьей спины и стал разминать левой рукой затекшие ноги, не убирая ладонь правой с холки. Волчицын развернулся, уставился в непроглядный мрак, из которого они только что выскочили к переезду, потом сел в снег и потряс головой.
- Выключили, что ли? – с обидой в голосе спросил он. – Как же я обратно пойду? – и грустно завыл.
- Мне кажется, я догадываюсь, в чем дело, - промолвил нетопырь и широко раскрыл пасть.
Волк подскочил:
- Вот, видишь, есть освещение! Черт, опять выключили… Перебои на подстанции какие-то.
Семен тяжко-тяжко вздохнул:
- Да, это будет непросто. Жуков, я постараюсь объяснить тебе, а ты объясни своему шерстяному другу. Я, как и все летучие мыши, ни хрена не вижу в темноте. Волки видят гораздо лучше. Зато у меня есть встроенный ультразвуковой сонар, которым я ощупываю пространство, и зрение мне по большому счету нужно лишь для наслаждения красотами природы и творений искусства. Ты, как человек, ультразвук не слышишь, а вот представители семейства псовых – очень даже слышат, просто не умеют его использовать для навигации. Мне кажется, мозг так называемого Волчицына каким-то образом научился воспринимать отражения звукового сигнала от твердых тел, визуализируя это в виде света несуществующих фонарей. Или он просто дурит тебя. Или ты дуришь себя сам, а заодно и меня.

Теперь пришла очередь Жукова тяжело вздыхать:
- Волчицын, нету фонарей. Семен пищит ультразвуком, ты это слышишь в виде света. Ты первый в мире волк, оснащенный сонаром. Мы гордимся тобой. Поехали дальше.
Семен снова беззвучно раскрыл пасть, а потом развернул голову в сторону переезда. Волчицын повторил движение своей мордой. Глаза его расширились и загорелись. Он некоторое время смотрел в то место, где висел Семен, потом повернулся к Жукову и спросил:
- Как ты это делаешь?
- Ничего я не делаю, - расстроился Жуков. – Говорил же – нас тут трое. Вот он и делает.
- Мне кажется, Жуков, что у тебя какой-то сложный и тяжелый психоз. Ты ухитряешься наводить на меня галлюцинации. Я сейчас почти увидел гигантского нетопыря, про которого ты мне все уши прожужжал.
Жуков свободной рукой схватился за голову:
- Волчицын, ну, постарайся! Если бы я списывал на глюки практически всё, что на меня навалилось последние пару дней, то сидел бы сейчас в белой комнате без окон с мягкими стенами и пускал бы слюни.
- Я ничего не обещаю, кроме одного: никуда я сейчас не уйду. Во-первых, у меня приказ. Во-вторых, мы напарники. В-третьих, оставлять тебя в таком состоянии – преступление, а я все-таки слуга закона, хоть и животное. Этот твой невидимый Семен, как я понимаю, шибко умный. Пусть придумает, как перебраться на ту сторону.

Жуков обрадовал Семена новой задачей. Тот почесал нос когтем, торчащим из верхушки крыла, и сказал:
- Как ни странно, идея есть. Знаешь, что такое активное шумоподавление?
- Активное шумоподавление? – повторил Жуков, чтобы Волчицын тоже слышал. – Нет, не знаю.
- Для этого рядом с источником нежелательного звука располагают динамик, который воспроизводит тот же звук, но в противофазе. Надо объяснять, что такое противофаза?
- Обязательно, - сказал Жуков. – Сейчас он объяснит, - это уже Волчицыну.
- Ну, противофаза - это когда у звуковой волны фазы сжатия и разрежения меняются местами.
- Ты издеваешься? – спросил Жуков. – Он хреново объяснил, - растолковал он Волчицыну.
- Совсем ничего из школьной физики не помнишь? – хмыкнул Семен. – На практике это означает, что, складываясь, две звуковые волны в сумме дают ноль. Тишину.
- А кто будет издавать эту вторую звуковую волну? – уточнил Жуков.
- Генератор звуковых колебаний, конечно.
- Где его взять?
- В моей башне на втором этаже есть склад списанной аппаратуры. Кое-что даже работает. Надо слетать поискать, - вампир шевельнул крыльями.
- Семен, отставить искать! – в голосе Жукова звучала обреченность. – Еще идеи есть?

К сатанинским завываниям зверогонки добавился ритмичный прерывистый звон, тоже совершенно не ласкающий ухо. Светофор с шипящим щелчком переключился с зеленого на красный, полосатый шлагбаум пришел в движение и перегородил дорогу. С левой стороны донесся локомотивный гудок, за ним нарастающий стук колес. Волчицын затряс головой, прижал уши, пригнулся к земле и попятился в сторону кустов. Семен завернулся в крылья и превратился в кокон гигантской бабочки. Один Жуков остался стоять перед шлагбаумом, как дурак.

Мимо прокатил огромный черный паровоз, какие не встречаются на железных дорогах страны уже лет пятьдесят. Коротенький состав включал в себя тендер и единственный вагон, тоже выглядевший довольно старомодно. В тускло освещенном окне мелькнула одинокая темная фигура, паровоз снова загудел – и стук колес стал затихать. Звонок затих, шлагбаум задрал полосатый дрын в небо, светофор загорелся зеленым и, о, чудо, умолкли так пугавшие Волчицына звуки звериного ада.
Волчицын вылез из-за куста, с удовольствием потрогал лапой тихонько скрипнувший снег и сделал мордой приглашающий жест, который Жуков понял безо всякой телепатии и снова залез на теплую спину волка. Семен блеснул впотьмах своим золотым зубом, разжал когти и упал, в падении раскинул крылья, развернулся у самой земли и свечкой взмыл в черное небо. Волчицын одним прыжком миновал переезд и начал набирать скорость.

***
- Волчицын, - спросил Жуков, - нам же нужно найти всех трех похищенных?
- Разумеется.
- А если они разделятся?
- Тогда и мы разделимся. Я пойду по следу ЖеДю. В конце концов, он мой друг, и для его преследования важна скорость. Ты займешься Аней. Плавать умеешь?
- Умею.
- Тогда не вижу препятствий. Если догонишь – тебе наверняка понравится. А сосунка пусть твой незримый птеродактиль ищет, раз все равно увязался.
- Как я погляжу, в вашем уютном городе процветают расизм и шовинизм. У подполковника во всем рептилоиды виноваты. Ты вот прета даже за полноценного гражданина не считаешь: по имени, в отличии от остальных, не назвал, а искать его предлагаешь тому, в чьем существовании ты, мягко говоря, сомневаешься.
- Да не помню я, как его зовут, - буркнул волк. – У Лёхи к холоднокровным личное, не надо обобщать. Не нравится такой расклад – предлагай свои варианты.

Жукова обдало резким потоком воздуха, от которого он чуть не слетел наземь – это Семен опустился ниже, и теперь летел над его левым плечом.
- Позволю себе включиться в ваш оживленный диалог, хоть и слышу ровно половину от него. Ты, Жуков, и прав и не прав. Конечно, для обычного благодарца русалка или даже автомобиль-оборотень ближе и понятнее, чем неведомые твари, вернувшиеся зачем-то из края смертной тени. Но это просто потому, что русалка каждый день встречает покупателей за прилавком магазина, а на говорящей антикварной машине каталось уже не одно поколение ребятишек. Преты живут в сторонке, очень обособленно. Их экономические контакты с городом сведены к минимуму, а культурные отсутствуют полностью. Грубо говоря, они никому не интересны. Кроме Аси и меня.
- Тебе-то они зачем? – спросил Жуков.
- А я любопытный!
- И что можешь о них сказать?
- Культурные люди, хоть и не нашей веры, - глубокомысленно произнес вампир.
- А ты верующий, что ли?
- Давно живу в христианской стране, привык к религиозному гнету. Но вообще-то атеист. Бога нет, а Будде все равно, что нарисовано на декорациях. Мне, кстати, тоже.
- Что там насчет Высших Сил? – закинул удочку Жуков. Может, хоть этот объяснит толком.
- А что насчет Высших Сил?
- Я всё время слышу: Высшие Силы то, Высшие Силы сё. Бога, получается, нет, Будде на все плевать. А эти Силы чем вообще занимаются?
- Не знаю, как у вас, у нас Высшие Силы - не какие-то там, - Семен задумался, - эфемерные материи. Они очень конкретны, и занимаются конкретными вещами. Но при этом - последняя инстанция, с которой хотя бы теоретически можно вступить в диалог. Дальше - только Нерожденное.
- Легко ли тебе быть атеистом в таком окружении? Ну, вот, те же преты. Умерли и воскресли. Реинкарнировали, блин. Это вообще как с точки зрения доказательной науки?
- Жуков, я тебя умоляю, когда евреи рассказывают про переход Красного моря по дну - ты тоже веришь каждому их слову?
- А что насчет книги «Двенадцать рассказов о Ленине» Михаила Зощенко? Тоже, скажешь, всё выдумка?
- Ленин не ждет милостей от природы. Он сам создаёт возможность, позицию, место, время и хорошую историю.
- Жуков, ты говори, да не заговаривайся, - подал голос волк. – Правда там или выдумка – не нашего ума дела. Наше дело – принять к сведению.
- Волчицын говорит, что обсуждение правдоподобия «12 рассказов» не благословляется, - передал Жуков Семену.
- Вот поэтому он - оперуполномоченный, а я – свободный сын эфира,  - усмехнулся Семен. – Можешь ему так и передать.
Но Жуков не стал.

Мрачны и угрюмы были деревья, пустынна дорога. Семен без устали поливал путь из своего ультразвукового прожектора, и Волчицын уверенно скакал под гору. Лишь один раз настоящий электрический свет озарил лес, и навстречу выехал тяжело пыхтящий по снегу «Иж-Юпитер». Когда он приблизился, Жуков увидел на месте головы мотоциклиста круглый аквариум, наполненный золотыми рыбками. А, может быть, это был такой рисунок на шлеме – времени разглядеть не хватило. Никто не стал останавливаться, и даже не притормозил.

Уклон вдруг резко превратился в настоящий обрыв, дорога по которому скатывалась всё так же прямо, только совсем вниз.
- Ноги подними! -  рявкнул Волчицын, сам подобрал лапы и покатился вниз на пузе, как выдра с ледяной горки.
Поток встречного холодного воздуха не давал Жукову широко открыть глаза, но даже сквозь ресницы он видел, что с дикой скоростью несется навстречу чему-то очень большому. Лес враз закончился, как будто его отрезали ножом, небольшой пригорок сработал, как трамплин, и волк, растопыря лапы, взмыл в воздух над бескрайним простором замерзшего моря. Жуков вцепился руками и ногами в шерсть Волчицына, а Семен ухватил когтями за многострадальную куртку Жукова. «Сейчас меня порвут пополам», - подумал сыщик. Но куртка выдержала, а замерзшие пальцы не сломались. Вся эта сложная конструкция, однако, не полетела к горизонту подобно дельтаплану, а, довольно плавно развернувшись в замедленном падении почти на 180 градусов, опустилась на лёд. Волк приземлился на все четыре лапы, Жуков облегченно свалился с его спины на удачно подвернувшийся рюкзак, а Семен, который в последний момент отпустил Жукова, снова взмыл вверх и схватился за ветку сосны, нависшей над берегом.

Отдышавшись, Волчицын наступил лапой Жукову на грудь, чтобы восстановить контакт, и сказал:
- Осталось совсем недалеко.
- Мне нужно выпить, - сказал Жуков. – Я замерз и практически протрезвел.
- Грабанём магазин? – спросил Волчицын, и в его глазах зажегся озорной огонек, совершенно неподобающий стражу закона.
Вампир сделал резкое движение крылом, и плоская фляжка, как пущенный по воде камень, дважды ударилась об лёд и остановилась точно возле руки Жукова.
- От сердца отрываю, - с болью сказал Семен.
- Ого! – сказал Жуков, отвинтив пробку и понюхав.
- Фу! – скривился Волчицын. – Где ты взял эту дрянь?
- По-твоему, лучше ограбить ни в чем не повинный магазин? – спросил Жуков, приподнял голову и принялся вливать в себя пахнущий аптекой маслянисто-горький 70-градусный спирт. Да, это вам не гомеопатия в гостях у Неждана. Теплее не стало, стало неважно.
- Глоточек оставь, - попросил Семен.
Жуков кивнул, отодвинул с груди волчью лапу и встал на почти не подгибающиеся ноги. Над горизонтом тянулись и дрожали зеленоватые разводы северного сияния.
- Ломанулись, - сказал он и полез на спину напарнику.

***
Остаток дороги до терминала Жуков, кажется, проспал. Проснулся он, когда волк остановился, бесцеремонно тряхнул его и велел:
- Глянь туда.
Жуков сфокусировал глаза в направлении, указанном волчьей мордой, и увидел решетчатый забор, а за забором белую скульптуру, стоящую к нему спиной.
- Это что, терминал? – удивился он. – Как-то мне всё запомнилось совсем иначе.
- Нет, это такая местная достопримечательность, - хмыкнул Волчицын. – Тебе непременно надо поглядеть. Я здесь подожду.
Жуков неохотно слез и побрел к незапертой калитке. Это был парк, заваленный снегом почти до скамеек. Но к небольшому монументу вела протоптанная тропа. Из постамента в виде обломка дорической колонны вырастал торс человека, который поднимал перед собой ладони, как будто держа на весу огромный и очень хрупкий невидимый шар. На плече его сидели две кошки, одна такая же белая, другая из темно-серого мрамора. А лицо…

- Черт, и тут Антон, - сказал Жуков.
- Верно подмечено, - ответила белая кошка. Когда она шевельнулась, сразу стало видно, что морда, уши и кончики лап у нее рыжие, а по бокам туловища сложены крылья. – Это памятник дворнику Антону. Антоны никогда не отвечают честно на вопрос, откуда они родом, но часто называют в качестве места рождения город Териоки. Один из строителей парка был василеостровец, он предложил увековечить здесь городскую легенду. Похоже ведь получилось?
- Да уж, - подтвердил Жуков. – А ты, значит, вон куда полетела.
- Надо было всё проконтролировать, - сказала Ника. – В дороге за тобой приглядывал Семен, но в терминал каждый входит поодиночке. Ты готов?
- Всегда готов, - буркнул Жуков.
- Протрезветь успел?
- У меня уже голова болит, - пожаловался Жуков. – Я бы допил это, - он тряхнул фляжкой, - но обещал Семену оставить глоточек.
- Вот и молодец, - похвалила Ника. – Посмотри прямо у меня над головой.
Жуков попытался разглядеть что-то невидимое над головой Ники, но там было пусто.
- У меня нет короны, - хихикнула она. – Вдаль смотри.
Жуков тихо выругался и полез за контактными линзами. В предчувствии приближающегося похмелья зрение упало окончательно. За забором, за улицей, в небольшом сквере стоял на гранитном постаменте уже знакомый Жукову Владимир Ильич, а чуть дальше в нише здания притаился юный партизан с автоматом, такой же белый, как Антон и как Ника. Он строго следил, чтобы никакие посторонние личности не пытались пройти по ленинской тропе.
- Документы с тобой?
Жуков кивнул.
- Отдашь Яне. На словах тоже расскажи, но в документах координаты и вектора, без этого ничего не получится. Больше никакой новой информации я тебе сообщить не смогу, дальше только сам.
- А это кто? – Жуков показал пальцем на серую кошку.
- Кошка. Не видишь, что ли?
Жуков подошел ближе, чтобы разглядеть, но обе каменные кошки на плече легендарного дворника были холодны и неподвижны. И Антон молчал.

Жуков вернулся по той же тропинке к калитке. Ни волка, ни нетопыря он не увидел, но цепочка волчьих следов тянулась к бронзовому Ленину.
«У Волчицына наверняка есть служебный ключ, - подумал Жуков, - а у Семена вообще есть всё, что он захочет. Хвостатая сказала, что в терминал входит каждый поодиночке».
Волчий след прерывался возле самого постамента. Жуков постучал звездочкой о камень, уже понимая, что всё это какая-то чушь, и постамент слишком мал, чтобы там поместился хоть какой-нибудь подземный ход. Еще он подумал, что не надо было вообще сюда приезжать среди ночи, и что дома остался не кормленный кот.
- Жуков, перестань думать глупости, - сказал гипсовый партизан. – Нету у тебя давно никакого кота. Еще у тебя нету бабушки, а теперь и дочери, твоя женщина давно замужем за другим, а патроны на исходе.
- Ну уж нет, - ответил Жуков, сжимая сквозь ткань куртки оставленный Неизвестным Солдатом патрон. – Мы еще повоюем.
И проход открылся перед ним, как в сказке.
;

Глава 8. Последний выход Жукова

И будет на земле такое,
что даже камни –
- запоют…

Перед пробуждением Жукову снились черти. Он не видел их, поскольку спал по своему обыкновению с закрытыми глазами, но был уверен, что черти эти черные, хотя, зеленые больше бы подошли для его образа жизни и характера. Судя по топоту их шагов, чертей была целая толпа, а когда они пробегали по лежащему Жукову, он чувствовал, какие они маленькие, легкие и быстрые. Всё это Жукову очень не нравилось, поэтому он открыл глаза.

Конечно, все сразу попрятались, только из опрокинутой убегающим чертёнком бутылки лилась тонкая струйка прямо на пол. Жуков поднял бутылку и понюхал. Отвратительный польский клубничный ликёр. Сам он пить такое не стал бы даже за деньги. Неужели вчера вечером были дамы? Жуков оглядел разложенный диван. Кажется, он был тут один, в складках скомканного одеяла не спряталась бы даже самая маленькая дама. Сам же он был полностью одет, даже в носках. Преодолевая дурноту, он спустил ноги на пол и тут же вляпался в лужу проклятого ликёра. Мокрые носки, провожаемые проклятьями, полетели в угол, а головная боль от этой встряски усилилась. Никого больше в комнате не было. Следовало бы на всякий случай проверить и другие комнаты, но это потом. Жуков надел очки и заметил на письменном столе кое-что интересное, а именно – бутылку коньяка. Он обрадовался, встал на слабые ноги и поковылял к столу. А бутылка тоже встала на ножки, вытянула ручки, вцепилась в обои и шустро полезла по стене вверх, оставляя за собой лохматые царапины.

Первый раз в жизни Жуков пожалел о четырехметровых потолках в его маршальской квартире. Пока он дошел до стола, бутылка была уже вне досягаемости и с дребезжанием смеялась над ним. Жуков полез на стол, с которого посыпались кассеты, бумаги и книги, но сразу закружилась голова от высоты, и он сполз обратно на пол, держась за шкаф. А бутылка забралась на потолок и побежала по потолку к выходу, начисто игнорируя закон всемирного тяготения. Жуков кинул ей вслед томик Бунина, но промахнулся, и бутылка, скользнув в приоткрытую дверь, исчезла в коридоре, откуда уже давно доносились телефонные трели.

Когда в коридор вышел Жуков, никакой бутылки там уже, конечно, не было видно. Придется теперь искать её по всей квартире, и дело это небыстрое. А вот телефон продолжал надрываться, и с этим надо было срочно что-то делать. Жуков снял трубку, хотел положить её рядом с аппаратом, но любопытство одолело, и он приложил трубку к уху. Услышал какой-то неясный шум, потом характерное дребезжание трамвая. Видимо, звонили из уличной телефонной будки. Потом женский голос спросил:
- Алло, это квартира Михаила Васильевича Жукова?
- Нет, - ответил Жуков, - это не квартира. Это сам Жуков.
- Мне Вас рекомендовала Марья Сидоровна.
- А, знаю такую, - сказал Жуков. – Кстати, она тоже Жукова, как квартира.
- Да, - вздохнула невидимая собеседница, - Марья Сидоровна говорила, что с Вами нелегко будет найти общий язык.
- Это смотря что ты мне предложишь, - сказал Жуков, который предпочитал переходить на «ты» с самого начала общения.
- У меня к Вам конфиденциальный разговор. Не телефонный.
- К тебе.
- Что?
- Не «к Вам», а «к тебе». И по фамилии.
- Хорошо, Жуков, - сказали из трубки. – Меня зовут Лаура, и мне нужен хороший детектив. Плачу я тоже хорошо.
- Так приезжай! - с воодушевлением воскликнул Жуков. – Я очень хороший. И привези что-нибудь выпить.
- Об этом Марья Сидоровна меня тоже предупреждала, - сообщила потенциальная клиентка. – Адрес у меня есть, и я уже приехала. Найдется сейчас свободная минутка?
- Угу, - сказал Жуков и побежал чистить зубы.

***
Лауре наврядли было больше двадцати лет. Ну, может быть, 22 от силы. Раскосая, худая и бледная, в длинном светлом платье и с длинными белыми волосами. То ли хорошая краска, то ли генетика на грани альбиносности. Выглядела девушка неплохо, даже весьма. Домашних тапок у Жукова не имелось, и Лаура босиком протопала на кухню. С непроницаемым видом окинула холостяцкий уют, стол с пятнами от различных напитков и полную раковину грязной посуды, заглянула в стоящую на плите миску – и тут самообладание ее покинуло:
- Зачем это? – изумленно вопросила Лаура, показывая пальцем на миску.
Жуков подошел к плите и тоже заглянул. Миску заполняла вода, а на дне лежал комплект костяшек домино.
- Магический обряд, ничего интересного, - сказал он. Домино отмокало от засохшего пива, пролитого на него во время товарищеского матча несколько дней назад, но такие подробности частной жизни детектива клиенту знать было необязательно. – Присаживайся.

Лаура храбро села на подозрительного вида табурет, достала из сумочки плоскую бутылку 0,25 и поставила на стол:
- Виски подойдет?
Жуков одобрительно кивнул и быстро достал две почти чистые стопки, но Лаура замотала головой:
- Нет, я не хочу!
Жуков пожал плечами и убрал стопки.
- Моя фамилия Савицкая. Мой отец – Альберт Витальевич Савицкий. Знакомо это имя?
Жуков поднял брови:
- Впервые слышу.

Он решил добавить драматизма в разговор, для этого поставил рядом миску с мокрым домино, не глядя достал костяшку, вытер салфеткой и положил на стол. Выпало «пусто-пусто». Что ж, вполне подходит для начала.
Лаура посмотрела на Жукова с явным удивлением. Пауза затянулась.
- Первым ходит меньший дубль, но не «пусто-пусто», - внезапно возразила девушка.
- Это не игра, а жизнь! – глубокомысленно сказал Жуков.
Лаура пожала плечами, положила перед Жуковым газету и ткнула пальчиком в раздел «Происшествия». Похоже, это был её любимый жест.

- Вчера, 26 июня 1992 года примерно в 23:40 возле дома №27 по улице Фрунзе ведущий программист КБ «Малахит» А. В. Савицкий стал жертвой уличного ограбления, - прочитал Жуков вслух. – Преступники не причинили ему физического ущерба, но нанесли психологическую травму, потребовавшую вмешательства специалиста. Всех, кто оказался свидетелем этого правонарушения, просим позвонить дежурному 51-го отделения милиции по телефону… Ага, вспомнил, по телевизору в новостях об этом говорили. Удивительный случай, у нас тут довольно тихий район.
- Мерзавцы напали на папу, когда он шел домой с работы, - сказала Лаура. – Забрали бумажник и часы. Папа говорит – черт с ними, убыток небольшой. А я так не могу. И не хочу.

Она тоже сунула пальцы в миску, достала костяшку, брезгливо обтерла голубым платочком и положила к дублю. «Пусто-три».
- Трое парней, - сказала она. – Папа плохо их запомнил, было темно. Но они все молодые, и у главаря на правом виске было какое-то пятно. То ли большая родинка, то ли шрам, но скорее всего татуировка.
- Татуировка на лице? – удивился Жуков. – С такой приметой грабить людей на улице – не слишком умный поступок.
- Тем проще тебе будет их найти, - сказала Лаура. – И найти их надо раньше, чем это сделает милиция.
- И что же ты сделаешь, когда узнаешь, кто они? – спросил Жуков.
- Есть пара идей, - улыбнулась Лаура, и в ее холодных голубых глазах не было вообще ничего хорошего.

Жуков задумчиво поворошил костяшки пальцем и вытащил из миски «три-пять». Облизал, положил на стол.
- Аванс, - сказал он.
Лаура брезгливо посмотрела на Жуков, и он не понял: то ли не надо было облизывать домино, то ли он ошибся в цене на порядок. Девушка не глядя вытащила дубль «пять-пять», обтерла платком и поставила поперек. Вынула из сумочки кошелек и отсчитала 25 рублей.
- Вот аванс, - сказала она. И 250, если справишься с задачей за 5 часов.
- Чую подвох, – задумчиво промолвил Жуков и поставил «пять-шесть». – Раз есть такое чувство, я вынужден повысить ставку.
Лаура несколько секунд подумала, потом кивнула и вынула «дубль шесть». Отсчитала 11 рублей и сказала:
- Это – последнее предложение.
- Но срок увеличивается до 6 часов, - решил дожать клиентку Жуков и поставил «шесть-пусто».
Та глянула на часы:
- По рукам. Но если не успеешь до 18:00, - она постучала ноготком по «пустышке», - аванс придется вернуть.
Жуков вздохнул. Ощущение подвоха никуда не исчезло, но возвращать деньги ужасно не хотелось.
- По рукам.

***
Проводив очаровательную клиентку и посоветовав ей вымыть ноги сразу, как только она окажется дома (последний раз пол в коридоре мыли… а чёрт его знает, когда), Жуков сразу побежал обратно на кухню и принялся изучать этикетку оставленной Лаурой бутылки. Светлое предчувствие грядущего опохмела сменилось мрачной паранойей. Этикетка ему очень не понравилась, особенно название. «Los Angeles Whiskey» - что это такое? «Whiskey» - это вообще-то ирландское слово, ни один ирландец в здравом рассудке не даст своему вискарю имя североамериканского города, американец же будет использовать написание «whisky». Лос-Анжелесский ликеро-водочный завод, действительно, выпускает множество интересных и, как правило, недешевых напитков, но не один из них не носит такого идиотского названия. А уж вишенкой на торте стал изображенный на той же этикетке силуэт башен-близнецов Всемирного Торгового Центра, которые, как известно даже полному неучу, расположены в Нью-Йорке. Осторожно, стараясь лишний раз не трясти бутылку, Жуков отвинтил крышку и понюхал. Пахнет спиртом. Ну, по крайней мере – не жидкая взрывчатка, а обычная паленка. Жуков с наслаждением понюхал еще раз, и какая-то нотка в запахе вновь разбудила задремавшую было подозрительность. Он немного плеснул из бутылки в блюдце, бросил туда же обрывок газеты и чиркнул зажигалкой. Зеленоватое пламя развеяло все сомнения – метиловый спирт. Бледная сучка хотела его отравить!

У Жукова снова закружилась голова, и он сел, чтобы перевести дух. Убить его пытались далеко не в первый раз – издержки профессии, она у него довольно опасная. Но чтобы вот так – коварно, подло и обыденно! Сослалась на бабку, в газете прочитала о недавнем ограблении, притворилась клиенткой, даже денег не пожалела оставить для усыпления бдительности – покушение явно спланировано, и у него наверняка есть заказчик. Но тут неведомые убийцы просчитались: Жуков всегда доводил работу до конца, если за неё было заплачено. А аванс – вот он, 36 рублей на столе. Рядом комбинация из домино: начинается с «пусто-пусто», заканчивается «шесть-пусто». Какая-то недорыба. Ничего, партия продолжается.

Затрезвонил телефон, и Жуков решил, что вероломная Лаура проверяет, удался ли её план. Правильно было бы не подходить, пусть думает, что Жуков уже выпил яд и лежит мертвый под столом или ползает на четвереньках по кухне, пытаясь понять, куда подевался дневной свет. Но здравый рассудок подсказал, что метиловый спирт так быстро не действует, а лишняя информация в этом деле Жукову ой как не помешает. Поэтому он прошел в прихожую и поднял трубку.
- Алло, Жуков? – спросил незнакомый мужской голос
- Угу, - ответил Жуков.
- Не узнал?
- Нет.
- Ну, правильно, как ты мог меня узнать, если мы незнакомы.
- Логично, - подтвердил Жуков.
- Меня зовут Александр Крапивницкий.
- А, Крапивницкий, - проворчал Жуков. Так звали соседа Марьи Сидоровны по коммуналке. Со своей супругой он занимал комнату слева в самом конце коридора. Супруга была вечно нездорова и из комнаты никогда не выходила, а сам он часто пропадал в командировках, так что Жуков ни разу с ним не пересекался, зато бабка нередко ругалась из-за его просрочек оплаты за свет.
- Скажи, пожалуйста, ты сегодня видел Лауру Савицкую?
«Ух ты, какой шустрый зверь, бежит-торопится прямо на ловца!» - подумал Жуков.
- Ну, видел, - коротко ответил он.
- Это дочь моего старого друга и коллеги. С ним приключилась очень неприятная история, но Альберт слишком горд, чтобы просить помощи. Лаура пришла ко мне втайне от отца. Она очень тонко чувствующий и душевно трепетный человек, хоть по внешнему виду этого и не скажешь.
- А что с внешним видом? – удивился Жуков.
- Ну, вся эта современная неформальная мода. Стрижка под мальчика, грубая бижутерия, одежда с заклепками. Панк, это называется, да?

Жуков почесал затылок. Дело становилось всё интереснее. Теперь надо не проговориться, что приходившая к нему Савицкая выглядела совершенно иначе.

- Я прошу тебя, пожалуйста, отнесись с пониманием к ее просьбе. Личные средства Лауры невелики, а к отцу она обратиться не может, поэтому я обещаю покрыть все расходы и обеспечить твой гонорар, что бы она ни попросила.
- Разберемся, - сказал Жуков. Его мозг начал привычную калькуляцию: как получить побольше денег и при этом остаться в живых. Эйфория от недавнего спасения уже прошла, и мысли склонялись в сторону здорового скептицизма.
- Спасибо, - в голосе Крапивницкого звучало облегчение. – Я должен сообщить тебе еще две важные вещи. Альберт рассказал о них мне сразу после происшествия, когда находился в расстроенных чувствах. Злодеи забрали у него кое-что очень важное для обороноспособности нашей страны, поэтому нападение – совсем не обычное пьяное хулиганство, как это было представлено милиции.
«Ну, вот, - подумал Жуков, - шпионские страсти. Отстрелят мне голову, ох, отстрелят!»
- И что именно было взято? – спросил он.
- Это государственная тайна. Вещь довольно небольшая – вот единственная информация. И, самое главное, о чем Альберт больше никому не говорил. Он знаком с одним из нападавших. Это бывший одноклассник Лауры Григорий Соколов. Во время ограбления Григорий держался сзади, но Альберт его узнал. Умный был мальчик, но, к сожалению, пошел не по той дорожке. Соучастники называли его Сверчком. И мне известно, где его можно найти.
- Адрес, - сказал Жуков.
- Я не знаю, где он живет, - ответил Крапивницкий, - но в середине дня его часто можно застать в кафе «Стрела» или во дворе рядом с ним. Это недалеко от…
- Я знаю это место, - прервал его Жуков. – Скверное заведение, без оружия там делать нечего.
- Очень прошу, будь осторожен, - сказал Крапивницкий. – Мне известен твой стиль решения проблем, и я восхищаюсь твоей смелостью. Но всегда следует помнить, что это – не единственная рабочая концепция. И, пожалуйста, не расстраивай Лауру! У неё золотое сердце.
- Счет пришлю по почте. Адрес мне известен, - закончил Жуков, повесил трубку и пошел одеваться.

Он ни на грош не доверял Крапивницкому и догадывался, что кафе может оказаться мышеловкой. Но это была единственная зацепка, а времени оставалось мало. Для стрельбы в кабаке лучше подошел бы крупный калибр, но дедов кольт забрала Марья Сидоровна, заявив, что тяжелое оружие меньше дрожит в артритных пальцах. Поэтому Жуков сунул за пояс браунинг: под летней одеждой почти незаметно.

Выйдя из лифта на первом этаже, он сразу наткнулся на милиционера.
- Младший сержант Крапивин. Документы, пожалуйста, - попросил тот устало.
Жуков протянул паспорт. Страж порядка открыл страницу с пропиской.
- Проживаете здесь, - утвердительно сказал он. – Сегодня из дома выходили?
- Полчаса, как проснулся, - буркнул Жуков.
Милиционер оглядел его небритое лицо, кивнул и записал данные в свой блокнот.
- Слышали какие-то необычные звуки? Крики, шум?
Жуков помотал головой.
- Произошло преступление. Вас вызовут для беседы как возможного свидетеля.
- Ничего я не видел, - сказал Жуков.
Милиционер вернул ему паспорт.
- Проходите, не задерживаясь. По сторонам лучше не смотреть.

На площадке перед самым выходом, где висели почтовые ящики и никогда не было лампочки, теперь горели два переносных прожектора на штативах и толпились люди в погонах. Жуков бросил взгляд под лестницу. В луже крови лежало там девичье тело в драной джинсовой куртке, изукрашенной булавками и заклепками, и в такой же юбке. Короткий ежик темных волос плохо сочетался с огромными серьгами в форме пентаграмм, глаза с удивлением глядели в потолок, а из золотого сердца торчала рукоятка ножа. Жуков видел Лауру Савицкую первый раз в жизни.

***
Мертвый Григорий Соколов оказался ужасно тяжелым. Жуков с трудом затащил его в единственную открытую парадную. Дом давно стоял на капремонте, и чистовую отделку начали именно с этой лестницы. Внутри прямо над дверью горела лампочка, и оставлять тут труп не было никакой возможности. Однако Жуков остановился на пару минут передохнуть и подумать над своей горестной участью.

Бармена в кафе «Стрела» не понадобилось ни подкупать, ни запугивать – на вопрос «Сверчок не заходил?» он просто мотнул головой в направлении угла, где сидел одинокий тощий парень с полупустой пивной кружкой. Тот тоже услышал вопрос, правильно оценил намерения Жукова и попытался дать дёру, но был настигнут на улице и со стволом у ребра препровожден в соседний двор, заваленный сложенными лесами, мешками с цементом, и совершенно безлюдный. Григорий Соколов не имел привычки к экспресс-допросам с применением оружия, поэтому был искренен и даже слегка многословен. В тот день он сидел в той же проклятой богом «Стреле» и пил пиво, когда к нему за столик подсел неизвестный гражданин и предложил пустяковое дельце: обуть вечерком очкастого лоха. Все значимые материальные ценности лоха достаются Сверчку, а сам гражданин забирает себе небольшую жестяную коробочку, заглядывать в которую категорически запрещено. Причин отказаться он не нашел, и операция прошла без сучка без задоринки. Лох был страшно напуган и не сопротивлялся, денег с него снял не особо много, но за пять минут простой работы – в самый раз. А Бабочка забрал свою жестянку.

- Бабочка? – удивился Жуков.
- Ну, погоняло такое. У него наколка на виске в виде бабочки. А в паспорт я не смотрел.
- Где его найти?
- Чесслово, не знаю! Он сразу отвалил.
- А третий?
- Третьего он привел с собой, не знаю, как зовут. Усатый такой, молчал всё время.
- Ладно, пошли, продолжим разговор в другом месте. И не дергайся, тогда не пострадаешь.

Сверчок закивал, и Жуков расслабился, а зря. Едва они подошли к арке в соседний двор, за которым уже была улица, как Григорий выскользнул из-под тяжелой жуковской длани и, согнувшись в три погибели, почти на четвереньках кинулся бежать. Сзади завизжали колеса, Жуков чудом успел отпрыгнуть, и черный автомобиль нырнул в ту же самую арку, куда поскакал Сверчок. Жуков не успел разглядеть ни марки, ни, тем более номера, все произошло слишком быстро, только усатая рожа за рулем мелькнула перед глазами. На земле осталось лежать неподвижное тело, а машины и след простыл. Крови заметно не было, но положение головы яснее ясного говорило о сломанной шее. Еще одна порванная ниточка.

Жуков ухватил труп за ноги и, уже не церемонясь, потащил вверх по лестнице. Тук-тук-туктуктук-туктуктук-тук, стучала голова о ступеньки. На втором этаже ему повезло: дверь квартиры была открыта настежь, изнутри не доносилось ни звука. Жуков осторожно заглянул. Так и есть – рабочие, делавшие ремонт, куда-то ушли, должно быть, на обед. Пол был уже покрашен и высох, потолки – побелены, маляры только-только начали клеить стены. Жуков затащил Григория в ближайшую ко входу комнату и принялся заваливать уже нарезанными полотнищами обоев. Кровь, наконец, полилась из какого-то отверстия в голове, растеклась зеленоватой лужицей по квадрату света на полу. Жуков добавил еще бумаги, но никак не получалось укрыть тело целиком, торчали наружу то зазубренная задняя лапка, то залихватский усик. Жуков принес из коридора обляпанный мелом лист полиэтилена и кинул сверху. Пусть сами разбираются, откуда это чучело здесь взялось, а Жукову пришла пора поработать головой. Он этого не умел и не любил, поэтому поехал к бабке.

***
Дверной косяк, как это обычно бывает у коммуналок, украшали кнопки звонков и таблички с именами. Жуков знал, что звонить «Жуковой М. С.» бесполезно – бабка принципиально не открывает никому дверь. Марья Сидоровна обычно ссылалась в этом вопросе на возраст и больные суставы, но внук знал с детства, что так было всегда. Сказывалась привычка к гарнизонной жизни и дедовым денщикам с адъютантами. Поэтому он привычно нажал кнопку возле надписи «Е. Манк».
Лиза открыла дверь, не спрашивая, и сразу расцвела при виде Жукова. Жуков давно не заходил, и у него за это время накопилось много чего сказать Лизоньке, поэтому целоваться они начали прямо в прихожей. Он провел рукой по тонкому халатику, разрисованному ромашками, и повлек девушку к её комнате, но она, хоть уже и размякшая, вдруг отстранилась:
- Ко мне нельзя, сестра приехала в гости!
Лиза была сиротой и жила одна. Но у неё имелась куча двоюродных сестер в провинции, которые нередко приезжали погостить и очень мешали личной жизни. Жуков не хотел уступать в столь деликатном вопросе, поэтому открыл створку старинного дубового гардероба, приподнял свою рыжую красавицу, посадил её на полку между зимних шапок и принялся расстегивать халат. Лиза хихикнула и шепнула ему на ухо:
- Сегодня опасный день!
- Еще бы не опасный, меня уже два раза чуть не убили, - ответил Жуков, втиснулся в шкаф сам и закрыл дверь.

Выйдя немного позже наружу и наскоро наведя порядок в одежде, Жуков повернул по коридору и сразу наткнулся на Канцельбаума. Тот сидел на своём любимом месте у этажерки с телефоном и читал газету. Поглядел на Жукова поверх очков и сказал, по обыкновению, не здороваясь:
- Тебе не приходило в голову, что слова «опасный день» в устах девушки и в устах молодого человека могут означать совершенно разные вещи?
- Старый извращенец! – приветственно бросил ему Жуков и проследовал к бабкиной комнате.

***
Старуха сидела на полу перед низким восточным столиком и нарезала тонкими ломтиками маринованный дайкон. О связи между обыкновением сидеть в лотосе и вечными жалобами на суставы и поясницу Марье Сидоровне неоднократно намекали врачи, но Жуков подозревал, что эта манчжурская привычка также имеет прямое отношение к долголетию и ясности ума любимой бабули.

- Мишенька пришел! – улыбнулась она. Единственный человек на свете, звавший Жукова по имени. – Давно не навещал старую. Я так скоро потеряю практику, начну мазать на перестрелках – кто тогда тебя прикроет?
- Найду себе другую бабку, помоложе, - усмехнулся Жуков и сел на единственный в комнате табурет. Стулья тут были под запретом, табурет с подпиленными ножками служил подставкой для музыкального синтезатора, но Жукову иногда дозволялось на нём сидеть. – Нет ли у тебя чего-нибудь выпить?
- У меня всегда найдется для тебя выпить, - ответила Марья Сидоровна, - ты же знаешь. Но вижу в твоих глазах и другой вопрос, тревожный. Не оттягивай неизбежное.
- Что ты можешь сказать о Лауре Савицкой? – спросил Жуков. – И, самое главное, как она выглядит?
- Если бы я знала кого-то с именем Лаура – обязательно запомнила бы. Но не довелось повстречать.
- И Крапивницкий тебе о ней ничего не говорил?
- Крапивницкого я не видела уже пару месяцев. Ужасно безответственный человек.
Жуков почесал в затылке.
- Ну, тогда слушай увлекательную историю.

И рассказал ей события сегодняшнего дня. Марья Сидоровна слушала с закрытыми глазами, положив руки на колени и не шевелясь. Когда внук закончил, она посидела в той же позе еще минуты две-три, потом резко открыла глаза и хлопнула в ладоши. Слегка задремавший Жуков подскочил и уставился на неё. На столике невесть откуда уже появились два стакана и бутылка коньяка.

- Сначала подведем предварительные итоги, - сказал бабка, погрозив пальцем внуку, который уже потянулся к бутылке. – А ты поправь меня, если что-то не так. Звонит неизвестная, ссылается на меня, просит немедленной встречи. Звонит из телефонной будки возле твоего дома, чтобы у тебя не было времени на раздумья. Ты соглашаешься на встречу и не проверяешь, имел ли место ли разговор со мной. Всё верно?
- Я с похмелья был, - смущенно сказал Жуков.
- Минус тебе, - резюмировала Марья Сидоровна. – Учитывая обширную известность нашего детективного агентства, узнать твой телефон и адрес не представляет особого труда. Ты впускаешь эту особу, она тебя рассказывает историю, которую может узнать любой из новостей. Ты ее документы видел?
- Я не мент, чтобы паспорта у граждан проверять.
- Минус тебе. Она предлагает серьезный гонорар, несерьезные сроки и ноль информации. Ты берешь аванс, не проконсультировавшись со мной и даже не составив договор. Всё так?
- Совершенно точно, - грустно ответил Жуков.
- Жирнющий минус тебе. Это вообще ни в какие ворота не лезет. Так называемая Лаура уходит, ты хватаешься за ее подарок, но что-то тебя беспокоит, ты проводишь нехитрый тест – и в бутылке обнаруживается подкрашенный метиловый спирт. Ничего не пропустила?
Жуков кивнул.
- Плюс тебе. За не до конца уснувший инстинкт самосохранения. Потом тебе снова звонит какой-то неизвестный.
- Не неизвестный, а твой сосед.
- А если бы он представился Владимиром Ильичем Лениным, ты бы тоже поверил ему на слово?
- Ленин никому никогда не звонит, - возразил Жуков неуверенно.
- Откуда ты знаешь? Может быть, звонок от Ленина – это последнее, что слышит человек перед смертью. Надеюсь, ты понял мою мысль.
Жуков снова кивнул.
- Этот неизвестный, во-первых, подталкивает тебя к мысли, что клиентка не является Лаурой Савицкой.
- Так ты тоже сказала, что это не она!
- Ничего подобного я не говорила. Я сказала, что мы не знаем, кто это. Во-вторых, неизвестный даёт тебе наводку на еще одного неизвестного, якобы причастного к делу.
- Ну, он же сам потом признался!
- И сразу же после этого умер, не успев предоставить никаких доказательств. Оба человека, о которых говорил этот якобы мой сосед, убиты в непосредственной близости от тебя. И это два минуса тебе!
Жуков совсем загрустил.
- Тут ты, наконец, решаешь сделать что-то разумное и приезжаешь ко мне. Понимаю, что от безысходности, но пусть будет плюс. Два плюса, пять минусов. В итоге три минуса, 36 рублей возвратного аванса, два трупа и ноль информации. Это просто непрофессионально, Миша!

Зазвонил телефон, специально проведенный в комнату для нужд агентства. Марья Сидоровна глянула на определитель номера:
- Звонят из твоей квартиры. Сам поговоришь?
Жуков схватил трубку.
- Жуков, - голос Семена был весел и взволнован, - тут творятся совершенно удивительные вещи, тебе обязательно нужно на это взглянуть! Один наш знакомый юноша, оснащенный отмычкой, проник к тебе в дом. Кроме отмычки у него еще и автомат!
- Где он сейчас и что делает? – спросил Жуков.
- На кухне, - ответил Семен. – Забился в угол и пытается помешать Волчицыну перегрызть ему глотку. У Волчицына к нему явно что-то личное. Я умолял его вести себя разумно, но что ты хочешь от бессловесной твари, он меня даже не слышит. Автомат я убрал от греха, забавный такой, с крюком на стволе. Приезжай, у нас весело!
- Щас, - сказал Жуков и повесил трубку. С тоской посмотрел на бабку. - Надо срочно ехать. Обещаю немедленно рассказать, как только доберусь и увижу всё собственными глазами.
Та только покачала головой.

Жуков распахнул дверь в коридор, ожидая застать подслушивающего Канцельбаума, но стул возле этажерки был пуст, лишь темнело на обоях пятно на уровне головы сидящего человека. Наверное, когда-то туда плеснули чем-то жирным, потому что пятно проступало вновь при каждой смене обоев. Телефонный справочник на полке был раскрыт на букве «Т» - вызов такси. Жуков выругался и стал набирать номер.

***
Когда Жуков приехал, ситуация уже немного стабилизировалась. Волчицын рычал на любое движение Человека-Бабочки, но не пытался его немедленно сожрать. А тот сидел на табуретке, держа руки на столе ладонями вниз, вид имел несколько потрепанный, но жизнерадостно улыбнулся при виде Жукова.
- Оружие в твоей комнате лежит, воровской инструмент – тоже, - подал голос с люстры Семен. – Допрашивать злодея мы пока не стали, ты в этом времени лучше ориентируешься, знаешь, какие вопросы задавать. Эти очки тебе, кстати, очень идут.

Жуков погладил Волчицына по голове (перед глазами при этом мелькнуло что-то красное, без слов, но исполненное мучительной ярости) и прошел в комнату. На сервировочном столике была расстелена газета, на ней лежали отмычки и чешский «Скорпион». Жуков взвесил его в руке, баланс ему не понравился. Отщелкнул магазин - и засмотрелся, как ребенок в окошко калейдоскопа. Пули переливались всеми цветами побежалости, как будто их отлили прямо из радуги, декорировав лепреконьим золотом, под этой радугой закопанным.
«Ага, - догадался Жуков, - вот ты какой, висмут!»
Он вынул один патрон, потом вытащил из-за пояса браунинг и достал патрон оттуда, внимательно их оба рассмотрел. И там 7,65х17, и тут то же самое. Жуков набил магазин пистолета висмутовыми патронами, положил «Скорпион» в сейф, взамен достал двустволку, собрал ее и вернулся в кухню. Продемонстрировал Неизвестному Солдату картечный патрон, который тот отдал ему на памятной встрече в лесу у заброшенного дома, вставил его в ствол, защелкнул и спросил:
- Ну?
Тот пожал плечами.
- Чё надо? – уточнил вопрос Жуков.
- Просто поговорить пришел.
- Да ладно! – хмыкнул Жуков и взвел курок.

Волчицын, не отходивший от Бабочки ни на шаг, замурлыкал, как котенок.

- Пришел поговорить без приглашения, но с отмычкой? И автоматический ствол, чтобы в гости не с пустыми руками?
- Мало ли что случается на переговорах, - снова пожал плечами Неизвестный Солдат. - Ну, и, в случае неудачного исхода мне необходимо иметь оружие в руках, чтобы вернуться туда, откуда пришел.
- Что ж ты не взял свой меч?
- И ходить по улице с мечом, как дурак? Мне нравится ваше оружие, оно пыхает огнем и плюется металлом. Красивое, шумное, грозное!

Волчицын глянул на него и демонстративно облизнулся.

- Упырица твоя отраву притащила тоже для успеха переговоров? – спросил Жуков, указывая на «Los Angeles Whiskey».
- Она не упырица, а русалка. Не сердись на нее. Переходы так далеко по временной оси угнетающе влияют на разум. Ты ведь тоже далеко не сразу вспомнил, кто такой и зачем здесь. Аня впервые попала в мир без замещения - она тут еще не родилась. Вот и слетела с катушек. Но ведь всё закончилось хорошо!
- Ага, - хмыкнул Жуков, - особенно для Лауры Савицкой.
- Лауру мы не трогали, она нам совершенно не мешала. Не знаю, кто её приложил.
- И Григория тоже не трогали?
- Вот уж кого не жалко! Этому сверчку за его художества и так вышка светила, не смотри, что такой маленький и щуплый. Был.
- Лихо ты судьбами распоряжаешься!
- Ты же знаешь, кто я такой. Ну, и еще у меня благая цель, - улыбнулся Неизвестный Солдат.
- Расскажи об этом Артуру Савицкому.
- Вот про господина Савицкого я и хотел поговорить. Этот хитрый слизень всех надул!
- Слизень? - поморщился Жуков.
- Нет, это в переносном смысле. Я могу убрать руки со стола и достать кое-что из кармана?

Жуков встретился взглядом с Волчицыным. Тот пожал плечами.

- Можно, но осторожно, - разрешил Жуков.
Бабочка очень медленно вынул из кармана квадратную жестяную коробочку от леденцов и положил на стол.
- Сам открывай, - велел Жуков.
Тот открыл. В коробке лежала одинокая гранитная октябрятская звездочка.
- Хе-хе, - подал голос с люстры нетопырь, - ай да программист!
- Вы не поняли главного, - сказал Неизвестный Солдат, вынул из миски костяшку «пусто-один», обтер о штаны и добавил к всё ещё лежащей на столе комбинации. – Тут один ключ. Всего один.
- А сколько надо? – подозрительно спросил Жуков. – Вы что, сговорились с Савицким, и ограбление было исценировкой? Тогда понятно, Григорий вам нужен был в качестве козла отпущения.
- Эх, Жуков, - вздохнул Неизвестный Солдат, - в тебе говорит профессиональная деформация и базовое недоверие к миру. Артур Савицкий, конечно, подлец, который выносил с военного предприятия секретные объекты, над которыми работали ученые и инженеры, стараясь приспособить их к задачам повышения обороноспособности страны. Но он не состоял со мной в сговоре, а я, в свою очередь, не хочу никому навредить. Предатель воровал ключи ильич-терминалов в промышленных масштабах, но, как оказалось, таскал их по одному. Он собирается бежать из страны и передать похищенные ключи враждебному государству в обмен на жизнь в довольстве, достатке и праздности.
- А ты, значит, хочешь безвозмездно помочь правоохранительным органам? – усмехнулся Жуков. – Обильно совершая убийства, ограбления и незаконно проникая в закрытые помещения?
- Мне нужны ключи, - грустно сказал собеседник. – Я не могу вести свою команду через официально действующие терминалы, там нас уже ждут. Поэтому мы ускоренно выращиваем собственные терминалы, и, пока дендронейроны не вросли в единую сеть, идем через них. Отследить наш маршрут можно, а вот перехватить нельзя. Плата за это – одноразовость не только портала, но и ключей.
- Ага, - сказал Жуков и поставил костяшку «один-пять». – Нужно минимум пять ключей. Один – в качестве зародыша, и еще четыре – по одному каждому из Вас?
- Ты совершенно прав, - ответил Неизвестный, ставя «пять-пусто». - Если меньше пяти – это все равно, что ничего.

Жуков погладил Волчицына по голове и услышал:
- Жуков, заканчивай ляляля и завали этого урода. Мы положим труп в ванной, по такой жаре он протухнет дня за три, и будет очень вкусный. Я потом всё приберу.
- Держи себя в руках, друг волк, мы на задании, - ответил Жуков, - кроме того, этот тип и так давно умер.

Неизвестный Солдат глянул на него вопросительно, а Жуков поставил «пусто-два» и сказал:
- Почему-то мне кажется, что вашей веселой кампании надо два раза пройти ленинской тропой, а не один. И звездочек, выходит, надо аж десять штук. Я прав?
- Откуда знаешь? – подозрительно спросил Человек-Бабочка.
- Не помню, но откуда-то знаю. Готов поспорить.
- Не надо спорить, всё так и есть, - кивнул Неизвестный Солдат, ставя «два-четыре». Мне осталось дважды провести четырех существ, включая меня, через два одноразовых терминала. Я готов предложить вам с Марьей Сидоровной по две тысячи от каждого из этих существ, всего восемь тысяч рублей.
- Зачем мне это нужно? – сощурился Жуков.
- Спрашиваешь, зачем тебе нужны деньги? - удивился Человек-Бабочка. - Ты частный детектив, я нанимаю тебе для поиска и разоблачения иностранного агента, а также в качестве личного телохранителя. Кроме неплохого гонорара ты получаешь тепленького преступника, взятого с поличным, для передачи правоохранительным органам. А мне достаётся жалкая горсточка звездочек из кубышки злодея до официального оформления изъятия. Он их, наверное, сотни вынес за годы работы, никто считать не будет. Нормальная же сделка!
- А вот хрен тебе! – ответил честный сыщик и положил на стол «четыре-пусто». – Рыба.
Неизвестный Солдат глянул на комбинацию, потом на Жукова. Уточнил:
- Это твоё крайнее слово?
- Последнее, - поправил Жуков.
- Сплюнь три раза, - посоветовал Неизвестный, и стая голубых бабочек закружилась над пустой табуреткой.

Семен среагировал быстро, но недостаточно. Меньше десятка бабочек успел он проглотить, остальные скользнули в раскрытую форточку, а нетопырь шлепнулся пузом о стекло и некрасиво повис на раме. Волчицын щелкнул зубами и возмущенно завыл. Жуков отпихнул Семена и распахнул окно. Далеко внизу Неизвестный Солдат садился в старинный черный автомобиль, на котором красовался фонарь с шашечками. Махнул Жукову рукой, и такси покатило к выезду из двора.
- Догоним? – спросил Жуков Семена. Вампир сморщил нос и насупился.
- Догоним? – спросил Жуков Волчицына. Волк отвел глаза и принялся чесать ухо.
Жуков плюнул три раза и пошел звонить бабке.

***
- Мишенька, мне кажется, ты много недоговариваешь, - сказала Марья Сидоровна, выслушав сбивчивый рассказ внука.
Жуков тяжело вздохнул. Он и вправду рассказал ей далеко не всё, а кое-какие события описал не совсем так, как они происходили.
- Полагаю, у тебя имеются веские основания так делать. Я не хочу предполагать, что ты будешь дурить свою старую бабку по пустякам. Это очень сильно меня разочарует.

Жуков услыхал характерное бульканье, и улыбка растеклась по его лицу. Возле телефонного аппарата в комнате бабки стоял маленький японский холодильник на несколько бутылок водки. Его Марья Сидоровна купила на один из первых гонораров специально, чтобы запас готового к употреблению спиртного всегда находился возле ее рабочего места. Там же стояли её любимые серебряные стопки. Их старушка использовала только в одном случае – за работой. И если холодильник со стопками задействованы – значит, работа началась! Радость портило одно – Жукову нельзя было сейчас присоединиться к любимой бабушке. Никаких признаков зеленого дятла на горизонте не наблюдалось.
- Есть ли какие-нибудь соображения, в чьих интересах действует молодой человек с татуировкой на лице?
- Скорее всего спецслужбы, - ответил Жуков. – Но не наши. Наши взяли бы Савицкого с товаром без особых затей. Или проследили бы до точки контакта с покупателем.
- Версия правдоподобная, - согласилась Марья Сидоровна. – Если предположить, что информация о Савицком соответствует истине. В этом случае так называемый «Бабочка» скорее всего знает, кому Савицкий собирается передать товар, но не знает, где товар находится. Есть догадки, что это такое?
Жуков сглотнул:
- Видимо, это что-то небольшое, раз его так легко вынести из здания КБ.
- Ты абсолютно прав, мой мальчик, - сказала Марья Сидоровна. – На подобное умозаключение способен и школьник. Итак, предположим, что для «Бабочки» важно либо сорвать сделку, либо перехватить товар, либо и то и другое одновременно. Информация, которой он располагает, неполна: ему неизвестно, где хранится товар, и неизвестно место осуществления сделки, зато известно её время.
- Почему ты думаешь, что известно время?
- Это косвенно подтвердила лже-Лаура. Помнишь, 5 часов на поиски участников нападения на Савицкого. Она считала тебя уже трупом, поэтому не особо задумывалась, что говорить. А убедительнее всего звучит правда.
- Но зачем было меня травить? – воскликнул Жуков. - И вообще, не вижу смысла в её визите. Вообще никакой логики.
- Мишенька, это же очевидно! Она – представитель покупателя. Думаю, что покупатель – это как раз тот, кто назывался по телефону Крапивницким. Он обеспокоен демаршем Бабочки и посылает к тебе лже-Лауру, чтобы ты нашел их конкурента и обезопасил сделку. Девушка в ходе разговора делает вывод, что ты им не сможешь помочь, и подсовывает тебе отраву с целью зачистки.  Фальшивый Крапивницкий звонит для контроля, обнаруживает тебя живым и на лету импровизирует комбинацию, в результате которой вы с этим Сверчком должны погибнуть под колесами автомобиля. План удаётся только наполовину.
Жуков вспомнил быстро остывающие хитиновые конечности горе-грабителя и ощутил что-то наподобие жалости.
- То есть, они хотят меня грохнуть исключительно как свидетеля, при этом свидетелем я стал только потому, что они сами ко мне обратились? Они, что, совсем идиоты? – задал он, как ему показалось, каверзный вопрос.
- Мишенька, у тебя далеко телефонный справочник за прошлый год? Открой его на букве «Д», - ответила Марья Сидоровна.

Жуков взял лежащий на тумбочке серо-зеленый том и зажал трубку между плечом и ухом.
- Открыл.
- Найди раздел «Детективные агентства».
- Ну.
- Сколько агентств там указано?
- Одно-единственное, «Жуков и сыновья». Ты же сама подавала заявку в издательство.
- Теперь понятнее?
- Нет, - Жуков помотал головой и чуть не выронил трубку.
- Эта сладкая парочка, лже-Крапивницкий и лже-Лаура, опасались, что конкуренты тоже обратятся к тебе. Потому что больше в городе услуги частного детектива никто не оказывает. Но конкуренты поступили хитрее. «Бабочка» проник в твою квартиру тайно, чтобы никто не узнал о самом факте вашей встречи и беседы.

Жуков, разумеется, ни слова не сказал бабке о том, что не первый раз встречает это существо с татуировкой на правом виске. И про Волчицына с Семеном тоже не стал говорить. Семена всё равно никто кроме него не видит. А Волчицына можно будет при необходимости легализовать в качестве приблудившейся собаки. С Лаурой вообще какая-то чушь. Он же точно знает, что никакая это не Лаура, а Аня, и играет она за другую команду! Придется снова врать бабке…

- Бабуля, а может быть так, что Крапивницкий – и есть сам Савицкий. И Лаура тоже совершенно настоящая. Я ведь только со слов этого мужика знаю, что она якобы выглядит по-другому. А он просто соврал, чтобы меня запутать.
- Хм, - задумалась Марья Сидоровна, - а в этом что-то есть. Принцип бритвы Оккама. Мы уже имеем двух фигурантов: немолодой мужчина и девушка, отец и дочь. Еще одна подобная пара в качестве контрагентов – это, действительно, совершенно лишняя, искусственная сущность. Но кого тогда убили у тебя в парадной?
- Да просто случайную прохожую, - ответил Жуков. - Лаура её зарезала, позвонила отцу и дала описание несчастной, а он перезвонил мне и запудрил мозги.
Жуков теперь был на сто процентов уверен, что в его парадной убили именно настоящую Лауру. Но кто?
- Огромный риск, - сказала бабка. – Даже не могу представить, насколько велика ставка, если они на это идут. Конечно, приятно видеть косвенное подтверждение нашей репутации – у злодеев не возникает сомнения, что мы сможем им помешать.
- А как мы им помешаем?
- Выполним заказ «Бабочки». Найдем похищенное и отдадим в милицию. Я перезвоню тебе через полчасика. Сейчас мне надо связаться с Вероникой Павловной.

Жуков повесил трубку и поднял глаза. Семен уже давно бесшумно перебрался поближе и висел, уцепившись за потолочный крюк, на который за тридцатилетнюю историю дома так никто и не удосужился повесить люстру, поэтому в коридоре всегда царил полумрак.
- Подслушиваешь? – хмыкнул Жуков.
- Зачем подслушивать? – удивился Семен. – С моим слухом не надо напрягаться, чтобы из кухни расслышать всё до последнего слова: и тебя, и собеседника. Я хочу спросить, Жуков, ты вообще сознаёшь, что делаешь? Пора бы понять, что мысль материальна. Мы скоро покинем это время и этот мир, так же поступит и Неизвестный Солдат со своей свитой. Всем, кто здесь останется жить, включая уважаемую Марью Сидоровну, придется иметь дело с изложенной тобой сейчас версией событий, а там сюжетных дыр – как в швейцарском сыре. Или планируешь всё бросить и остаться самому расхлебывать эту кашу?
- Бабка справится, - убежденно сказал Жуков. – На моей памяти всё было немножко не так, но закончилось хорошо. А если возникнут сложности – у моего замещения останется «Скорпион» со спецбоеприпасом.
- Записку ему хоть напиши, - проворчал вампир.

***
Вероника Павловна была давней доброй подругой Марьи Сидоровны. Такой давней и такой доброй, что в детстве Жуков считал её родственницей и членом семьи.  Еще в юности Вероника Павловна проявила большие способности к математике и тягу к духовному совершенству. Эти два вектора развития, а также нечеловеческая работоспособность, сделали её одним из первых в стране специалистов по работе с вычислительными автоматами. Вместе со своими друзьями и единомышленниками Вероника Павловна стояла у истоков Большого Аналитического Центра имени Г. В. Гегеля, и уже много лет по праву занимала пост его директора.

Марья Сидоровна обладала аналитическим складом ума. Её натренированные нейроны сопоставляли факты, выявляли причинно-следственные связи и просчитывали вероятности, а очищенный от предвзятости разум почти безошибочно выбирал из множества решений наиболее похожее на верное. Но любому уму для размышлений требуется пища. Часть этой пищи притаскивал в клюве любимый внук и, по совместительству, партнер по опасному бизнесу. Но, скажем честно, материалы, добытые Жуковым, обычно не тянули даже на полуфабрикат. Так, туша оленя, порой даже не до конца убитого. Черную работу по удалению шкуры, костей и потрохов Марья Сидоровна делала сама, а когда ей требовались гарнир, масло и приправы – звонила своим старым подругам, и в первую очередь - Веронике Павловне. Та, будучи полностью лишенной способностей к анализу информации, обладала чудовищными возможностями эту информацию находить. БАЦ имени Гегеля знал о мире практически всё, умные вычислительные алгоритмы аккуратно раскладывали информацию по папочкам и шкафам, чтобы доступность данных была абсолютной. Человеку, использующему возможности центра, оставалось сделать две вещи: задать правильный вопрос и решить, что же делать с ответом. Стать руководителем коллектива таких людей Марье Сидоровне предлагали неоднократно, и не только Вероника Павловна, но и более значительные и высокопоставленные личности, не будем называть имен. Та неизменно отказывалась, соглашаясь порой на разовые проекты, если удавалось сойтись в цене.

Вот вопросы, ответы на которые интересовали Марью Сидоровну в деле Савицких:
1. Над чем работал Артур Савицкий, к каким материалам имел доступ?
2. Почему он покинул место службы около полуночи? Имеет ли Альберт Витальевич обыкновение так сильно задерживаться на рабочем месте?
3. Зачем Савицкий направился к дому №27 по улице Фрунзе? Станция метро располагается в противоположной стороне, он мог успеть сесть на поезд до закрытия станции. Также, возле этого дома нет стоянки такси, и ни одна расположенная там организация не работает по ночам.
4. Имеется ли у семьи Савицких дорогостоящее движимое или недвижимое имущество? Совершали ли они в последнее время сделки с привлечением этого имущества или каких-то неожиданных средств?

Первым пришел ответ на первый вопрос. Он не обнадежил: информация оказалась закрытой не только для частного лица, которым являлась Марья Сидоровна, но даже для самой Вероники Павловны.

Со вторым вопросом повезло больше. Для внеурочной работы в КБ «Малахит» требовались разрешения непосредственного руководителя, куратора проекта и отдела внутренней безопасности. И, если в ознакомлении с служебной перепиской вновь было отказано, списки лиц, в отношении которых были внесены временные изменения в пропускной режим, оказались в свободном доступе. Не ограничившись записями за 26.06.1992, Вероника Павловна изучила подобные списки за весь 1992 год. Выяснилось, что Альберт Витальевич Савицкий, начиная с 17 апреля, каждую пятницу записывался на дополнительные рабочие часы до полуночи. 
В БАЦ не имелось никаких данных о связях между жителями дома №27 (и соседних домов) и Артуром Савицким. Результат дало другое направление поиска. По внутреннему регламенту КБ работник уровня Савицкого имел право на предоставление служебного автомобиля без водителя. И автомобиль марки ВАЗ 2105 белого цвета был ему предоставлен еще в 1989 году. Савицкий пользовался им не только для служебной надобности, но и в личных целях, это не поощрялось, но и не наказывалось. Рабочий день Артура Витальевича, как сотрудника научного отдела, начинался на час позже, чем у административных работников КБ, и к этому моменту парковка перед входом обычно была уже заполнена. В таких случаях служебные автомобили часто оставляли в окрестных дворах, в том числе и во дворе дома №27 по улице Фрунзе.

И, наконец, Артуру Витальевичу Савицкому принадлежал частный дом по адресу ул. Ольгинская, 3. Формально находясь в административной черте города, дом фактически представлял собой летнюю дачу на краю лесного массива в Озерках. Земельный участок и расположенный на нем деревянный дом являлись собственностью семьи матери Савицкого еще с имперских времен и были получены Артуром Витальевичем по наследству. Кроме того, в расписании нотариальной конторы №18 упомянут адрес этого участка в качестве объекта продажи. Оформление сделки назначено на сегодня, 27.06.1992, 18:00. Продавец – Савицкий А. В., покупатель и сумма сделки не указаны.

***
- Мишенька, ты понял всю простоту комбинации? – поинтересовалась Марья Сидоровна, перезвонившая хоть и не через полчаса, но довольно скоро.
Разумеется, Жуков не понял ни хрена. Он даже не особо вслушивался, что рассказывает бабка - от обильной информации его клонило в сон. Похмелиться за день он так и не смог, нервотрепки случилось немало, организм считал, что пора бы отдохнуть. Жуков ждал выводов.
- Видимо, Савицкий либо получил доступ к секретным материалам в апреле, либо нашел к тому моменту покупателя. Он оставался по пятницам на работе допоздна под предлогом того, что ехал сразу на дачу. Никто не видел, как он что-то выносил из лаборатории: сотрудники все уже давно дома, вахтеры устали и дремлют. Он, действительно, ехал на дачу, где и прятал уворованное в укромном месте. И так каждую пятницу.
- Звучит логично, - подал голос Жуков, чтобы бабка не думала, что он не участвует в расследовании. – Но зачем продавать дачу?
- Банальная легализация преступных доходов. Цена не указана, но я уверена, что сумма, которую он должен был получить, несоразмерна стоимости древней развалюхи. Он таскал по одной единице каждую рабочую пятницу до вчерашнего дня, а вчера последнюю партию товара перехватили твои новые друзья.
- Такие друзья мне совсем не товарищи, - сморщился Жуков.
- Я думаю, Мишенька, тебе стоит поехать в Озерки.
- Боже мой! – застонал Жуков. – Опять ехать!
- Можешь полететь, если есть на чём, - в голосе Марьи Сидоровны не было ни тени сарказма. – Потому что тебе нужно успеть до 18:00.
- Не думаю, что после попытки лже-Лауры убить меня, я ей что-то должен.
- Мишенька, ты совсем невнимателен. Кроме Лауры, есть еще «Бабочка».
- У него я даже аванс не брал.
- А еще на 18:00 назначена нотариальная регистрация продажи дачи. Ключевое событие данного дела. И тебе непременно нужно при нем присутствовать.
- Чтобы узнать, кто покупатель?
- Умница!

Жуков повесил трубку и мрачно посмотрел на Семена.
- Сможешь отнести меня в Озерки?
Тот поежился:
- Технически – смогу. Но как ты себе это представляешь? Я-то ладно, меня никто не видит. А тебя, летящего в воздухе, будет наблюдать весь город. Милиция поднимет вертолеты, начнет стрелять. Оно тебе надо? Я лучше с воздуха поддержу.
Жуков вздохнул и тихонько застонал. Волк подошел и уселся рядом. Жуков опустил ладонь ему на шею.
- Я ничего важного не пропустил? – спросил Волчицын.
- Да, практически, ничего, - успокоил его Жуков. – Поводка для тебя у меня нет, сейчас сделаю нечто подобное из ремня – и поедем.
Волчицыну не понравился поводок, а Жуков ужасно не любил такси, но выбора у них не было.

***
К даче Савицкого подъехали без десяти шесть. Дом стоял на склоне холма, символический заборчик огораживал двор, заросший лебедой и оперившимися одуванчиками, а с длинной террасы уже кто-то приветственно махал. Жуков с Волчицыным вылезли из машины, которая тут же укатила прочь. Семен не показывался на глаза, но наверняка был неподалеку и своим чутким ухом сканировал враждебное пространство. У поводка, надетого на Волчицына, обнаружилось крайне полезное свойство: он обеспечивал ментальную связь между волком и человеком не хуже непосредственного контакта. Это несколько примирило Волчицына с кожаной петлей на шее, но не до конца.

Человек, встретивший их, был одет не по погоде. Вечернее солнце жарило не в полную силу, но все еще довольно безжалостно, а этот тип был во всём черном: черная рубашка с длинными рукавами, плотные черные брюки с серебряной пряжкой на ремне, черная кожаная жилетка, черные лаковые ботинки и черная широкополая шляпа, навевающая мысли о скором тепловом ударе. Усиками, эспаньолкой и татарскими глазами он несколько напоминал Ленина, но Ленин никогда бы не надел на себя столько серебряных украшений, да и лоснящееся лицо с масляным взглядом не подходило аскету и подвижнику. Так что, это было совершенно другое существо.

- Михаил Васильевич Жуков, если я не ошибаюсь? – спросил господин в шляпе.
- Угу, - ответил Жуков.
- Благодарю Вас за пунктуальность. Какая красивая собака! Аляскинский маламут?
- Это влчак, редкая порода, - ответил Жуков. – Завозят из Австро-Венгрии.

Про влчаков он как-то слышал в передаче по телевизору.

- Позвольте представиться, меня зовут Варфоломей Степанович Индигов. В рамках нашей системы юриспруденции я – нотариус, работник государственной нотариальной конторы №18. В более широком плане я представляю юридические интересы своего клиента, ровно так же, как Вы, Михаил Васильевич, представляете интересы клиента своего.
Жуков решил на всякий случай повременить с переходом на «ты».
- Предлагаю Вам присесть, - Индигов показал рукой на стоящую перед небольшим столиком скамейку, - и мы обменяемся документами. По сути, все документы, имеющие отношения к сделке, я привез с собой, и от Вас понадобится только паспорт.

Жуков с нотариусом сели за стол. Волчицын брезгливо понюхал скамейку и сел на пол подальше от нее, насколько позволял поводок.
- Мне не нравится, - сказал он. – Воняет. Как будто здесь толпа народа, все потные и грязные. И падалью пахнет, но не вкусной, а старой и негодной.
- Я не чувствую, - ответил Жуков.
- Что, простите? – переспросил Индигов.
- Давайте документы, - сказал Жуков и достал паспорт.

В красной кожаной папке лежали четыре листочка. Две первые были доверенностями. Одна – на имя Варфоломея Степановича Индигова от Альберта Витальевича Савицкого. Другая – на имя Михаила Васильевича Жукова от Александра Альбертовича Крапивницкого. Оставшиеся листы гербовой бумаги являлись двумя экземплярами договора купли-продажи земельного участка, расположенного по адресу г. Ленинград, ул. Ольгинская, дом 3, а также имеющихся на нем строений и хранящегося внутри этих строений на момент подписания договора движимого имущества без описи. Продавец – Савицкий, покупатель – Крапивницкий. Сумма сделки цифрами и прописью тщательно закрашены чернилами.

- Альберт Витальевич и Александр Альбертович. Савицкий и Крапивницкий. Они, случайно, не отец и сын? – спросил Жуков, чтобы хоть что-то сказать. Он был слишком потрясен увиденным.
- Нет, - ответил Индигов, - это мы первым же делом проверили. Никаких родственных связей, к сожалению, поэтому налог на сделку снизить не удалось, с этой суммы он получился весьма чувствительным.
- И какова сумма?
- По условиям договора я не могу ее называть. Разумеется, в налоговых документах сумма отражена, но они не требуют Вашей подписи. Деньги уже переданы покупателем продавцу, наша встреча – юридическая формальность.
- Почему они сами не подписали договор?
- Мой клиент покинул территорию страны на неизвестный срок и физически не может этого осуществить. Что касается Вашего клиента – почему бы Вам не спросить у него?
«Ну и жук, этот местный Жуков, - подумал Жуков. - Теперь понятно, почему Крапивницкий так странно со мной говорил. Но как он сразу понял, что я – не тот Жуков? И ничем себя не выдал. В какой блудняк я влип?»
- Жуков, - Волчицын дернул поводок, - пойдем отсюда. Мне тут очень сильно не нравится. И этот в шляпе – тоже.
- Значит, мне нужно подписать договор купли-продажи этого дома? – спросил Жуков, чтобы Волчицын тоже слышал.
- Конечно, - ответил Индигов, возвращая Жукову паспорт. – Хотите предварительно проверить мои документы?
- Жуков, не подписывай ничего! – завопил Волчицын. – Проверь документы у этого клоуна. Надо задержать его.
- Думаю, что документы у Вас в порядке, - сказал Жуков. – Давайте ручку. В конце концов, наши клиенты договорились, и всё это просто формальность.
- Разумеется, - с улыбкой подтвердил Индигов, доставая «Parker». – Мы лишь послушные проводники чужой воли.
Чернила в ручке были точно такого же цвета, что и пятна на месте суммы в договоре.

***
- Благодарю Вас, Михаил Васильевич, - нотариус поднялся и взял трость с серебряным набалдашником, стоящую у двери. – Сделка состоялась, наша с Вами работа выполнена, не смею больше беспокоить. Вот ключи от дома, - он положил связку на стол. - Желаю вам с собачкой приятного вечера! – и стал спускаться по лесенке.

- Жуков, раз ты совсем идиот, я произведу задержание самостоятельно! – Волчицын вскочил на ноги.
- Соблюдайте субординацию, товарищ Волчицын, - Жуков положил правую руку на рукоять пистолета, а левой натянул поводок.
- Чего ты сказал? – зарычал тот.
- Того. Может, забыл приказ подполковника? В случае твоего ранения или смерти командование оперативной группой переходит ко мне. Тебя ранили и частично убили. Слушай мою команду. ЛЕЖАТЬ!
Взгляд желтых глаз прожигал дыры в Жукове, но Волчицын подчинился и медленно опустился на пол. Индигов, дошедший уже до калитки, опасливо оглянулся на выкрик и ускорил шаги.
- Успокойся, друг волк, - примирительно сказал Жуков. – Просто вспомни, зачем мы тут находимся. Злодеи творят свои темные дела – паршиво, конечно, но это головная боль местных правоохранительных органов. Наша забота – троица беглецов и загробный упырь, который ищет ключи от терминала. Поэтому не будем терять время и приступим к обыску дома.
Волчицын фыркнул и ничего не сказал.

Сейф они нашли довольно быстро – помогло волчье чутьё. Дверца открыта настежь, внутри толстый заклеенный конверт, а рядом – записка.
«Жуков, я очень благодарен тебе за обнаруженное убежище Савицкого. Детективное агентство «Жуков и сыновья» - настоящие профессионалы своего дела. К счастью, этот негодяй не успел принести слишком много вреда стране, мы обнаружили в сейфе только 9 звездочек. С учетом той, что забрали у него вчера – этого вполне достаточно. Поскольку ты выполнил свою часть сделки – я выполняю свою. Удачи во всех начинаниях! Н. С.»
В конверте были деньги – восемь тысяч рублей мелкими купюрами.

Жуков с отвращением зачитал текст записки Волчицыну.
- Что, задание снова провалено, друг сыщик? – ехидно спросил тот. – Какие будут дальнейшие распоряжения?
- Как же ты их не учуял? – не удержался Жуков. – Они ведь стопудово ехали за нами, и потрошили сейф, пока я подписывал этот дурацкий договор.
- Я же говорю, воняло там страшно. Надо было скрутить чернорубашечника и сразу обыскать дом.
- Благодарская милиция всегда так грубо работает?
- Зато эффективно!
- Ага, помню, операцию захвата под командованием подполковника Лехи. Образец эффективности, хоть в учебники заноси. Ладно, закончим осмотр.

Большая часть дома выглядела заброшенной. Следы быта имелись только на кухне – тут Савицкий по выходным готовил еду, да еще диванчик был застелен относительно свежим бельём. В тумбочке у плиты поверх потемневших вилок лежали два аэрофлотовских билета на рейс до Нью-Йорка, вылет сегодня в 22:10. Пол в комнатах покрывал слой многолетней пыли, на ней вечернее низкое солнце прорисовывало немногочисленные цепочки человеческих, а теперь еще и волчьих, следов. Не особо раздумывая, Жуков сунул билеты в карман и полез по лестнице на второй этаж. Волчицын уныло поплелся за ним, но наверху вдруг зарычал, припал к полу возле двери и завыл. Жуков шикнул на него и дернул ручку. Заперто. Второй ключ из связки подошел. Жуков достал на всякий случай браунинг, передернул затвор и рывком распахнул дверь. Волчицын чихнул и затряс головой.

Если в остальных помещениях пыль лежала спокойно, то здесь, потревоженная дверью и задрожавшими вслед ней досками мансарды, она сыпалась отовсюду: со стен, с низкого потолка, со старинной этажерки – единственного имевшегося предмета мебели, как бы зарождаясь в закатных лучах, пробившихся сквозь такое же пыльное оконное стекло. Глухой и тяжелый запах времени, запустения и распада, копившийся здесь много лет, обрушился на Жукова, а волк, ощутивший его еще через дверь, прикрыл нос передней лапой.

У стены помещался бесформенный куль, накрытый пыльной овчинной шубой. Снизу из-под шубы торчали раскинутые по полу две ноги в черных ботинках, а вверх по стене поднималась слегка натянутая бечевка, заканчиваясь на крючке, где, видимо, эта шуба когда-то висела. Куль слегка шевелился, мерно поднимая и опуская шубу в ритме дыхания спящего человека. Жуков переглянулся с Волчицыным и потрогал шубу ногой. Та вздрогнула, замерла на мгновение, а потом зашевелилась, ноги заелозили по полу, снова поднимая чуть осевшую пыль. Жуков снова встретился взглядом с Волчицыным и показал ему стволом браунинга на шубу. Волк сморщил нос, брезгливо ухватил одним зубом за рукав и потянул. Жуков поднял пистолет и прицелился.

Из-под шубы показались спутанные сероватые космы, потом темное с лиловым отливом лицо с закрытыми глазами, потом снова космы – неровная длинная борода. Веревка, тянувшаяся с вешалки, терялась в этой растительности, но было понятно, что она обвита вокруг шеи. Из положения плеч явствовало, что руки связаны за спиной. Губы шевелились, не в силах раскрыться, под сомкнутыми веками катались глазные яблоки. Человек определенно был жив.
В комнате резко потемнело - крылья нетопыря перекрыли окно снаружи. Семен беззвучно разинул пасть – и оконное стекло мелко тревожно зазвенело. Волчицын дернул ухом, Жуков пошел открывать. Стекло чуть не вылетело, пока он сначала выколачивал шпингалет, а потом продавливал раму на безнадежно проржавевших петлях. Семен ввалился внутрь, снова поднял улегшуюся было пыль и смешно проковылял по полу к сидящему удавленнику.

- Давно надо было открыть, - сказал Волчицын, - тут кислорода вообще нету.
- Где ты был? – спросил Жуков.
- Осуществлял прикрытие и наблюдение, - ответил Семен. – Жуков, у тебя осталась фляжка с абсентом?
- Черт, совсем про нее забыл, - хлопнул себя по лбу Жуков. – Имеется.
- Смочи ему губы и веки, - велел Семен.
- А, это твой личный фантом опять прилетел, - догадался Волчицын.
Жуков спрятал пистолет, капнул на палец грязно-желтой жидкости из фляжки, осторожно провел по губам сидящего на полу бородача и сразу отдернул руку – вдруг укусит. Губы разлепились, изо рта вырвался дурной воздух и шипящий звук. Еще две капли на веки – и серо-голубые глаза с залитыми кровью белками уставились на Жукова, слегка подрагивая в орбитах.
- Веревка, - сказал Семен, но Жуков уже сам перерезал бечеву и ослабил петлю на шее человека – полностью снять не удалось, шнурок завяз в бороде.

Человек захрипел, закашлял, ударился затылком о стену, из угла рта потекла нитка розовой слюны. Лицо из лилового стало светло-коричневым, затем просто серым. Вечернее солнце окрасило его в почти естественный свет. Человек облизнулся, вздохнул и сипло произнес:
- Не чаял я снова отведать твоего омерзительного пойла, Семен.
- Если бы не это омерзительное пойло, дорогой Гудлейв, от тебя давно бы остались только голые кости и немножко волос. Кстати, оно совсем не моё.
- Я молил богов забрать мою душу куда угодно и оставить это гнусное вместилище на волю червей и муравьёв. Так бы и случилось, если бы не ТВОЁ омерзительное пойло!
- И это вместо того, чтобы просто поблагодарить?
- Поблагодарить? Ты представляешь, сколько я тут просидел с петлей на шее, без воздуха, еды и воды?
- Я-то примерно представляю. А ты?

- Жуков, - спросил Волчицын, - я правильно понимаю, что зомбак тоже видит и слышит этого воображаемого упыря?
- Да, и, похоже, они старые знакомые, - ответил Жуков.
Названный странным именем повернул голову к Жукову:
- А с кем говоришь ты, юноша?
- С ним, - кивнул Жуков на волка.
- Твой личный вервольф?
- Он волколак. Бывший.
- Я тоже в своем роде бывший волколак. То есть вервольф. Мы раньше встречались на охоте? – обратился тот к Волчицыну.
Волчицын помотал головой.
- Спроси, его тоже подстрелили? – попросил он.
- Волколак спрашивает, подстрелили ли тебя. Кстати, его зовут Волчицын.
- Очень приятно. Меня зовут Ге… Нет, лучше по-старому, Гудлейв. А как твоё имя, юноша?
- Жуков. Фамилия такая.
- И оба, значит, по фамилии. Хорошо. Меня, уважаемые господа, как вы видите, не подстрелили, а удавили. Но к прекращению моего существования в образе оборотня данный печальный инцидент не имеет отношения. Это совсем другая история, которая тоже давно закончилась. Можете развязать мне руки?

Жуков вопросительно глянул на Семена, тот кивнул. Гудлейв наклонился, чтобы Жукову было удобнее перерезать веревку, застонал от боли, когда кровь вновь заструилась по перетянутым сосудам кистей, и некоторое время сидел неподвижно с закрытыми глазами. Не открывая глаз, спросил:
- Какое сегодня число?
- 27 июня, - ответил Жуков.
- 1992 года, - уточнил Семен.
Гудлейв снова застонал и вновь ударился затылком о стену. Из-под закрытых век полились слезы.
- Я ведь сначала, смешно сказать, подумал, что дело в шубе. Не волчья шкура, конечно, но тоже ведь содрана со страдающего существа. Да и ощущать себя агнцем, отправленным на заклание, казалось вполне естественным. Но шуба не превращала меня в барана, только укрывала от холода и воняла. Позже стало казаться, что боги, от которых я отвернулся, сами отвернулись от меня, закрыв путь к избавлению и обрекая на вечные муки. Я думал так много лет, пока не перестал верить в богов вовсе. Со временем разум уснул, остались только страдание да животная тоска. И только сейчас, ощутив этот проклятый вкус на губах, я всё понял. Понял, чем на самом деле вы поите народ.
- Это не моя идея, я же говорю, - сказал Семен. – Инициатива принадлежит Асе, она же поставщик ингредиента.

- Кто-нибудь объяснит мне, о чем вообще идет речь? – подал голос Жуков.
Гудлейв с Семеном мрачно посмотрели на него и замолчали.
- Я тебе объясню, - сказал Волчицын. – Кустарный абсент запрещен к обороту в Благодарске не просто так. Тот, кто его делает, некоторое время назад стал тайно добавлять в рецептуру эликсир вечной жизни. Это крайне опасная субстанция, формально не запрещенная, но принимать ее нужно осознанно, в трезвом уме и твердой памяти, четко понимая возможные последствия. Вот, прямо перед тобой живой пример. Живой, вопреки собственной воле. И это теперь уже никак не исправить.
- Вот дерьмо, - сказал Жуков. – Я же его тоже пил. Что, я теперь бессмертный?
- Ты выпил совсем немного, - ответил Семен. – Не берусь судить, вечное ты теперь существо или предвечное. Но это в любом случае повлияет на судьбу.
- А я предупреждал, - заметил Волчицын, - не пей всякую дрянь.
- Мог бы нормально предупредить! – крикнул Жуков.
- У вас, алкашей, всегда другие во всём виноваты, - обиделся Волчицын. – Спроси его лучше, что он там болтал про волчью шкуру.
- Гудлейв, Волчицын интересуется волчьей шкурой. Объясни ему, да и мне тоже.
- Была у меня шкура, - сказал Гудлейв и попытался встать, но безуспешно. – Мало-мало заколдованная. Накинешь её на себя – и побежишь в лес зайчиков ловить. Кровушки напьешься - в душе соловьи поют, кровь по жилам бежит шустро, не так, как сейчас, - он хлопнул ладонями по коленям непослушных ног. – Когда вернулся на человеческую стезю, оставил шкуру сыну, как бы в досрочное наследование. Кто ж знал, до чего баловство с зелеными феями доводит.

- Жуков, - голос Волчицына прозвучал у него в голове тревожно и печально, - не говори ему, что сын спустил отцовское наследство на фигню. Это же папашка Неждана, он по отчеству Гудлейвович. Я его не застал, но наслышан изрядно. Лютый был волчара.
- Так, - сказал Жуков. – Гудлейв, я не буду пока спрашивать, как ты сюда попал, и кто с тобой такое учудил. Но имей в виду, что тут рыщет адский выкормыш, кличущий себя Неизвестным Солдатом, и он имеет к тебе массу неприятных вопросов. Мы сами идем по его следу, правда, по другому поводу, но эта хитрая тварь все время ускользает.
- Вылез таки, - вздохнул Гудлейв. – Экий настырный молодой человек, форменное проклятье. Простите, господа, что мой личный бес принес вам столько неприятностей.
- Кажется, - ответил Жуков, - у него появился еще какой-то проект, более масштабный.

- Про то, что подлец его невестку похитил – тоже не говори пока, - предостерёг Волчицын. – И про то, что внучка у него зверорожденная.

- Он недавно был здесь, буквально этажом ниже прошел, - продолжал Жуков. – И может вернуться. Было бы правильно всем уходить отсюда. Причем далеко и надолго.
- Я не думаю, - возразил Семен, - что Гудлейв сможет прямо сейчас куда-то идти.
- Перетащим, - сказал Жуков.
- Также я не думаю, что Неизвестный вернется сюда. Он получил желаемое, и сейчас наверняка уже отбыл по своему маршруту. Предлагаю вам с Волчицыным последовать за ними. А мы догоним вас, когда мой друг сможет ходить.
- Во-первых, я тебе не друг. Во-вторых, спасибо за заботу. В-третьих, мне нужно хорошо обдумать, что теперь делать.
- А я помогу тебе думать, - закончил нетопырь.
- Волчицын, крылатый предлагает разделиться. Мы с тобой отбываем, а они со стариком Журавлевым еще тут повошкаются. Мне еще нужно заехать к бабке, есть парочка нерешенных вопросов.
- У меня тоже тут осталось одно дельце, - сказал волк. – Езжай к бабке, а ближе к ночи отбудем. Где встречаемся?
- Приходи к десяти вечера в аэропорт «Пулково», зал отправления.
- Думаю, что освобожусь раньше. Ничего, подожду.

***
Жукову было ужасно стыдно за всю чушь, которую он наплел Марье Сидоровне и Лизе, но в результате обе они стояли сейчас в очереди на регистрацию с наспех собранными чемоданчиками и держали в руках билеты, прихваченные с дачи Савицкого. Жуков утаил, что третьего билета нет, и полетят они вдвоем, лукаво пообещав присоединиться к дамам уже в салоне самолета. Пакет с деньгами лежал в сумочке у Марьи Сидоровны, а сам Жуков отыскал телефонную будку, принимавшую монеты, а не карточки, и позвонил в квартиру бабки. Трубку, как он и ожидал, снял Канцельбаум:

- Жуков, что это была за суета? Я ничего не понимаю. Вы таки надумали покинуть нашу дорогую Родину?
- Не бери в голову, это временно. Лучше скажи, Крапивницкий не появлялся?
- Я ему не сторож, не ведаю.
- Постучи, вдруг дома. Очень надо с ним поговорить.

Канцельбаум вздохнул и зашаркал своими безразмерными тапками по коридору. Невнятный шум, голоса, громкие, чуть сбивающиеся шаги.
- Жуков, это было великолепно! – голос Крапивницкого прямо-таки лучился сквозь телефонные провода. – Я получил свой экземпляр договора, всё в порядке. Всё идет по намеченному плану. А за дополнительную, хм, услугу деньги будут перечислены на любой указанный тобой счет. Хоть у нас, хоть в САСШ. Приятно работать с профессионалами. Надеюсь, ты тоже не разочаруешься – я всегда выполняю свои обязательства. Правда, у Савицкого могут возникнуть вопросы, узнай он о твоей настоящей роли в проекте. Но, пусть это останется нашей маленькой тайной!
- А я ведь вспомнил твой голос, - сказал Жуков.
- Что, прости? Плохо слышно!

Жуков повесил трубку. Еще во время разговора он приметил возле двери с зеленой светящейся надписью «Выход» почти такую же зеленую и светящуюся вывеску бара «Зеленый Дятел».

Волчицын сидел на барной табуретке, положив передние лапы на стойку. Девушка-бармен глядела на него неодобрительно и с легким опасением. Жуков сел рядом, погладил зверя по лоснящейся шерсти.
- Ну и цены тут, друг волк. Утренний аванс сейчас улетит полностью.
- А ты не жалей, - ответил Волчицын. – Скоро отбудем, и эти деньги уже не понадобятся.
- Черт его знает, где мы завтра окажемся, но ты прав. Не жалею. Девушка, Havana Club имеется?
- Только трехлетний.
- Ну, давайте 0,5 трехлетнего. Будешь ром, волчара?
- Сам пей.
- А сухарики будешь?
- Буду.
- Девушка, еще сухариков для моего четвероногого друга.
- Со вкусом ветчины или чеснока?
- Конечно, ветчины! У этого волка тонкое чутьё, он натренирован вынюхивать наркотики и оружие. Чеснок ему категорически противопоказан.
- Если это служебный волк - почему он не в ошейнике? – подозрительно спросила барменша.
- Он сейчас в штатском. Под прикрытием, - сказал Жуков и поправил пистолет за поясом.
Больше вопросов не возникало.

***
Ближе к полуночи Жуков гнал верхом на сером по опустевшему Пулковскому шоссе, и было ему глубоко наплевать, заметит его кто или нет. Ночь не принесла ни отдохновения, ни прохлады. Фонари сливались в рваную непрерывную линию огня, звезды в небе плясали безобразный пьяный танец.

Потом он шел по аллеям Южной Рощи, борясь с желанием сесть на скамейку или даже лечь, и из-за каждого темного дерева мог выскочить враг, но Жуков ощущал в себе невероятную мощь, и любой враг был бы посрамлён.

На площади Жуков обнял постамент памятника Ильичу и заколотил по гранитной плите крохотной звездочкой, которую так трудно было удержать в пальцах. И ничего не произошло. Только вся Вселенная как будто моргнула. Исчезла на мгновение, а потом вновь появилась. Или это моргнул сам Жуков – сейчас уже не узнать.

Жуков брел к дому, оставив за спиной огромный темный памятник. Завтрашний день обещал быть сложным, но судьбоносным и, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, прибыльным. На карту было поставлено будущее агентства «Жуков и сыновья», и нельзя было опозорить имя этих, пока еще несуществующих, сыновей.
Из тени под аркой во двор к нему бросилась маленькая фигурка. Девушка с короткими темными волосами.
- Жуков, это же ты?
- Ну, я.
- Это я, Лаура. Не узнал?
- Темно. Что случилось?
- Случилось. На папу напали полчаса назад. Ограбили. Он жив, но, понимаешь, они забрали ключ! Полная катастрофа!
Эта идиотка пришла к самому 51 отделению милиции со своим сенсационным заявлением. Жуков оглянулся. Никого не видно.
- Ты откуда приехала?
- Я иду пешком от «Малахита», сюда вышла со двора. Папу я отправила на такси домой. Нам срочно нужна твоя помощь.
Значит, перед окнами отделения она не маячила. Шанс есть.
- Пошли ко мне.
- Я хочу показать тебе место, где всё произошло.
- Обязательно покажешь, но сначала зайдем. Хочу взять оружие.

Лаура закивала и засеменила к парадной Жукова. Жуков набрал код, открыл дверь и пропустил девушку вперед. Ствола с собой у него, действительно, не было, и хорошо, что не было. Зато был нож.
;

Глава 9. Уничтожение муравьев с помощью бензопилы «Дружба»

И вот однажды на заре
Вошел он в темный лес
И с той поры
И с той поры
И с той поры исчез

Д. И. Хармс. «Из дома вышел человек»

Жуков напрасно опасался, что постамент теорикского Ленина окажется слишком мал, чтобы вместить в себя полноценный лаз в подземную пещеру, в которой, как он теперь знал, сидит в кресле в окружении полок с книгами немолодая вросшая в стену дриада. Проход открылся перед постаментом, прямо посреди напоминавшей могилу клумбы. Невидимые еще мгновение назад створки вдруг разъехались в сторону, несколько снежинок упали в оплетенный корнями наклонный ход, и Жуков затопал вниз по ступенькам вслед снежинкам. Он спускался, думая о бледной коротко стриженой брюнетке, и не мог вспомнить, где её видел и почему она вдруг пришла на ум. Откуда взялась зимней ночью, и почему так легко одета? Где сейчас, куда пропала?

- Жуков, рада тебя видеть! Извини за вопрос, который раз мы встречаемся?
Этими словами встретила Жукова дриада Яна. Помещение нисколько не поменялось с прошлого раза, но рогатого жуковского нанимателя не было, зато слева от пустого стула в центре пещеры устало жмурился Волчицын, а справа тоже на полу сидел Семен, нелепо распластав крылья и упираясь в пол крючковатыми пальцами. Яна сидела, конечно, в своём кресле, а в провале возле ножек стула, как и в тот раз, клубилась тьма.
- Видал я вещи и получше, - невпопад ответил Жуков.
Дриада хихикнула:
- Да, я и сама бывала получше и помоложе! Но когда занимаешь такой пост, возраст фиксируется на момент заключения договора.

Жуков потрогал онемевшее левое плечо: карабин на месте. "Зачем я таскаю с собой этот бесполезный кусок металла?" - подумалось ему.

- Второй раз, - ответил Жуков.
- Первый раз ты помнить не можешь, значит, третий. Тогда давай документы.
- Это ты про что?
- Ну, не паспорт же твой мне нужен. Расчеты вашего грамотея.

Жуков восстанавливал представление о себе по частям. Сейчас он вспомнил о рюкзаке. В рюкзаке лежали выполненные Ильёй Миллером расчеты движения Неизвестного Солдата по ленинской тропе. Рюкзак на левом плече? Нет, там карабин. На правом? На обоих, вот так правильно надевают рюкзаки. Очень удобно носить. Но спина болит все равно. Неудобно снимать рюкзак, если хочешь что-то оттуда достать.
- Погоди, - сказал Жуков. - Я же только что был на 32 года моложе. А вот теперь опять.
- В этом коконе нет времени, я же говорю. Только локальное, но его оставили исключительно как элемент дизайна интерьера, - Яна раскрыла папку. Жуков ощутил благодарность за то, что ему не придется проживать отрезок существования, в течении которого надо снимать с плеча карабин, вешать его на стул, потом стаскивать рюкзак вместе с курткой, которая непременно зацепится рукавом за лямку, искать в рюкзаке папку... Раз - и документы уже у адресата. Как удобно.
- Ты, Жуков, главное, не принимай всё близко к сердцу, - сказал Семён. - Просто такой маршрут просчитали, чтобы за беглецами поспеть. И то не факт, что правильно. Но пока всё совпадает, слава Одину.
- Не надо про Одина, - Жукова даже перекосило. - Лучше скажи, что там с этим Гудлейвом?
- Я думаю, хорошо, что мы его встретили…

- Мне в той ветке понравилось! Пожрал от души, - вклинился Волчицын. Жуков даже вздрогнул, он успел привыкнуть, что голос оперативника тайно раздается в его голове только при их тактильном контакте. А сейчас он прозвучал на весь кокон, и, о чудо, Семен его услышал.
- Ты, Волчицын, удивительно примитивен в своих животных желаниях. Даже либидо у тебя завязано на человеческую фазу. В волчьей шкуре ты думаешь только насчет пожрать.
- Да, я тупое злобное животное на службе у государства. А ты алкаш и контрабандист.
- Да, у меня сложная и противоречивая натура!
- Что тут сложного и, тем более, противоречивого?
- Погоди, Семен! - вклинился Жуков. - Ты сейчас разговаривал с Волчицыным?
- Ну, да. Мне знаком этот говорящий цепной пес режима.
- А ты, друг волк, разговаривал с Семеном?
- К сожалению, по долгу службы приходится общаться и с такими.
- А раньше вы, значит, ваньку валяли?
- Это лучше я тебе поясню, - сказала Яна. - Технические особенности транспортной системы. Махатма Ленин - благое существо, он делает маленькие подарки каждому, ступившему на его тропу. У Семена и Михаила подарок парный - они видят, слышат и помнят друг друга, но только пока оба здесь.
- А у меня какой подарок?
- Здесь тебя всегда ждет багаж и амуниция, если ты их потерял по дороге. Вот рюкзак, вот карабин. Получите-распишитесь.
- А патроны восстанавливаются?
- Ты их тоже потерял?
- Нет, обменял.
- Тогда не обижайся. И пополнения израсходованного боезапаса тоже не жди. Только то, что забыл или потерял.
- Видимо, для тебя, старушка Яночка, подарком стало само назначение на эту должность, да? - ехидно спросил Семен. - Вроде как почетная пенсия?
- Это - как посмотреть. Я вечно сижу здесь, а вон по той лесенке нескончаемой чередой спускаются ко мне существа и садятся на стульчик. Я выслушиваю их историю и прикидываю, как их направить: туда, куда они хотят, или туда, куда заслужили, бывают и очень непопулярные решения. Потом они прыгают в транспортную воронку, и на стул садится следующий. Эти полки, уставленные книгами - просто декорация. Иногда я мечтаю, что появится немножко свободного времени, можно будет спокойно посидеть и перечитать любимых авторов. Но никакого времени нет, в том числе свободного. Хорош подарочек!
- А ты уволься, - предложил Семен.
Яна фыркнула и ничего не ответила.

- Так, - сказал Жуков. - Я многого не понимаю, но тут вообще какая-то лажа. Не прыгал я ни в какие транспортные воронки.
Дриада заботливо поглядела на него, как на внука-двоечника, и спросила:
- Жуков, ты же материалист, да? Атеист и всё такое?
- Я - революционный романтик, - ответил Жуков.
- Я говорю не про политическую ориентацию. У вас, материалистов, подход к жизни в целом правильный, но методологически бесперспективный. Разумеется, Вселенная материальна и подчиняется строгим законам. Но эти законы столь многочисленны и сложны, что даже для осознания их числа не хватит человечьего ума. И вампирьего ума не хватит, хоть он и хитрый, этот ум, а про волчий я даже не говорю. Язык мифов, сказок и метафор описывает мир гораздо понятнее и, как ни странно, ближе к истине.

- Что ж вы такие обидные речи говорите, гражданка транспортный диспетчер? - протянул волк. – Люди тупы, вампиры глупы, волки серы, одни только дриады своими древесно-волокнистыми мозгами способны осознавать тайны мироздания и толковать их необразованному быдлу?
- Куда там! - махнула неукорененной рукой Яна. - Меня к вон какой мощной сети подключили, но как была деревяшкой безмозглой - так ею и осталась. Лишь масштаб своего невежества и могу осознать. Но не об этом речь, сбил ты меня, блохастый. Я, Жуков, сижу тут не только вне времени, но и вне пространства, и вообще не контролирую, как именно ветвь пучка, которую ты покинул, это исчезновение непротиворечиво внутри себя объясняет. То же касается и точки прибытия. Подстройка идет автоматически, чтобы не нарушались внутримировые константы и общий энергетический баланс. А какая картинка перед глазами путешественника прокрутится при этом - больше от него самого зависит, с поправкой на милосердие, конечно.

- У меня перед глазами, - сказал Жуков, - крутится лицо Лауры Савицкой. Вот, вспомнил, как её зовут. Мертвое, надо сказать, лицо. А также мои руки в крови. И я понять не могу три вещи: зачем я её прирезал, почему это произошло после того, как она уже была мертва, и причем тут вообще милосердие?
- Здесь задействовано сразу множество процессов. Ребятки, которых вы ловите, идут не основным трактом, а заброшенными тропами и техническими тоннелями. Маршрут-то я вижу, - Яна тряхнула бумагами, - я их самих не вижу. И вести за ними вашу команду - задачка ох какая непростая. Легче всего с Семеном - он контрабандист, все тропинки знает, везде уже ходил. У волка интерес кровный, он за беглецами как нитка за иголкой стелется, только следи, чтобы не запуталась. А вот с тобой, Жуков, проблемы. Для мультиверса ты существо слишком зыбкое.
- Это еще почему? - нахмурился Жуков.
- Судьба такая, - развела руками Яна. - Очень мало точек укоренения. Ты, наверное, даже не знаешь, что мир, который привык считать своим - не твой родной. Родной мир забыл тебя, как и ты забыл его. В подобных случаях на ветвях пучка затухание идет по экспоненте, и зачистка начинается даже еще до того, как визитер покинет мир. Для вашего случая пришлось целых два кольца организовывать. И, кстати, не только ради тебя, а еще и для вашей русалки. У бедняжки в этом мире вообще линия отсутствует, пришлось зачищать другого персонажа. Теперь тамошняя Лаура – блондинка и психопатка, а Жуков, к сожалению, бандит и убийца под маской частного детектива. Это ты про него кусочек посмотрел перед финалом, а не про себя. Вообще ветвь стала мрачнее и темнее. Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Жуков не особо знал, что делает, и не хотел сейчас заострять на этом внимание.
- Поэтому, - продолжала дриада, - путешествие Жукова по ленинской тропе связано с большой степенью неопределенности и случайности. В заданные точки ты попадаешь, но смещение по пучку оказывается непредсказуемым, а твоё влияние на мировые процессы – непрогнозируемым. Вообще не очень понятно, как такого проблемного персонажа выбрали на главную роль. Но, конечно, не моего это ума дела.
- Правильно говоришь, - внезапно поддержал Семен, - не твоего ума. И не нашего. Мы тут всё люди служивые, служивым приказы надо выполнять, а не обсуждать.
- Я никому не служу, – гордо ответила Яна. – Я Исполняю Долг!
- Вот, когда весь исполнишь, напиши мемуары «Моё виденье мировых проблем и способов их решения». Непременно куплю экземплярчик. И Волчицын – тоже купит. Волчицын?
- Дурак, я же волк. Неграмотный. И карманов у меня нет, чтобы деньги там носить. Лучше вслух мне почитай, когда купишь. Я тебе зайца живого принесу в качестве магарыча.
- Лучше щенка. Я к ним уже как-то привык.
Волчицын дернул ухом и ничего не ответил.

- Иными словами, - холодно продолжила Яна, - в точках пересадки возможны нарушения пространственно-временной и причинно-следственной связности. Поправить это может только автор, но у меня нет права непосредственного обращения к нему. Или к ней.
- Автор пусть тебя не волнует, - сказал Семен. – Яна, ты очень много говоришь вместо того, чтобы просто отправить нас дальше. Есть реальные сложности?
- Вообще-то есть, - ответила дриада. – У вас три пересадки, тут ничего удивительного, бывает и хуже. Но… Ну, сам посмотри!
И она трагическим жестом протянула листок вампиру. Тот проковылял разделявшие их полтора метра сплетенных на полу корней, сощурился на листок, достал из футляра, пришпиленного к шерсти на груди, антикварного вида пенсне, прицепил его на нос и принялся разбирать написанное.
- Таблица внизу страницы, - сказала Яна.

- «Вероятности успешной транспортировки для членов оперативной группы». Это название, - прочитал Семен. – Жуков, только погляди, мы тут все записаны! Получается, когда Илья делал расчет, он уже знал, что я полечу с вами. И вероятности считал для всех троих. Этот пройдоха, когда ловил по всему лесу вещих кукушек, явно наладил с ними хороший канал связи. Я вообще-то не планировал вчера на балконе гостиницы дежурить. Летел издалека, устал, отдохнуть присел.
- А куда ты так далеко мотался? – поинтересовался Волчицын.
- Заказ относил в морской порт.
- Ни фига у вас клиентура! Это плановая была доставка?
- Нет, случайный заказ, но вкусный, отказываться грех было.
- Сам с заказчиком говорил?
- Нет, Ася передала.
- И кто же у нас Ася? Ага. Думаю, кукушки тут ни при чем, и заказ не случайный, и крылышки твои притомились именно в этом месте не сами по себе, а по тщательно продуманному плану.
- Эх, Волчицын, знал бы ты Асю получше – в голову бы такое не пришло насчет тщательно продуманного плана. Но здравое зерно в твоих словах есть. Нас троих согласовали заранее, и мы – часть какой-то спецоперации, смысл которой темен и неясен. Или, может быть, ты, гражданин оперуполномоченный, расскажешь поподробнее, во что мы угодили?

- Я, господин контрабандист, - волк презрительно посмотрел на вампира, - был принудительно лишён человеческого облика, и, находясь в состоянии глубокого психологического стресса, а также на грани нервного срыва, бежал по лесу, куда глаза глядят. Проще всего было бежать по замерзшему болоту. Потом по замерзшей реке, по льду водохранилища. Стемнело. Ориентир -  церковные купола. Поднялся на гору, гляжу – пьяный Жуков садится в снег возле гостиницы и собирается там замерзнуть. А тебя, мышонок, я вообще не видел и не чуял.
- У меня запой был, - сказал Жуков. – Пока бухал, умерла бабка. У нее уже несколько лет альтцгеймер, но живая была. А тут раз и померла. Чел, с которым я бухал, оказался чёртом. Затащил меня вот к ней, - указал пальцем на Яну, - задурили мне вдвоём голову, пообещали, что смогу снова с бабушкой повидаться, если русалку вашу пойду искать. И вот – я с вами. Кроме русалки – еще целый зоопарк. Город уродов, блин. Сплошные заговоры, колдовство, убийства и членовредительство.
- Погоди, Жуков, - вампир глядел на него с нескрываемым огорчением, - Марья Сидоровна скончалась?
- Ага, - ответил Жуков. – Померла. Наверное, 17 декабря. Или 18-го. Хоронили точно 19 декабря 2024 года. Не будет больше «Детектива на завтрак». Последняя книга. Да еще и автор новый. Херня какая-то получается.
- Жуков, согласись, что со стороны нанимателя условия договора выполняются, - вклинилась дриада. – Тебе снова, как в молодости, удалось поработать с Марьей Сидоровной. И, если продолжишь путешествие, эта встреча будет не последней. А когда вы вернете Анечку домой…

- Мы отвлеклись, - прервал её Семен. – Тут таблица, и мне она не нравится. Для всех участников опергруппы вероятность успешного перехода 96-98%. В пределах нормы. А вот у Жукова: 72%, 74%, 69% и 65%! Теперь неудивительно, что на первом же участке маршрута было столько проблем и накладок. Подполковник вообще в своём был уме, когда с такими цифрами человека на задание посылал? У нас тут война, что ли, мы за ценой не постоим?
- Поэтому я всё забыл вначале? – спросил Жуков.
- Жуков, это вообще была русская рулетка!
- Там приписка есть, - сказала Яна. – Про то, что это лучший результат из трех расчетов. И для подстраховки предложено воспользоваться средствами, э-э-э, альтернативной транспортной системы.
- Это какой же, позволю себе спросить?
- Той самой, Семен, той самой. Которая тоже от Шалаша начинается, только от другого.
- Вы серьезно?
- Алексей Григорьевич написал рекомендательное письмо Господину нашему Болотнику, - дриада потрясла еще одним листочком. – Кроме подписей мэра и Пятой стоят печати благодарского отделения милиции, а также Ленинградского градостроительного комитета. Вероятность отказа крайне мала.
- Кто ему отдаст это письмо?
- А вот Жуков сам и отнесет, - сказала Яна. – Заодно получит важный инструктаж. В случае положительного ответа, конечно.
- Прямо сейчас? – спросил Жуков.
- Конечно, - подтвердила Яна. – Сам же видишь, что творится с причинностью. Запросто может измениться очередность прохода ключевых точек. В личном времени путешественника, конечно, но легче-то тебе от этого не будет. Поэтому, давай, не откладывая.
- Что – «давай»?
- В воронку прыгай. Маршрут построен. Друзья тебя на выходе встретят. Или хотите проводить?

Семен сморщил нос и покачал головой. Волчицын спрятал глаза. Нет, провожать Жукова они совсем не хотели.

- Как это делается? – спросил Жуков.
- Сначала на стул присядь, хоть на пару секунд. Потом встань и прыгай в дырку. Не бойся, никаких пугающих визуализаций не предусмотрено, всё просто и утилитарно.
- Куда я прибуду? Кого мне там искать
- Место знакомое, не заблудишься. И искать никого не придется. Давай, не тяни.

Жуков осторожно сел на край стула, чтобы не снимать рюкзак. Вытащил из-за пазухи сушеный гриб, понюхал и кинул в рот. Яна неодобрительно покачала головой, а Семен хитро подмигнул. Волчицын лег, положил морду на вытянутые и лапы и тоже попробовал подмигнуть, но не получилось, и он только чихнул. Жуков прожевал и проглотил гриб, подмигнул их обоим, встал и, не дав себе паузы на раздумья, шагнул в черную воронку.

Мир вокруг замер, превратившись в схематический рисунок на обоях маленькой и тесной комнаты, которую Жуков считал своей жизнью. Невидимые строители пространства содрали обои лоскут за лоскутом и тут же принялись ломать стены. Сквозь появившиеся дыры Жуков отчетливо видел, что вокруг грубо сколоченная декорация, подпертая снаружи досками и палками. Пока строители завершали свою работу, Жуков шагнул на зеленый луг с травой по колено и пошел навстречу восходящему солнцу, которое горело в капельках утренней росы. Когда никаких декораций не осталось, а штанины внизу ощутимо пропитались влагой, по гранитным ступенькам Храма Выхода спустился к нему человек, и Жуков сразу его вспомнил. Теперь-то уж было понятно, что никакой это не человек.

***
Сергей, хозяин ресторана «Шалаш», на первый взгляд совсем не изменился с их первой давней встречи. Та же приветливая улыбка с легкой сладковатой оскоминой, та же романтическая прическа, прямая спина и широкие плечи. Изменения Жуков почувствовал в себе, в своём восприятии. Глаза бармена казались уже не голубыми, а серо-стальными, как зеркало Разлива в ненастье. Высокий лоб больше напоминал ранние залысины, а сухая пергаментная кожа, обтягивавшая череп под редкими длинными волосами, свидетельствовала о том, что не очень-то эти залысины и ранние. Темно-серый костюм висел, как на вешалке, а ноги все время находились в тени, и Жуков почему-то не мог разглядеть, во что Сергей обут и какая у него походка. Двигался он очень плавно и незаметно: поглядишь на фигуру целиком – стоит, только ветерок шевелит полы пиджака; переведешь взгляд на ноги – будто ускользающее пятно сумрака, даже трава на этом месте не растет; посмотришь в лицо – Сергей снова улыбнется и окажется чуть ближе, чем был прошлый раз. Вот теперь та самая дистанция, на которой вежливо будет поздороваться.
- Доброе утро, Михаил Васильевич! Рад приветствовать Вас на финальном этапе Вашего пути.
- И тебе не хворать. Что так сразу – «финального»?

Жуков думал было потребовать привычного обращения на «ты» и по фамилии, но вспомнил про упрямство этого существа и не стал упорствовать.

- Для смертного любой этап пути – финальный.
- Я пил эликсир вечной жизни, - гордо сказал Жуков. Потом добавил: - И еще буду.
- Раз Вас прислали ко мне – значит, без смерти на Вашем пути обойтись не удастся. Не волнуйтесь, на вечность жизни этот факт никаким образом не повлияет.  Смотрите-ка, сам Алексей Григорьевич за Вас поручился, - Сергей рассматривал выданное Яной рекомендательное письмо. – Конечно, Вы его любимый герой.

Интересно у них документооборот устроен, подумал Жуков. Ничего из рук в руки передавать не надо, любая бумажка доходит самостоятельно, ужасно удобно.

- Только Лавров теперь уже не автор, - уточнил он на всякий случай.
- Зато всё ещё мой друг. И для Вас, Михаил Васильевич, он по-прежнему не чужой человек.
- Угу, - мрачно подтвердил Жуков, вспомнив о Кате.
- Пройдемте в мою контору, - сказал Сергей, - это рядом.
- Туда? – Жуков ткнул пальцем в стоящий неподалеку шалаш, скошенная трава на крыше которого еще не успела завять.
- Ну, не совсем, - засмеялся Сергей. – Хотя, конечно, тоже в «Шалаш».

***
Ресторан «Шалаш» встретил их неприветливо. Колоннада, под которой раньше отстаивались экскурсионные автобусы, обветшала, в крыше зияли провалы, а проходы между колонн закрывала сетка, украшенная пугающими табличками: «Проход запрещен! Опасность обрушения!» Окна ресторана были грязны и не слишком целы, а если подойти и заглянуть – увидишь сквозь пыльное стекло только окна на противоположной стене, а внутри какой-то хлам и обвалившиеся перегородки. Сергей, однако, распахнул заднюю дверь, выглядевшую снаружи заколоченной, и сделал приглашающий жест.

Трудно было узнать зал ресторана, но это был именно он. Столы криво стояли на прежних местах прямо на земле, из праха торчали сгнившие доски паркета и почерневшие остатки лагов. Удивительным было то, что на столах кое-где имелись тарелки, а на тарелках лежало нечто, изображающее еду. Жуков пригляделся: на фаянсе были распластаны улитки, слизни, какие-то ракушки, птичьи лапки с обрывками серых перьев, комья водорослей и листья осоки.

- Что-то захирел твой бизнес, - сказал Жуков. – Прошлый раз всё выглядело гораздо лучше.
- Уверяю Вас, - сказал хозяин, - прошлый раз всё было точно так же. Я не менял хозяйственный уклад очень и очень давно. Лавров же говорил – сюда ходят не за изысканными блюдами. Но если всё-таки покушать желаете – моё меню к Вашим услугам. Какую предпочитаете кухню: русскую, европейскую или азиатскую?
Жуков с отвращением посмотрел на раздавленную улитку.
- Если заказать селедки, будет вот это?
- Роль селедки прекрасно исполняют гигантские слизни.
- А картошка?
- Корни кувшинки.
- А пиво? То, что я подумал?
- Просто болотная водичка, ничего страшного. Если разбавлять водкой – даже паразитов можно не опасаться.
- Это когда водка нормальная.
- Водку все сами сюда приносят. Какую принесете – такая и будет.
- Это точно…

Сергей уселся за барную стойку, которая, хоть и почернела от влаги и времени, примерно сохранила изначальный вид, откинул волосы назад и заправил пряди за уши. Жуков остался стоять, брезгливо косясь на ржавые остовы табуретов.
- Михаил Васильевич, Вы читали русскую народную сказку «Бой на Калиновом мосту»?
- В детстве. Мало что помню, кроме названия.
- Но, может быть, вспомните, как называлась река, через которую был перекинут этот легендарный мост?
- Река Смородина, понятное дело. Как раз недавно мне сообщили, что раньше так называлась река Сестра.
- Совершенно верно! Старое русло реки Смородины проходило совсем неподалеку отсюда. С глубокой древности эта река была пограничной: отделяла ижорцев от карел, новгородцев от шведов, русских от финнов, живых от мертвых. Ну, и на мосту регулярно случались всякие инциденты, когда кто-нибудь с одной стороны хотел без приглашения пройти на другую. Я присматривал за траффиком между миром живых и миром мертвых. Главным образом, за мертвыми, поскольку живые на противоположный берег не особо рвались, даже наоборот.

Сергей снова поправил прическу, и Жуков заметил, что тот совершенно седой, его редкие белые волосы то и дело ломались у корня и паутинками падали на стойку, на столы, на пол, медленно плыли в воздухе, несомые сквозняком.

- А потом ваш император поставил плотину на реке Смородине, и образовалось, с позволения сказать, озеро Разлив. Всё смешалось, рухнул многовековой уклад. Ни о каком мосте, конечно, теперь не было и речи. Разлившиеся воды хлынули в заповедное болото, и оттуда полезла в мир мертвых всякая нечисть, а мертвые, в свою очередь, неплохо обосновались на болоте среди живых, и не было никакой возможности это безобразие предотвратить. Живые валили в мир мертвых бесконечной чередой, это уже постаралось оружие, производимое Сестрорецким заводом. Моя должность превратилась в чисто номинальную: контролировать всё это не было никакой возможности.

У Жукова давно уже свербело спросить, тут он не выдержал:
- Серега, ты рассказываешь чертовски увлекательные байки. Тут тебе сказки, и история, даже географии чуть-чуть. Я впечатлён, честно. Но ты другое скажи: неужели тот факт, что ленинская тропа проходит совсем-совсем рядышком – это простое совпадение? И никакой коллаборации у вас с Владимиром Ильичом нет, или это мне просто с похмелья так кажется?
Сергей рассмеялся, смех его был сух и холоден:
- Жуков, Вы смотрите в корень! Должен Вам сказать, когда Алексей Григорьевич находился в раздумьях и не мог решить, какого именно героя запускать в серию, именно я посоветовал ему выбрать Вас. Главный герой должен быть не только очаровательным, но еще и умным, причем умным ровно настолько, чтобы сюжет не буксовал на сложных поворотах, а читатель не испытывал комплексов по поводу собственного интеллекта.
- Ты хочешь сказать, что я чуть глупее среднего читателя «Детектива на завтрак»?
- Вот именно! И это работает в обе стороны. Был бы герой сериала ещё глупее – читательская аудитория откатилась бы в зону легкого слабоумия, а от этого полшага до вырождения, деградации и упадка. Стал бы герой блестящим интеллектуалом – и читателям тоже пришлось бы тянуться, чтобы догнать и перегнать его уровень. Недотянувшие канули бы в ничтожество, а достигших ждали печаль, тщета и одиночество –  с такими друзьями прямая дорога к распаду национальной идентичности, которая во многом держится на примитивных инстинктах. Ведь Ваши читатели – это вся страна!

Жуков поглядел на Сергея с выражением глубокого недоверия, граничившего с черным подозрением. Сергей вздохнул:
- Думаю, пришла пора от слов перейти к демонстрации. Ведь Вы, Михаил Васильевич, сюда прибыли не лекции слушать, верно? Будьте добры, встаньте обеими ногами вон на ту дощечку.
Он показал Жукову на отрезок горбыля, лежавший у его ног. Ничем не примечательный кусок дерева.
- Я опять куда-то провалюсь? – спросил Жуков.
- Нет, просто увидите краешек неслучившегося.
Жуков подумал, что после всего произошедшего с ним бояться невзрачной деревяшки будет контрпродуктивно, и смело встал на неё. Из-под доски чуть плеснуло грязной водой, но больше ничего не произошло.

- Вот, полюбуйтесь!
Сергей разложил на стойке три книги. Знакомые обложки серии «Детектив на завтрак». Хотя, нет. Автор – Алексей Лавров, почему-то с припиской «мл». Похожий дизайн, но название серии – «Легкие игры», выпуски №№1, 2 и 3. Первая книга называлась «Падение Валентина Шелковникова», на обложке милый голубоглазый юноша элегантно держал в руке бутылку французского коньяка на фоне исторического здания Публичной библиотеки. Кроме очков – ничего общего с изображенным на обложке «Детектива на завтрак» Жуковым. Названия двух других томов однотипные: «Первый отзвук падения» и «Второй отзвук падения».
- Все остальные тоже по номерам? – спросил Жуков. – Пятый отзвук падения, тридцать шестой отзвук падения…
- Трудно сказать, - ответил Сергей. – Были написаны и выпущены только эти три тома. Серия успехом не пользовалась и была закрыта. Алексей Григорьевич разочаровался в литературном творчестве и бросил писать вообще.
- Можно глянуть? – протянул руку Жуков. – Неужто так паршиво написано?
- Осторожно, не сходите с доски, умоляю Вас! Вам нельзя даже касаться этих книг. Здесь как раз и проявляется различие между путешествием по ленинской тропе и теми, так сказать, транспортными услугами, которые могу оказать клиенту я. Вам знакома концепция квантового бессмертия?
- На филфаке такому не учат, - пожал плечами Жуков.
- По сути, квантовое бессмертие – это забавный мысленный эксперимент в рамках многомировой интерпретации квантовой теории. Представьте, Жуков, что душа у Вас всё-таки есть. Это такой внутренний наблюдатель, который глядит Вашими глазами и принимает решения в ситуациях, требующих выбора. В случаях, когда выбор действительно на что-то влияет, вселенная расщепляется на две или более вселенных, в каждой из которых будет свой Михаил Васильевич Жуков, но в одной вселенной он, условно говоря, пошел налево, а в другой – направо. Путь налево - к смерти, путь направо – к спасению. Так вот, концепция предполагает, что при определенной последовательности выборов существо не умрет никогда, и внутренний наблюдатель, сиречь душа, путешествует именно по этому благословенному маршруту. Который, теоретически, может быть и не единственным. Звучит оптимистично, не правда ли?

Жуков пожал плечами, но потом все-таки кивнул.
- Вы, наверное, обратили внимание, что переходы во времени и пространстве по ленинской тропе – это путешествия в другие вероятные миры, в чем-то похожие на тот, из которого Вы начали свой путь, но нередко имеющие значимые отличия. Объединяет их одно – в этих мирах жизнь преобладает над смертью. Вы живы, с большой вероятностью живы важные для Вас существа, да и сам мир не стремится к распаду и уничтожению. Это, так сказать, безопасный маршрут, потому что Владимир Ильич милосерден к существам. Однако, священный принцип свободы воли требует не скрывать от существ и гибельные пути.

Сергей сложил книги в стопку и отодвинул их подальше от Жукова. Жуков заметил на его руках тонкие серые перчатки.
- В мире, где есть эти книги, нет Вас, Михаил Васильевич. Там некоторое время существовал Валентин Шелковников, но и он прожил недолго, потому что внутренний наблюдатель не пошел за ним на верную смерть. Там нет Марьи Сидоровны, нет очаровательной Лизы Манк, в замужестве – Ломоносовой. Нет её двоюродной сестры Аси Верещагиной, и никто не написал книгу «Последнее дело Жукова». Представляете, в этом мире нет даже меня! Там есть Ленин, иначе мир не смог бы существовать вовсе, но Владимир Ильич ни жив ни мертв лежит в хрустальном гробу, подобно Белоснежке, и шансы, что он проснется, исчезающе малы. В этот мир Вам даже руку просовывать не стоит. Но не все смертные миры столь губительны. Бывает, что Вам разрешают заплатить смертью как бы в кредит. И даже не обязательно своей собственной. Можете уже сойти с доски.

Книги куда-то исчезли, Сергей вышел из-за стойки. Жуков по-прежнему не мог сосредоточить взгляд на ногах бармена – начинало рябить в глазах. Он сам не заметил, как двинулся вслед за плывущим над землей Сергеем к двери, ведущей, как он вспомнил, наружу. А Сергей продолжал говорить, глядя Жукову в глаза, и эта несообразность только добавляла убедительности его словам.
- Известная Вам транспортная система получилась из сращения живого дерева, несгибаемой бронзы и ленинской доброты. Для вашей системы отсчета ленинская тропа находится в стадии формирования, но с точки зрения вечности она уже соединила все возможные живые миры. Я же осуществляю доступ в миры мертвые, обреченные, выморочные, отжившие. Так мы договорились с Владимиром Ильичем, встретившись однажды в одном из обреченных миров.
- И каких миров больше? – спросил Жуков. – Живых или мертвых?
- Вопрос не имеет смысла, и тех и других миров бесчисленное множество.
- А зачем туда вообще ходить?
- Бывают разные причины. У Вас, к примеру, служебная необходимость. Некоторые идут для развлечения, а также в познавательных целях. Но чаще всего – из сострадания и других сентиментальных чувств.

Черная от плесени дверь распахнулась, за ней была уже знакомая Жукову по прошлому разу тьма. И шорох, тихий скрежет хитиновых лап о ткань мироздания.
- На входе всегда встречает то, чего Вы больше всего боитесь. Это просто защита от праздного любопытства, смело идите вперед!
Жуков задержал дыхание, закрыл глаза и шагнул через порог.

***
Легкое влажное дуновение чуть тронуло кожу лица. Холодный, чуть слепящий свет настойчиво пробивался сквозь опущенные веки. Жуков открыл глаза.
Он увидел лесную дорожку, как будто специально обсаженную кустами, а за кустами по обеим сторонам раскинулось огромное болото. Осенний лес плавно ронял листву, и если прямо под ногами Жукова разноцветные листья просто лежали на земле, то уже в нескольких шагах они неспешно плыли по поверхности красноватой воды меж усеянных голубикой кочек, а уходящая по дну дорога превращалась в след невидимой лодки, раздвинувшей когда-то мох и ряску на участке открытой воды. Легкие облака рассеивали солнечный свет, убирая тени. Исчезла тень и под ногами Сергея, да и сами ноги перестали казаться ногами и стали тем, чем были с самого начала - сплетением замшелых корней.

- Вы с Яной родственники, что ли? - спросил Жуков, чтобы хоть что-то сказать.
- Может быть, отчасти, но только в биологическом смысле слова. Функционально и метафизически между нами мало общего. Кроме того, эта уважаемая дама, как и большинство её соплеменниц, привязана к месту произрастания. А я в пределах своего болота совершенно свободен в поступках и передвижениях.
И в доказательство своих слов старый пень, увенчанный торсом Сергея, шевельнулся и, чуть покачиваясь, проплыл метра полтора.

- Как я уже говорил, транспортная система имени В. И. Ленина выращена на модифицированной корневой системе старой ивы, произраставшей когда-то на берегу Смородины. Много таких красавиц там росло. Когда пришла большая вода, почти всех пересадили из гуманитарных соображений. Но нашлись упрямицы, отказавшиеся от переезда. Они умерли. Утонули.
- Как дерево может утонуть? – спросил Жуков. – Оно же плавает в воде.
- Человек тоже плавает в воде, - задумчиво ответил Сергей. – Но если привязать к его ногам кирпичи – уплывет недалеко. А в болоте – не уплывет вообще никуда, можно обойтись даже без кирпичей. Смерть деревьев в болоте не такая быстрая, как человеческая, но столь же неизбежная. Вот, полюбуйтесь.

Кое-где на крупных кочках росли хилые сосенки и осинки, низкие и тонкие, будто карликовые. Метрах в двадцати от условного берега заканчивались и они, дальше изо мха местами торчали редкие мертвые ели с обломанными верхушками, а за ними – только кочки до горизонта. Слева от дороги в болото спускалась тропа, застеленная ветками, хворостом и уложенными поверх тонкими короткими бревнышками.
- Теперь уже нет той четкой границы между живыми и мертвыми, как было раньше. И я уже никакой не страж. Но стараюсь поддерживать хорошие отношения как с теми, так с другими, хотя мертвые мне, конечно, ближе. И с Владимиром Ильичем тоже не ссорюсь. Он смог покинуть наш неуютный мир, ставший для него персональной ловушкой, с помощью живого дерева, и в благодарность живое дерево получило возможность безопасно перемещать нас, недостойных, во времени и пространстве. А я в свою очередь долго собирал мертвое дерево по всему этому огромному мокрому кладбищу, и соорудил из него свою персональную тропинку отсюда и повсюду. Алексей Григорьевич называл её «Серегина гать». Добро пожаловать!
- Что, прямо в болото? – жалобно спросил Жуков.
- Если не сходить с деревяшек – ничего страшного с Вами не произойдет. Произойдет, конечно, но потом, гораздо позже. И не обязательно с Вами, я же говорил.
- А если я оступлюсь?
- Вы уже оступались в жизни, и не раз. Что Вы обычно делали в таких случаях?
- Да ничего не делал. Вставал и дальше шел.
- Тогда и тут ничего особенного делать не надо. Расслабьтесь, и попытайтесь принять свою участь с достоинством. Вытаскивать Вас всё равно никто не будет, поэтому лучше не падать.

- Мне точно нужно туда идти?
- Тут, Михаил Васильевич, - сказал пень, на котором из узнаваемых Серегиных черт остались только глаза, - Вам следует осознать два важных аспекта. Первый – это вероятность успеха предприятия. Второй – взятые на себя обязательства. Вы прикидывали свои шансы добраться до пункта назначения?
- В расчете было сказано, что-то вроде 70%, - ответил Жуков. – Плюс-минус.
- Поскольку у Вас гуманитарное образование, я не удивлен такому ответу. Это не упрек, просто грустное наблюдение. Вам нужно успешно совершить четыре перехода, и вероятность успеха в каждом случае около 70%. В этом случае результирующая вероятность будет равна произведению вероятностей на каждом отрезке. То есть, не «плюс-минус», а «умножить». Чтобы быть точными, - Сергей веточками, в которые превратились его руки, развернул присланные документы, - считаем: 0,72х0,74х0,69х0,65=0,24. 24% - вот вероятность того, что Вы просто попадете в точку, рассчитанную Ильёй Витальевичем. Мы даже не рассматриваем успешность Ваших вероятных действий в этой точке, речь просто о доставке! Впечатляет?
- А точно нужно именно умножать? – уточнил Жуков. Ему не понравилась цифра «24».
- Можете быть уверены.
- А что случится, если я не попаду туда, куда направлялся?
- Ровно то же самое, что случится, если Вы свалитесь с моей гати в трясину, - улыбнулся Сергей, и лесная борода на верхушке пня чуть колыхнулась. - Окажетесь в случайном мире и в случайном времени, где и проведете остаток вечности. Однако, в смертном мире, куда Вы попадете с моего болота, Ваши мучения будут, возможно, интенсивными, но недолгими – довольно быстро кто-то из вас, либо Вы, либо мир, безвозвратно закончится, и дальше вечность будет тянуться без Вас. А вот в мирах, объединенных ленинской тропой и осененных его же благодатью, вступает в действие второй аспект. Вы же договор с Министерством Внутренних дел подписывали?
- Ну, да.
- Внимательно читали текст?
- Вроде, стандартный.
- Вот, именно, что «вроде бы». Там есть важный пункт: в случае одностороннего отказа подрядчика от выполнения договора все недовыполненные услуги становятся кармическими обязательствами. Иными словами, ни банкротство, ни болезнь, ни увечье, ни реинкарнация не освобождают Вас от необходимости выполнить обещанное. А Вы не сможете этого сделать, потому что объекты приложения обещаний станут абсолютно недоступны. Освобождение будет невозможно технически. Это ли не ад?
- Разве смерть – это освобождение? – спросил Жуков.
- Некоторые уверены, что это синонимы. Во всяком случае, окончательная смерть – единственный реальный шанс списать долги.

Жуков осторожно встал на болотный настил, сделал насколько шагов. Идти по бревнам было не очень удобно, дорога слегка гуляла вместе со слоем мокрого мха. Сильно закружилась голова, до тошноты. Он чуть не упал, остановился, согнувшись и переводя дух.
- Это с непривычки, сейчас все наладится. Двигайтесь неторопливо, в комфортном ритме. Мы возьмем рабочий темп, когда Вы освоитесь.

Разноцветные листья под ногами быстро закончились, они не долетали сюда с берега. Неизвестно откуда взялся туман. Не слишком густой, клочковатый, он отъедал кусочки пейзажа, размывал перспективу и растворял цвета. Идти стало легче и проще. Чуть покачиваясь, ступал Жуков, стараясь не упасть и не замочить ног. Сергей бодро перебирал корнями по мху справа от гати, временами плюхаясь во встречающиеся оконца ради удовольствия проплыть по открытой воде хоть несколько метров.
- Скажи, - спросил Жуков, - ты, видимо, в договорах разбираешься? Тогда объясни: тот договор, который с писателем Лавровым подписан, он сейчас действует? Ведь автор-то теперь другой. А в договоре был один пункт интересный.
- В таких случаях, - сказал Сергей, - все обязательства автоматически переходят на нового автора, это даже не требует дополнительного соглашения.
- Подполковник Лёха говорил, надо заново оформлять.
- Юридическая безграмотность – общая проблема мультиверса, к сожалению. Никто не читает законы, кроме юристов.
- Ты юрист?
- Я болотник. Но было время изучить эту сторону общественной жизни. Если Вы вспомните, тот договор был заключен не с Лавровым, а со мной, как его агентом. У Аси Верещагиной имеется доверенность на выполнение действий по этому договору, могу показать, когда вернемся в мой офис.
- И если я хочу воспользоваться пунктом, записанным в примечании…
- Вам достаточно обратиться ко мне. Этот пункт не требует выполнения дополнительных условий.
- Ты знаешь, о чем я говорю?
- Конечно.

***
Тропинка уперлась в торчащий из болота крохотный островок, на который можно было смело встать. Дальше гать превращалась в три одинаковые тропы, уходящие в разные стороны. Только камня не хватало с надписью «Налево пойдешь – коня потеряешь…»

- Да-да, Вы подумали про камень, не отрицайте, - сказал пень. – Все на первой развилке думают об этом камне. Я даже как-то прикатил сюда валун, но он быстро ушел в торф, и остров стал еще меньше, чем был.
Сейчас на острове могли поместиться максимум три человека. Одному было почти комфортно.
- Каждый визит в смертный мир оплачивается смертью важного для Вас существа. В порядке вселенской гуманизации я обычно использую те смерти, которые в локальном времени клиента уже произошли.
- Мне нужно выбрать? – спросил Жуков.
- Лично Вам выбирать особо нечего, – ответил Сергей. - Сейчас ознакомитесь с предложением, с размером оплаты, и получите право на вход. Три перехода, три дороги, три мира. Торговаться не будем, мы не на базаре.
- То есть, ты мне просто скажешь, где чьей смертью платить за проход, и всё?
- Ваши наниматели, Михаил Васильевич, очень деликатно относятся к Вашим чувствам. Поэтому, данная информация будет сообщена заранее. Обычно мы этого не делаем.
- Я могу отказаться?
- Дорога спасения есть всегда. Вопрос в том, сколько неправильных попыток Вы сделаете, пока ее найдете.
- Тьфу, - сказал Жуков. – Опять пошел пустой треп про несуществующие вещи. Еще расскажи мне, что всё кругом иллюзорно. Это я и так знаю, но жить-то надо.
- Какие правильные слова Вы сказали, Михаил Васильевич! Давайте, начнем слева направо, чтобы не запутаться. Самая левая тропа.
- Почему ты сам не ходишь по бревнам? – спросил Жуков.
- Почему Вы сами не плаваете по болоту? – вопросом на вопрос ответил пень с глазами.

 ***
Слева тянуло холодным ветром. Он не сталкивал Жукова с тропы, но продувал его военторговскую куртку насквозь.
- В общем, я хочу воспользоваться своим оговоренным в примечании к договору правом на изменение сюжета.
- Разумеется. В этом пункте есть два подпункта: а)дополнительный второстепенный персонаж; б)значимая корректировка одной из основных сюжетных линий. Вы можете однократно применить любой из этих пунктов, оба сразу или ни одного. Готовы высказать решение?

Жуков замолчал. Конечно, он уже всё решил для себя. И по персонажу, и по корректировке. И сейчас просто надо было переждать волну сомнения и нервной дрожи, расходящейся от языка, готового произнести слова, после которых навстречу ему понесется самосвал личной ответственности за текст.
- Что будет, когда я скажу? – Жуков пока еще тянул время.
- С точки зрения сюжета – я передам Ваши слова Алексею Григорьевичу, он отмахнётся и скажет, чтобы звонил прямо Асе. На метеостанции есть телефон, и застать её там довольно просто. Я дозвонюсь, Ася посмеется, но примет Ваши требования к сведению.

В конце тропы показался еще один островок, совсем крохотный. На нём стояла старая могучая осина, странно было видеть такую посреди гиблого болота. К осине соседилась лавка из чурбака и обструганного бревнышка, прибитого одним концом к чурбаку, другим – к дереву. Тропа тут обрывалась, никакой развилки.
- Присаживайтесь, - Сергей подплыл поближе к островку.
Жуков сошел с гати и сел на лавочку. Сколотили её давно, сверху деревяшки были высохшие и серые, а низ чурбака, стоявшего на мокром песке, покрывал блестящий черный налёт. Место для сидения зачем-то устроили в небольшой подтапливаемой ямке, рядом на песчаном сухом склоне цвел вереск и синела спелыми ягодами черника, сразу за черникой начиналась моховая подушка, а дальше - трясина.

Сергей подозрительно глянул на лавочку, накрыл бревно сложенным вдвое полиэтиленовым пакетом и осторожно сел рядом с Жуковым.
- На самом деле, Михаил Васильевич, Вам сразу нужно было идти ко мне. Алексей Викторович, похоже, был в отчаянье, посылая на такое задание существо с вероятностью успеха один к трем. С другой стороны, странно, что Яна не заметила этого сразу в Ваших документах.
- Она и заметила, - сказал Жуков. – И сразу отправила меня к тебе.
- Но ведь Вы уже совершили один шаг по ленинской тропе?
- Если ты про первый переход – то, да. Совершил шаг. Оттуда – в пещерку к Яне, от неё – сюда.
- А до перехода у Яны не были?
- Нет, - помотал головой Жуков. - Старушка говорила, мол, могут быть странности, потому что балбесы, за которыми мы гонимся, используют не основную ленинскую тропу, а тайные служебные ходы, от этого всех колбасит.
- Не только служебные ходы, и сами тоже копают. Идут по молодым побегам с большим числом отрывов и вхождений. Как белки по деревьям. Красиво и быстро, но это талант надо иметь, - Сергей мечтательно закатил глаза. – Однако, я о другом. Никто не может совершить переход без предварительного собеседования с госпожой Яной. Это невозможно технически. Произошло нарушение причинности, а у этого может быть только одно объяснение – в дело вмешались Высшие Силы.
- Ника в доле, - кивнул Жуков. – Не знаю уж, какова её доля, но под ноги она лезет постоянно.
- Может быть, Вы привлекаете её как мужчина, - хихикнул Сергей. – Вам ведь нравятся кошечки.
Жуков мрачно покосился на него.
- Это шутка была, Михаил Васильевич. Не берите в душу, пустое. Посмотрите лучше на этот мох. Он похож на аккуратную стаю седых кучерявых ежей. Такой мох нередко используют в ландшафтном дизайне, особенно ценится его всесезонность. Зимой особенно заметно, как рифмуется с его цветом серебристая хвоя голубых елей.

***
Могила деда на Аллее маршалов находилась на полном государственном балансе, её содержание не стоило Жуковым ни копейки. Это компенсировалось полнейшей невозможностью проявить хоть какую-то личную заботу о могиле. Над внешним видом надгробия работали скульптор и архитектор – победители всероссийского конкурса, окончательный вариант утверждался на уровне кабинета министров. Какие декоративные растения, мхи и лишайники высаживать в клумбах – решали декораторы и дизайнеры кладбища. За чистотой и порядком на Аллее маршалов следила специальная бригада, они же убирали цветы, принесенные посетителями, когда те увядали, и подкладывали свежие, если посетителей долго не было. Вот и Жуковы были такими посетителями.

Марья Сидоровна выражала свой протест, демонстративно обметая гранитный монумент захваченной из дома метелкой, даже если он был стерильно чист. Сперва она прятала метелку тут же на кладбище, но та часто не дожидалась следующего визита, а администрация кладбища реагировала на скандалы по поводу пропавшего имущества вежливо, но без сочувствия. Утром шел снег, по пути Марья Сидоровна думала, что напрасно не взяла снежную лопату. Но лопата не понадобилась, ко дню рождения маршала дорожку расчистили, на самом надгробии не было ни снежинки, ни соринки, ни разводов на полированном граните, лишь ворох живых цветов.

Жуков нагнулся положить букет и заметил, что несколько снежинок все-таки имелись, они застряли в фракталах серого декоративного мха, которым в этом сезоне решили заменить растительность в главной клумбе на зиму. Выглядело стильно, будто изначальная природа ленинградского болота пробилась сквозь гранитный официоз к свету и солнцу, но встретила строгую прямоугольную границу, поняла, что это не свобода, а клумба, покладисто построилась в каре и стала выполнять общественно-полезную функцию.

Жуков и Марья Сидоровна заехали на кладбище перед отъездом. Жуков давно хотел покататься на горных лыжах, но на путевку в Альпы пока не заработал, а единственный в области горнолыжный курорт уже несколько лет был закрыт на реконструкцию. И тут вдруг открылся! Новая трасса, новые жилые корпуса, баня, другие милые сердцу развлечения, вроде трех круглосуточных баров. И скидки в честь открытия, это ли не радость? Вот именно, курорт так и назывался – «Радость». Марья Сидоровна тоже согласилась порадоваться недельку. О горных лыжах она, конечно, не мечтала, годы не те, но для таких, как она, рядом с горой имелись беговые трассы, проложенные по карельскому лесу, в том числе облегченные. Выезд 1 декабря, на день рождения деда. Эту семейную дату они отмечали каждый год в обязательном порядке, поэтому было решено провести мероприятие вечером, уже среди снегов и вековых сосен, а навестить могилу перед тем, как ехать на автобусный вокзал. Жуков специально уточнял, что никакие экскурсии в течение поездки вестись не будут. А наутро свежий воздух и тщательно дозированные физические нагрузки помогут справиться с похмельем.

- Погляди, Мишенька, что я нашла, - Марья Сидоровна протянула Жукову монету размером с пятак. – Лежала на камне с обратной стороны стеллы. Как ты думаешь, что это?
Монетка была биметаллическая. С лицевой стороны на никелевом фоне золотился чеканный профиль молодого деда Георгия, таким его Жуков помнил только по фотографиям. На реверсе в латунном кружке помещался вид на горную вершину со снежной шапкой. Ни одной буквы или цифры на монете не имелось, и правильнее было бы назвать её жетоном.
- Черт его знает, - сказал Жуков. – Может, ювелир какой-нибудь сделал и принес вместо цветов.
- Зачем тогда запрятал там, где не видно? – сомневалась Марья Сидоровна.
- А это чтобы не сперли, - ответил Жуков и сунул монету в карман.
- Уносить что-то с кладбища домой – плохая примета, - покачала головой бабка.
- Мы не домой сейчас едем, - уверенно сказал Жуков. – Возьмем с собой на гору, на счастье.
- Тогда уж на «Радость», если на гору, - не отказала себе в удовольствии поправить внука Марья Сидоровна.

***
Гора, давшая место и название горнолыжному курорту, называлась Иланвори, что означало «гора радости». Ехать туда было меньше полутора часов, но декабрьский день короток, и Жуковы прибыли уже затемно. Заселение заняло совсем мало времени: приехали налегке, у Жукова отродясь не было своих лыж и экипировки, он рассчитывал взять всё в прокате. Марья Сидоровна тоже была уверена, что её не обидят и найдут какую-нибудь пару беговых лыж, забытую школьниками. Зарегистрировал их невысокий полноватый мужик с золотым зубом, который представился Семеном Ряхиным, был вежлив, но отстранен, и явно думал о чем-то своём.

Теперь главная проблема заключалась в том, какой именно бар выбрать для семейного ужина. Их было три, все с какой-то птичьей тематикой. Бар «Розовый фламинго» Марья Сидоровна отвергла сразу, даже не зашла осмотреться и изучить карту вин. Жуков был с ней полностью солидарен. Название «Серая гагара» не вызвало отторжения, они даже заглянули внутрь. Бар напоминал сельский клуб, наскоро переоборудованный в кабак: вагонка на стенах, доски на козлах в качестве столов и садовые скамейки. Из разносолов имелись разливное пиво и жареная картошка. Пакеты с нарезанным замороженным картофелем лежали прямо в холодильной витрине, по требованию гостей пакеты доставали и сыпали заиндевевшие дольки во фритюрницу. Жуков вспомнил сладковатый вкус мороженной картошки и решительно повел Марью Сидоровну к выходу.

Бар «У зеленого дятла» явно гордился своей вывеской – чеканным блином, подвешенным на цепочках. Изображенная на нем птица напоминала дятла длинным прямым клювом, но, в общем-то, могла быть и колибри, которую художник когда-то видел в программе «В мире животных». Внутри имелся красноватый свет, стояла крашеная стойка, за ней – этажерка с бутылками, перед ней - высокие табуреты, на стенах висели тележные колеса, ухваты и какие-то ржавые мотыги. От стойки им приветственно замахал раскрасневшийся дядька в длинном пальто.
- Драгоценные господа, умоляю, не оставляйте меня одного в этом храме худшего из современных пороков – свободного времени! Позвольте представиться, меня зовут Геннадий Ремешок.
- Очень приятно, я - Марья Сидоровна. Геннадий, мы тоже пришли бороться с пороками. Вы готовы присоединиться к дискуссии о роли русской армии в установлении мира на Дальнем Востоке в первой половине XX века?
- А меня зовут Жуков. На «ты» и по фамилии, - сказал Жуков.

***
Трудно сказать, в чем было дело: в общей сельской расслабленности или в царящем здесь бесконечном доверии к ближнему, но бармен за стойкой бара так и не появился. К счастью, Геннадий был человеком старой школы, наученным при посещении незнакомых мест всегда брать с собой предметы первой необходимости. Жуковы были приглашены в домик, снятый Ремешком (точно такой же, как сняли они сами), в домике их встретила литровая бутыль самогона, а в мешке, откуда Геннадий достал бутыль, что-то ещё жизнерадостно и хрустально брякнуло. На закуску имелись домашние соленые грибы и прихваченный из бара черный хлеб (в нарезанном виде стоял на стойке, ценником снабжен не был, но рубль в блюдце для мелочи Жуков оставил). Ремешок отозвался о покойном маршале почтительно, поднял общий тост, потом высказался за славу русского оружия в целом, но понятно было, что тема ему не особо близка. Зато он много знал о внутреннем устройстве горнолыжного курорта «Радость», а также внутреннем мире людей, его населявших и обслуживающих, и с удовольствием делился этой информацией с Жуковыми. Глубина познаний Ремешка поражала, ведь, по его собственным словам, прибыл Геннадий на турбазу только сегодня утром.

Итак, директор Семен Ряхин страстно влюбился в постоялицу, вдову Анну Журавлеву. Вдова эта была крайне молода и хороша собой. Настолько молода, что скорбь от потери супруга по идее не должна была еще изгладиться из ее юного сердца. Однако, все немногочисленные наблюдавшие за ней отмечали, что девушка явно воодушевлена впечатлением, оказанным на немолодого женатого мужчину. Не ускользнул этот факт и от внимания законной супруги Ряхина, поварихи Марьи Васильевны. Эта повариха и сама относилась к святости семейных уз без должного почтения, пребывая в практически нескрываемом сожительстве с техником Петром Савельевичем Бурмаком, однако, заметив романтические устремления у своего супруга, обрушила на него град упреков, совершенно не стесняясь публичности всего, что происходило на территории лыжной базы по причине её небольшой территории и скученности жилых построек. Атмосфера отвратительного скандала накрыла гору Иланвори. Петр Савельевич ожидаемо занял сторону Марьи Ряхиной, ходил всюду пьяный и публично грозился отключить отопление в домике Анны Журавлевой, чтобы, по его словам, «заморозить эту простипому». К Бурмаку присоединился лесник Леонов, живший в сторонке у озера, но частенько навещавший местные бары. Дочь лесника Пистимея испытывала нежные чувства к Ване Ряхину, сыну директора, чувства эти были взаимны, и дело явно шло к свадьбе, но внезапный роман Семена мог окончательно разрушить и так трещащий по швам брак Ряхиных, а это грозило неопределенностью социального и имущественного положения потенциального жениха. Участники анти-Семеновской коалиции избрали своим штабом бар «Розовый фламинго», Жуков с Марьей Сидоровной поступили правильно, не посетив это двусмысленное место. По мере опустошения запасов бара требования повстанцев становились все менее внятными и все более угрожающими. Ваня Ряхин и Пистимея Леонова, посмотрев на происходящее, посчитали правильным забрать единственный работающий снегоход и отправиться на нём к родственникам Пистимеи в ближайший городок, чтобы переждать там кризис. Второй повар, по совместительству бармен в «Дятле», также занял нейтральную позицию: заперся у себя, до окончания конфликта на работу выходить отказался, на стук в дверь не реагировал. Анна Журавлева решила, что терять ей уже нечего, и среди бела дня демонстративно прогулялась под ручку с директором до дверей своего домика, после чего пара зашла внутрь и пробыла там достаточно времени, чтобы этот стихийный союз можно было считать консумированным.

- Геннадий, - прервал Ремешка Жуков, распробовав самогон и найдя его вполне приемлемым, - а на лыжах тут вообще кто-нибудь катается? Или всё чисто про любовь?
На лыжах, как оказалось, каталась одна Анна, а Семен Ряхин выполнял функции инструктора (тут все совмещали по две-три должности по причине некомплекта штата). Очевидно, где-то на трассе и проскочила между ними искра. Сам Ремешок приехал сюда, чтобы встретиться вдали от городской суеты с деловыми партнерами, и к лыжам интереса никакого не испытывал.

- Но, подождите, - сказала Марья Сидоровна, как всегда глядящая в самую суть вещей. – Если повариха в запое и загуле, а второй повар самоустранился, то что же мы будем есть? Картофель фри из «Гагары» за собственные деньги? С такой ценой за путевку ожидаешь более душевного приёма.
- И грибочки, - сказал Жуков, закусывая грибом очередной стаканчик.
- Домашние, - подтвердил Ремешок. – Для вас – абсолютно бесплатно.
- Спасибо, друг, - сказал Жуков и пожал Ремешку руку.
- Магазинов тут тоже нет, - заметил Ремешок. – Продукты в столовую привозят раз в неделю. Наверное, что-то осталось, но столовая закрыта, а ключ у Ряхиной. Не даст, сердцем чую – не даст!
- Развратная тварь, - заклеймил её Жуков. – Вся эта лыжная база – гнездо разврата.
- Мы можем охотиться на боровую дичь, - сказал Ремешок. – Зайцы тут тоже имеются в изобилии, сам наблюдал следы.
- С этим на зайца пойдем, что ли? – спросил Жуков и вынул браунинг.
- На зайца – вряд ли, а вот глухаря подстрелить вполне можно. Но, позвольте мне предложить кое-что получше, - сказал Ремешок, хитро подмигнул и вытащил из стенного шкафа двустволку. – Патроны тоже имеются, от семерки до картечи.
Он положил ружьё на стол рядом с пистолетом Жукова.
- Правильно, - кивнул Жуков, - нафига мелочиться. Но зайцы – это не моё. Предлагаю взломать столовую, там нормальная еда. А стволы возьмем, чтобы не лезли всякие. Бабуля, ты с нами?
Марья Сидоровна достала любимый кольт 1911 и критически его осмотрела.
- Для охоты точно не подойдет. Но и сервис такой терпеть я не намерена. Постою на шухере.

- Прекрасная идея! – одобрил их Ремешок. – У меня найдется еще один отличный инструмент для нашего мероприятия.
Он встал со стула и, немного покачиваясь, направился в сторону кровати. На полпути опустился на колени, оперся на руки и уже на четвереньках шустро добежал до кровати и исчез под ней. Возился там не меньше минуты, после чего вылез задом наперед, таща за собой какой-то увесистый предмет. Жуков привстал, чтобы разглядеть, что же такое нашел Геннадий.
- Ни фига себе! – сказал он. – Вот это я понимаю, человек подготовился к зимнему отдыху.
Ремешок поднялся на ноги, радостно потрясая бензопилой. Даже младшая, компактная модель знаменитой «Дружбы» смотрелась в маленькой гостевой комнате волшебным мечом-кладенцом.
- Просто выпилим дверь, - сказал Ремешок. – Вжух – и всё!
- Геннадий, - спросила бабка, - скажите честно, зачем Вы взяли эту штуку на лыжную базу? Вы всегда так поступаете, когда едете в отпуск?
- Не поверите, Марья Сидоровна, - сказал Ремешок. – Предчувствие у меня было. Сон перед дорогой приснился вещий. Никак нельзя было не взять.
- Хотела бы поверить, Геннадий. Но что-то не получается.
Тут за окном бабахнуло так, что домик закачался.

***
По улочке между гостевыми домиками продвигались все втроем. В середине шел Ремешок. Бензопила наперевес и ружье за спиной могли навеять мысли о белой горячке, если бы не его взгляд: холодный, резкий и очень трезвый. Но некому в тот момент было посмотреть в его глаза. А еще глазах Ремешка отражалось пламя пожара – пылал административный корпус, вернее, то, что от него осталось после взрыва. Жуков и Марья Сидоровна прикрывали Геннадия с флангов, держа пистолеты наизготовку. С них тоже сдуло весь хмель.

Там, где снег уже не плавился от жара, но еще падали искры и красные угли, стояла неподвижно черная фигура. Треск горящего дерева глушил звуки шагов, но человек услышал Жуковых с Ремешком и развернулся к ним. Это был директор Семен Ряхин в расстегнутом тулупе, без шапки и с топором в руках. Ресницы его были опалены, по лысине тёк пот.
- Анюта куда-то подевалась, - сказал он. – Я думал, в лес пошла на ночь глядя, но следы сюда привели. Ты, Гена, как я погляжу, дождался своих товарищей. Интересная компания: бабка да пацан, а волыны держат, будто с ними родились. Да что ж вы, сволочи, пришли так поздно, когда всё уже закончилось?
- Всё только начинается, Сеня, - вздохнул Ремешок. – Полагаю, надо идти в «Фламинго», а там по ситуации – либо переговоры, а потом зачистка, либо сразу.

Идти, однако, никуда не пришлось. Затарахтел мотор, метнулись по турбазе лучи от фар, и со стороны горы подъехал старый двухдверный лендровер без тента. В открытом салоне виднелись три фигуры: две - на переднем сиденье, одна – на заднем. Марья Сидоровна прицелилась в водителя, а Жуков собрался стрелять по колесам, но машина остановилась метрах в десяти от них. Ряхин зарычал, а в руке Ремешка появился фонарик. Жуков еще раз подумал о фантастической запасливости этого странного человека.
- Фары выключи, - крикнул Ремешок. – А то мы поможем.
Фары, действительно, слепили и мешали разглядеть визитеров.
- Мы пришли с миром, - произнес молодой мужской голос. – Но всему есть предел, даже кредиту доверия.
- Жуков, фара, - сказал Ремешок.
Жуков выстрелил. Левая фара разлетелась вдребезги. Лендровер дернулся и почти по-человечески взвизгнул.
Мужчина, сидевший рядом с водителем, встал, держась за каркас тента, и поднял какой-то странный предмет. Марья Сидоровна дважды выстрелила, но, к своему глубочайшему удивлению, оба раза промахнулась. А тот навел своё оружие на Ряхина, и только в самый момент выстрела Жуков понял, что это был арбалет.

Семен внезапно взмыл в воздух над пожарищем, взмахнув черными кожистыми крыльями, стрела прошла под ним и исчезла в объятом пламенем окне. Как сухой осенний лист, подхваченный ветром, метнулся директор над машиной, еле заметно царапнул её крылом – и стрелок с криком опустился обратно на сиденье, а арбалет полетел в снег. Семен спланировал на прежнее место и ловко спрятал крылья, Ремешок направил луч фонаря в лобовое стекло, а Жуков сделал несколько шагов к машине. За стеклом щурились от света три бледных лица: одно - с темным пятном на правом виске, другое – с лихими усами, и третье женское, скуластое, обрамленное длинными белыми волосами.

- Вторую фару тоже мне выключать, что ли? – спросил Жуков. – Только плавно давай, чтобы я руки видел.
Водитель поднял руки, показывая пустые ладони. В этот же момент уцелевшая фара лендровера погасла.
- Жуков, ты, пожалуйста, поосторожнее со своим браунингом. Можешь дел натворить, потом сам не рад будешь. И патроны лучше поберечь.
- Что за фамильярности? – фыркнул Жуков. – Отношения человека и его оружия – это штука интимнее, чем секс. Вы раньше встречались с моим любимым пистолетом?
- Да, господин лесник, - сказал Ремешок, - извольте, наконец, представиться своим настоящим именем.
- Ты же знаешь, у меня нет имени, - сказал Неизвестный Солдат. – Но мне понравилось быть лесником. Если бы я мог выбирать, где проводить вечность – выбрал бы этот лес. Только где-нибудь поглубже, куда кроме зверья никто не заходит. А ты, Гудлейв, просто мастер маскировки! Когда я увидел тебя без бороды, сперва и в голову не пришло, что это ты. А когда заподозрил - целых пять минут сомневался, прикидывал, вдруг ошибка!

- Гудлейв Олафович, - сказала с заднего сиденья Анна, - Неждану очень Вас не хватает. Он сильный человек, и никогда не признается в подобной слабости. Но разве любовь – это слабость? В этом мире легко можно заблудиться и потеряться, но заблудиться не страшно, когда есть, куда возвращаться. А у Вас есть дом. И в нём подрастает Ваша внучка.
- А Вы, очевидно, моя невестка, - усмехнулся Ремешок, нимало не удивившись странным именам, которыми его называли. – Неждан всегда был неравнодушен к водной стихии, жениться на русалке – это очень в его духе. Я, маленькая моя, слишком хорошо знаю воду, чтобы ей доверять. И нисколько не удивлен, что существо именно водяной расы помогает вот этому господину.
- Не только водяной, - сказал тот, кто стрелял в директора. – Мы не служим ему, как господину, у нас с ним общие интересы.
- Знаю я твои интересы, - ответил Ремешок. – Ты уже жил на горе, когда я уходил. Твои интересы – что-нибудь испортить, а потом слизать слезы огорчения с лица Вселенной. Так ведь, господин техник? Дом ты взорвал?
- Котел старый был в бойлерной. Авария случилась бы рано или поздно.
- Хоть не пострадал никто?
- Нет, конечно. Но система отопления уничтожена. Вместе с запасом продуктов.
- Да я вас, рептилоидов! – Ремешок дернул стартер бензопилы и шагнул к лендроверу, машина резко дала задний ход, развернулась и рванула прочь в сторону горы.

***
Когда бензопила замолкла, Жуков спросил:
- Что это за чушь была про русалку?
- Ну, это такая метафора, - ответил Ремешок.
- Как вы задолбали своими метафорами, - с ненавистью сказал Жуков. – Как будто не отчислялся с филфака. Ты знаешь этих уродов?
- Можно сказать и так.
- А еще как можно сказать? –крикнул Жуков. – Давай, колись уже. Только что закончилась перестрелка, за спиной у нас горящий дом. В такой ситуации следует быть честными друг с другом.
- Да, Григорий, - поддержала внука Марья Сидоровна, - мне тоже кажется, что Вы слишком увлеклись метафорами. Кто эти люди? И кто такой Вы?
- Да какие же они люди, Марья Сидоровна! Правильнее было бы сказать «существа».
- Поймите меня верно, Григорий, но я не поддерживаю деления людей на людей и нелюдей. Мы были иначе воспитаны.
- И я, милостивая сударыня, тоже не поддерживаю этот абсурд! Но ведь как раз категория «существа» делится на две большие подкатегории: «людей» и «нелюдей», и это научный факт, а не попытка оскорбить Ваше чувство социальной справедливости.
- Я ничего не понимаю, - искренне и ноткой обиды сказала Марья Сидоровна.
- Это нормально, постепенно привыкнете и всё поймете, - сочувственно сказал Ремешок. - Главное, сейчас запомните: если не дай бог дело дойдет до серьезной драки, постарайтесь не убивать Анну. Ради моего непутевого сына. Судьба остальных мне безразлична.
- Так, она в натуре тебе невестка? – спросил Жуков.
- К сожалению, да.
- Говорили, что вдова. Твой сын умер?
- Типун тебе на язык, - сказал Ремешок и размашисто перекрестился. – Прошу рассматривать мои слова как фигуру речи, а не в качестве сформулированного проклятия, - проговорил он быстрее и тише, ни к кому лично не обращаясь.

Марья Сидоровна подошла поближе.
- Кто же Вы такой на самом деле? – повторила она. – Геннадий или Гуд… забыла, странное имя.
- Это всё тоже непросто, - сказал Ремешок. – Для вас я Геннадий Ремешок, охотник на муравьёв.
- На муравьёв можно охотиться? – с недоверием спросил Жуков.
- Не можно, а нужно.
- Я обеими руками «за», но насколько это законно?
- Муравьи вне закона. Их существование или несуществование никак юридически не регламентируется.
- Почему тогда их до сих пор не уничтожили? – спросил Жуков. – Это же воры и вредители.
- Непростое это дело, - вздохнул Ремешок. – Во-первых, прочный панцирь. Хитин – отличный материал, закаленный миллионами лет эволюции. Холодное оружие почти не берет, а стрелять в населенных местах небезопасно. Они ведь любят в толпе прятаться... Во-вторых, муравьи не слишком любят, когда их уничтожают, и сопротивляются до конца, если не разрушить нервную систему первым же ударом или выстрелом. Нужен специалист с особым инвентарём.

Ремешок приподнял за рукоятку бензопилу.
- Если правильно владеешь этой штукой, можно держать муравья на дистанции, не сломав ему ни усика, а можно, отпилить голову в два движения. Это – мой основной рабочий инструмент. Ружьё – вспомогательный.
- Ты приехал на охоту? – спросил Жуков.
- Я получил заказ от Ряхина на зачистку муравьиной дороги в его турбазу. Чтобы убрать весь муравейник, нужно еще много людей, техника и куча денег. Так что, мера временная, но бюджетникам на другое нечего и рассчитывать. Приехал, и началась эта странная история. И еще, знаете, что? Муравьи обычно твари осторожные, наглеют только от безнаказанности. А тут такая приманка многослойная: ночь - а они ночные животные, горит огонь – они идут на свет, как мотыльки, склад разрушен и никем не охраняется, и в центре накрытого стола ваш покорный слуга – широко известный в узких кругах охотник, к которому имеет свой счет почти каждая из больших муравьиных семей Европы.

На невидимом склоне горы зажегся и замигал в рваном ритме ночной непогоды огонёк. Ремешок подозрительно присмотрелся.
- Странно, там нет построек.
- Это фара их тачанки, - сказал директор. – Встали на дороге и наблюдают.
- Это морзянка, - сказала Марья Сидоровна. – Геннадий, я буду называть буквы, а Вы записывайте или запоминайте.
Электрическая звездочка погасла секунд на десять, потом начала свой танец заново.
- Иван, - сказала бабушка. – Дмитрий. Иван. Пауза. Константин. Пауза. Николай. Алексей. Михаил. Большая пауза. Повтор последовательности.
- «Иди к нам». Зовут меня. Приглашают, значит. Марья Сидоровна, сможете этим фонариком передать ответ?
- Конечно, - ответила та. – Что сказать?
Ремешок протянул ей фонарик и что-то шепнул на ухо. Марья Сидоровна поморщилась.
- Геннадий, разве нельзя без этого?
- Никак нельзя, Марья Сидоровна, поверьте. Так сообщение лучше дойдет до мозгов, если они там еще остались.
Фонарик в руках бабки замерцал. Жуков тронул Ремешка за рукав:
- Так понимаю, предложение не принято, и будет драчка. Я не против, но когда и к чему надо быть готовым?
- Насчет «когда» – это зависит от тебя, - сказал Ремешок. – Вот как только полностью протрезвеешь, так они и появятся.
- Кто именно?
- Инсектоиды. Муравьи, если тебе так привычнее.
- А если не трезветь?
- Нельзя же вечно убегать от проблем. Они от этого только матереют и наглеют. Сейчас отличный момент для того, чтобы принять бой и отвоевать себе немножко жизненного пространства.

***
Эта часть турбазы располагалась на склоне небольшого предгорья. Две дорожки поднимались сюда: одна - от группы гостевых домиков у самого въезда, другая - от озера у подножья, где стоял дом лесника. Третья дорога, по которой укатил лендровер, шла на вершину горы. И, вот, на двух дорожках, идущих снизу, Жуков засек какое-то движение и сообщил об этом Ремешку…
- Ага, пошли, голубчики, - сказал Ремешок. - Ну, собратья по оружию, слушай боевое расписание. Марья Сидоровна, не сочтите за фамильярность, у Вас очки плюсовые или минусовые?
- Плюс три с половиной, - кокетливо сказала бабка.
- Тогда, прошу Вас, полезайте наверх, - Ремешок показал на водяной резервуар высотой с двухэтажный дом, стоявший через дорогу от пожарища. - Там лесенка удобная, с перилами. Будете моими глазами. Когда работает бензопила - я ничего не слышу, поэтому, вот, - он протянул Марье Сидоровне маленькую, как детская игрушка, рацию. - Тут всего две кнопки: включается сбоку, а чтобы говорить - жмите большую желтую.

Такие же аппараты Ремешок выдал Жукову и директору, сам же вытащил из-под воротника наушник на витом проводе и сунул в ухо. Ряхин пожал плечами и отправил рацию в карман тулупа, а Жуков пристегнул к специальной петле, имевшейся на груди куртки.

- Самая важная информация - сколько врагов движется по каждому направлению, на каком расстоянии, и не передвигается ли кто скрытно за домами. Если кому-то из нас придется отступить - тоже информируйте меня, пожалуйста. Ни винтовки, ни пулемета для Вас у меня нет, и не пытайтесь осуществлять огневую поддержку из кольта - берегите патроны на случай ближнего боя. В остальных случаях только наблюдение!
Марья Сидоровна кивнула и взяла под козырек.
- Жуков, ты держишь дорогу от озера. Покажи-ка, чем заряжен твой пистолет, - спросил Ремешок.
Жуков вытащил магазин и протянул ему. Ремешок посветил фонарем, радужные пули блеснули среди зимних елок как новогодние украшения.
- Я так и думал, - сказал он. - Тоже береги боезапас. Такие пульки понадобятся для существ пострашнее, чем муравьишки. Бери моё ружьё и патроны с картечью.
Ремешок поставил "Дружбу" на землю и стал снимать двустволку с патронташем.

- Э-кхм, - кашлянул за спиной Жукова директор Ряхин. - На, вот, еще.
И протянул Жукову метровый отрезок водопроводной трубы, к концу которого был приварен боек молотка с длинным гвоздодером.
- Для себя делал, но топором оказалось сподручнее. Не сомневайся, хитин пробивает отлично, как всадил – сразу на себя дергай, тогда большой кусок вылетает.
Жуков взвесил оружие в руке. Сказал:
- Слышь, директор, мне недавно почудилось, что ты похож на одного моего знакомого, неравнодушного к собакам. Тоже летать умеет, пока никто не смотрит.
- Это тебе показалось, - ответил Ряхин, - уж поверь. Не думай о собаках, думай об огненных муравьях.
- А ты думай о Марье Васильевне Ряхиной, а не об Анне Журавлевой, подполковник ведает, как её там по батюшке кличут. Не получится – думай об Асе Верещагиной.
- Справедливо, - вздохнул директор. – Но сердцу не прикажешь. И думалке – тоже. Поэтому пошел на хер, и удачи в бою.
- И тебе не хворать, - ответил Жуков.

- Ты, Семен – последний наш эшелон перед складом. Если кто сюда прорвется – добивай наглухо. Ну, погнали. Мы должны закончить без потерь. Поняли? – Ремешок поднял пилу наизготовку и дернул стартер, как будто торопясь заглушить возможные возражения.

***
В конце дороги, на границе отблесков от языков пламени, пляшущих по кровле догоравшего склада, шевельнулись серые тени. Жуков помнил, что муравьи обычно желтые, одни – с уходом в бурый, другие – почти лимонного цвета, но сейчас, на белом снегу в свете пожара, они были именно серые, почти черные. Шли на задней паре конечностей, используя брюшко в качестве третьей опоры, обе верхние пары лапок подняты для атаки, головы набыченные, усы вперед. Жуков никогда такого не видел, и ему действительно стало страшно. Правда, двигались муравьи довольно медленно.

Жуков положил ряхинский самодельный клевец, быстро зарядил ружье и, дождавшись дистанции в 15 метров, саданул с одного ствола картечью в голову муравью, а из другого ствола – в тулово его соседа. Руки уже принялись перезаряжать двустволку, а ум пытался осознать, почему на пути следования картечи не встретилось ни одного муравья, ведь промахнуться по такой неторопливой мишени было практически невозможно. Еще два выстрела с тем же результатом. Муравьи перли медленно, но неостановимо.

- Не поможет тебе пушка, а я помогу. Бери свою ковырялку и действуй быстро: ударил, отскочил, ударил следующего, отскочил. Я буду добивать.
Волчицын стоял справа, прижимаясь боком к его ноге. Жуков погладил волчье ухо и подобрал свой боевой молот.
- Где тебя носило, друг волк? – спросил Жуков.
- Да, было тут одно дело, - чуть смущенно сказал Волчицын.
- Опять падаль жрал?
- Тебя не спросил.
- Да мне-то что, приятного аппетита. Что не так с ружьём?
- Ты что, ЖеДю не узнал? Мы все сейчас под его присмотром. На этой чертовой турбазе никто не умрет от огнестрельных ран.
- ЖеДю? У него же другая модель была, не лендровер.
- Жуков, что тебе непонятно в слове «оборотень»? Какая из букв?
- Тьфу, - сказал Жуков. – Никогда я к вашим приколам не привыкну.

- Мишенька, - хрипло сказала рация, - к тебе идет дополнительная группа из шести насекомых. Геннадий, у Вас их восемь. На опушке леса отмечено движение, количество объектов неизвестно. Скрытных вылазок не замечено. Семен, у Вас пока все спокойно.
- Важная информация, - Жуков нажал кнопку передачи, - Огнестрел не работает, скорее всего не будет работать и бензопила. С ними ЖеДю, он блокирует всю технику.
Ремешок длинно и грязно выругался, специально включив для этого микрофон.
- Гена, давай ко мне, тут багор пожарный есть, - подключился Ряхин.
- А собачка с нами? – поинтересовалась Марья Сидоровна.
- С нами, - сказал Жуков.
- Работаем парами, - сказал Ремешок.
- Что они там говорили? – спросил Жукова Волчицын.
- В атаку! – крикнул Жуков.

***
Жуков высоко оценил конструкторские способности Семена Ряхина. Труба, к которой он приварил молоток, была чуть длиннее вытянутой лапки муравья, а сам молоток – достаточно компактным для быстрых ударов. Жукову не с первого раза удалось пробить хитиновый панцирь, но, когда получилось – дальше дело пошло ловко. Он плясал с молотком от муравья к муравью, нанося им болезненные удары и чуть отскакивая назад, а муравьи шли всё медленнее, отчаянно шевелили усиками и падали один за другим в снег, где их подхватывали волчьи зубы и перекусывали нервные узлы. Муравьи умирали молча, слышны были только скрип снега, скрежет хитина да тяжелое дыхание Волчицына. Жуков методично долбил проклятых тварей и думал: если бы он заранее знал, как легко убить ненавистного муравья, возможно, жизнь его пошла бы каким-нибудь другим, более причудливым и ярким маршрутом. Вряд ли бы он стал охотником, как Ремешок, обычно всё складывается не настолько прямолинейно, но можно было честнее и проще глядеть в лицо Вселенной.

- Мишенька, вы с собачкой молодцы, - сказала рация. - У Геннадия и Семена еще не всё, но ситуация под контролем. Имейте в виду, на опушке формируется новая ударная группа.
- Количество особей? – раздался голос Ремешка.
- Ориентировочно – до двадцати, - ответила Марья Сидоровна.
- Мы – к вам, - сказал Жуков. – Займем круговую вчетвером.
- Приемлемо, - сказали Марья Сидоровна и Ремешок хором.

Жуков с Волчицыным застали самый финал схватки. Ремешок не отказался от бензопилы, но использовал её лишь для подавления противника. Имея преимущество в скорости, он атаковал инсектоидов то с одной стороны, то с другой, заставляя их сбиться в тесную кучу. Бензопила не могла убить или повредить тварей, но пугала их и сковывала, а в воздухе над ними носился черный нетопырь с топором в лапах, нанося внезапные и точные удары, от которых лопались панцири и плескался на снег густой муравьиный сок. Последнего муравья Ремешок просто затоптал ногами, после чего заглушил пилу. В тишине похрустывали муравьиные лапки под коваными сапогами охотника. Семен обтирал снегом топор, снова делая вид, что у него отродясь не было крыльев.

- Марья Сидоровна, продолжайте наблюдение и докладывайте о любых перемещениях противника, - сказал Ремешок в микрофон. – А нам, господа, нужно составить план действий. Муравьи не особо сильны поодиночке, но их слишком много.
- Будешь переводить, - голова Волчицына оказалась ровно под ладонью правой руки Жукова, которую тот поднял, чтобы размять уставшие от боя мышцы, боль в которых заглушал только мороз да остатки адреналина.
- Вы все меня только используете в своих целях, - мрачно сказал Жуков.
- Посмотрел бы я, как ты сам грызешь горла инсектоидам, - хмыкнул Волчицын.
- Что ты говоришь, Мишенька? – спросила Марья Сидоровна, поскольку Жуков не отжал кнопку на рации.
- Ремешок, волк хочет участвовать в военсовете, - сказал Жуков. – Его зовут Волчицын, он опер.
- Это у вас таким словом тайных агентов полиции называют?
- Да, какой он тайный, очень даже явный. Но сейчас из-за травмы находится в теле волка и не может разговаривать, слышу его только я только через физический контакт.
- Жуков, - сказал Ремешок. – Сам послушай, что говоришь. По твоим словам, полицейский находится в теле волка, самостоятельно не может его покинуть, а скрытая коммуникация идет с единственным лицом – с тобой. Если это не тайный агент, то кто же тогда – тайный?
- Скажи ему, что я с его сыном дружу, охотились вместе, - ткнул Волчицын Жукова.
- Говорит, он с твоим сыном охотился. Друзья они.
- Как мне рассказывали, у Неждана полно друзей, но многие из них больше дружат с его женой.
- Я русский офицер! – рявкнул Волчицын. – Скажи этому параноику, что благодарская милиция считает его законопослушным гражданином, а в преследующем его неустановленном лице видит преступника.
Жуков постарался повторить корявую фразу без изменений.
- Волк, - сказал Ремешок, - подойди сюда. Мы оба знаем очень много человеческих слов. Но у нас еще есть кое-что общее: я – бывший волк, а ты – бывший человек. Поговорим по-нашему.

Волчицын скинул с себя руку Жукова и сделал несколько быстрых шагов вперед. Ремешок опустился на четвереньки и преодолел половину разделявшего их пространства. Они застыли в двух шагах и внимательно глядели друг другу в глаза почти минуту. Потом сделали еще по полшажочка навстречу. Жуков видел, как раздуваются ноздри Ремешка, как обнажаются в улыбке его белые зубы. В конце концов он кивнул Жукову, смело провел щекой по жесткой шерсти на морде Волчицына и поднялся на ноги.
- Анальные железы обнюхивать не будем, тем более, у меня их нет. Твои объяснения приняты, мотивы понятны, конфликта интересов не выявлено, и сегодня охотимся вместе. Ты что-то хотел сказать? Жуков, пожалуйста, помоги нашему четвероногому другу.

Волчицын подошел к Жукову, и тот вернулся к своим обязанностям переводчика. Волк поведал следующее.
Одна из обязанностей благодарской милиции - учет лепреконских радуг. Сами эти радуги, как явления природы, случаются в Благодарске нередко, от обычных радуг на первый взгляд не отличаются, но надо внимательно смотреть на их концы. Обычная радуга, строго говоря, никаких концов не имеет, а представляет собой кольцо, часть которого скрыта за горизонтом в полном соответствии с законами оптики. Лепреконская радуга одним концом всегда упирается в землю, а другой закидывает так далеко, что найти его, даже имея быстроходную технику вплоть до самолета, не удалось пока никому. Место же контакта с землей содержит пресловутый горшок с золотом. По старинному британскому закону, формально так и не отмененному, это золото принадлежит первому лепрекону, пришедшему к концу радуги. По старинному же британскому обычаю лепреконы распространяют действие этого закона на весь населенный мир и требуют передавать найденное золото по линии ирландского атташе. Большинство государств игнорируют их претензии, в том числе наше. Лепреконское золото приравнено к полезным ископаемым, и по закону о недрах принадлежит государству. Патрульно-постовая служба обязана отслеживать все радуги, сверяться с метеоцентром, на случай обнаружения признаков лепреконской радуги имеется договоренность с воинской частью о подъеме дежурного вертолета для уточнения. Место потенциального расположения горшка передается по защищенному каналу связи в геологоразведку.

Ремешок начал проявлять нетерпение. Волчицын заторопился, а Жуков закашлялся, но продолжил.

Урядник Королев прискакал на зеленую плешь (так на оперативном наречии называлась точка окончания радуги, по каким-то причинам она всегда приходилась на полянку в лесу) для осуществления ее охраны до момента прибытия геологов, и обнаружил там перемазанного в земле черного копателя. Эти нелепые существа отличаются непомерной жадностью: всюду ищут закопанные в земле сокровища и пожирают их, причем пищеварительный тракт копателя расщепляет даже золото и платину, превращая их в бесполезный шлак. Урядник осуществлял патрулирование в одиночку, потому что его бессменный напарник сержант Поливанов в тот день ушел в увольнение. Поэтому Королев не стал пытаться осуществить задержание по уставу, а просто пальнул из ружья в паршивца, который у него на глазах давился лепреконскими монетами, запивая их каким-то пойлом из большой зеленой бутылки. Урядник рассчитывал, что доставит тушку в город, вызовет баллистика, тот откатит выстрел, урядник допросит злоумышленника и отправит его в камеру. Но ЖеДю только развёл мостами: с его точки зрения смерть существа наступила от естественных причин, и поделать он ничего не мог, а на предъявление дыр от картечи пожал рессорами и сослался на неисповедимость господних путей.

Подполковник Лёха решил, что ЖеДю сломался, но внеочередной техосмотр показал отсутствие серьезных неисправностей. Тогда позвали научного консультанта. Илья Витальевич сразу обратил внимание на странный запах, исходящий от трупа черного копателя. Оказалось, что выстрел разбил бутылку с абсентом, который несчастный ворюга употреблял перед смертью. Ученый взял образец жидкости со шкуры копателя, и подверг её тщательному исследованию. Именно тогда власти узнали, что в состав знаменитого благодарского абсента теперь входит эликсир вечной жизни. Эта информация потом просочилась наружу и стала общеизвестной, но от общественности удалось скрыть вторую мрачную тайну. Оказалось, что сочетание туйона, содержащегося в абсенте, и эликсира, сваренного котессами Ничейного леса, напрочь блокирует возможности ЖеДю по коррекции несчастных случаев. Обработанные абсентом пули убивают абсолютно безвозвратно. Токарный станок, бабку которого протерли абсентом, оторвал палец мастеровому Гоше. Гоша давно игнорировал технику безопасности, бездумно пользуясь даром ЖеДю после каждого членовредительского инцидента, и теперь ходить без пальца ему совсем не понравилось. Злые языки из ГАИ шептали о том, что был эксперимент по заправке автомобиля абсентом вместо бензина, но результаты скрыли даже от своих.

- Так, - сказал Ремешок. – Я был готов уже сам пристрелить тебя, дикая ты собака, но наконец-таки слышу кое-что важное. Значит, засекречены результаты эксперимента с автомобилем? Совсем засекречены, напрочь?
Волк кивнул, а Жуков с облегчением перевел дыхание.
- Семен, - обратился к Ряхину Ремешок, - я же всё знаю. Неси, что есть, бегом!
Ряхин криво усмехнулся, положил на землю топор и опрометью кинулся в проход между резервуаром и заколоченным сараем. Раздалось хлопанье крыльев, звезды на небе на мгновение закрыла черная тень, и всё стихло.

- Наверняка он хранит запас недалеко, - сказал Ремешок. – Подготовимся пока. Жуков, вынь все патроны к ружью и расставь их… да хоть на поребрике, только в снег не клади.
Сам же открутил пробку на топливном баке бензопилы и вылил весь остаток бензина прямо на обочину, потряс и выдоил еще несколько капель.
- Страшно подумать, как будет вонять, - сказал Ремешок. – Ненавижу этот запах.
Жуков опустошил патронташ и расставил патроны в ряд. Восемнадцать штук. Четыре – дробь, остальные – картечь.
- Хорошая штука – дробь в пластиковом контейнере.
- Ага, - подтвердил Ремешок. – Вот прямо в контейнер и будешь лить. Только по капельке, чтобы порох не подмок.
- Чего лить-то?
- А вот его, - сказал Семен, опускаясь на корточки и ставя наземь ящик, набитый темными бутылками. Никто не заметил, как он вернулся. Жуков вынул одну бутылку. На этикетке красовался надоевший уже до тошноты зеленый дятел.
- Новый сорт, специальный выпуск для нашего бара. В основе букета лежит обычный рецепт, но дополнительный секретный ингредиент…
- Ты же не пытаешься мне это продать? Надеюсь, от ингредиента поплохеет не нам, а нашим врагам, - сказал Ремешок, опустошая одну бутылку в горловину бака и засовывая еще две в карманы. – Жуков, не тормози. По капельке в каждый патрон, звездочку чуть поддень ножом, но полностью не вскрывай. Нож-то у тебя есть?
- Есть.
Жуков открыл бутыль, понюхал. Да, тот самый запах. Долго руки будут пахнуть этой дрянью.

- Марья Сидоровна, - произнес в микрофон Ремешок, - как обстановка?
- Большая группа движется от озера, до 30 особей. Будут у вас минут через пять, если не ускорятся, - ответила рация.
- Ускорятся они только если встанут на все шесть лап, а для этого им надо выйти из боевого режима. Ну, проверим, что получилось, - и Ремешок дернул стартер.
Двигатель хрюкнул, зачихал и замолк. Пахнуло аптекой. Ремешок сморщился и вновь потянул шнурок, и еще раз. Хрюканье стало ритмичным, потом пила истерично завыла и выпустила султан дыма – Ремешок отпустил тормоз. Он сделал инструментом глубокий выпад – и невысокая елочка, росшая на газоне, упала на дорогу.
- Работает! – крикнул Ремешок. – Жуков, заканчивай с патронами, сейчас начнется.

Жуков сунул два патрона в стволы, остальные, чтобы не возиться с патронташем, раскидал по карманам. Молот положил в сторонке, но недалеко. Сел на пенек, приладил ружьё и стал ждать.
Как и прошлый раз, во мраке зашевелились тени. Когда отдельные фигуры инсектоидов стали различимы, Жуков открыл огонь. Первый же сноп картечи превратил в решето голову одного из муравьёв, он затоптался на месте, на дорогу скользнул волчий силуэт, схватил раненого и поволок в кусты. Следующим выстрелом обрадованный Жуков развалил почти напополам еще одно муравьиное тело, а сверху упал нетопырь и закончил дело ударом топора. Ремешок дико заорал, перекрикивая свою бензопилу, и побежал навстречу врагам. Жуков перезарядил двустволку и взял на мушку следующую тварь. Он боялся задеть Ремешка, поэтому медлил с выбором цели. А Ремешок врезался в середину муравьиного порядка и пошел косить тварей направо и налево.

Жуков и не представлял, какое это страшное оружие – бензопила в умелых руках. Даже ослабленная, работающая на спирте с эфирными маслами вместо положенного бензина. Геннадий Ремешок превратился в настоящую машину смерти, воплощение зловещего рока и безжалостной судьбы для каждого инсектоида, которого могла коснуться его вонючая пила. Он один был целой армией. Соратникам оставалось только подравнивать фланги, чтобы охотник не попал в окружение. Муравьи даже не думали о бегстве или тактическом отступлении, они перли толпой прямо в мясорубку. На дистанции твари были совершенно безвредны, и недавняя смертельная схватка превратилась в методичное истребление.

Ремешок дважды отбегал в сторону заправить бак новой порцией абсента, в эти моменты фронт удерживал Жуков с приданными подразделениями легкой кавалерии и штурмовой авиации, и у него стали заканчиваться патроны. К счастью, муравьи закончились раньше. Последних четверых Жуков оглушил дробовыми выстрелами, а Ремешок допилил уже утомившейся от абсента пилой. Двигатель затрясся, зачавкал и остановился. Возможно, навсегда.

Охотник выбрал из груды крошева на дороге несколько относительно целых муравьиных голов, расставил их в ряд на снегу у стены сарая, полюбовался на результат своих усилий и произнес:
- Атака захлебнулась в крови атаковавших.
Кровь муравьёв была желтая, густая, и пахла как сахарный сироп с примесью дегтя.
- Не хочу никого отвлекать от переживания чувства победы, - сказал Семен, - но наши беглецы на горке снова мигают нам фарой. Наверное, хотят что-то сказать.
Геннадий Ремешок, или, пусть уж это будет Гудлейв Журавлев, покосился на склон (там и вправду мерцал морзянкой давешний огонек) и взялся за микрофон:
- Марья Сидоровна, переведите нам, пожалуйста, кодовое сообщение противника.
- Уже готово, - сказала рация, - они давно его повторяют. Зачитываю дословно: "Последний поцелуй, и я спущусь."
Гудлейв помолчал, потом спросил:
- Марья Сидоровна, они именно это передают? Точно?
- Да, Гудлейв Олафович. Гоняют по кругу.
- Вы можете повторить им наше предыдущее сообщение?
- Как скажете.

Огонек фонарика замигал над лесом. Вскоре фара лендровера на склоне погасла, потом загорелась ровно и ярко, луч прожектора скользнул по турбазе и стал приближаться. Поток воздуха, сопровождаемый оглушительным грохотом, пригнул к земле кусты, деревья, Гудлейва Журавлева и всю его армию. Черное брюхо вертолета скользнуло над ними, винты перемололи начинавшее светлеть небо, а когда невыносимый звук стих, звезды уже погасли сами, оставив поле боя за наступавшим утром.

***
- А у тебя, пройдохи, тут, оказывается, дом и семья? - спросил Гудлейв Семена. - Расскажи, что мы еще про тебя не знаем? Хотя бы намекни.
- Кто бы говорил, Гудлейв, кто бы говорил! У тебя в каждом мире, куда мы прибываем, такая богатая духовная и социальная жизнь, что диву даешься. Не пытался где-нибудь натянуть на себя судьбу, ну, я не знаю, сельского учителя, или, например, полицейского, как наш волчина?
- Мультиверс велик, Сеня. Не скрою, есть у меня излишняя склонность к театральности. Так это потому, что столько лет сидел в лесу да за зайцами бегал.
- В лесу тоже есть место прекрасному и героическому.
- Мест полно, да зрителей нет.

- Сеня, ну, что ты пристал к Гудлейву Олафовичу с моральным императивом, - сказала подошедшая Марья Васильевна Ряхина. – У него свои дела, у тебя свои. Вы на нас не сердитесь за скрытность эту, ну, и вообще. Балбесу моему надо, чтобы все его считали эдаким одиночкой, изгоем и чуть-чуть даже преступником. Для бизнеса, говорит, хорошо. А мне для бизнеса совсем нехорошо, чтобы у мужа такая репутация была. В общем, брак у нас больше гостевой, но давний. Вот, сына женить скоро будем. А что пошалить любим, бывает – так это несерьезно.
- Я, Марья Васильевна, смотрю на вас, смотрю на своего непутевого сына, и осознаю, в какую бездну катится институт брака, - мрачно сказал Гудлейв.
- Да никуда он не катится, стоит неподвижно от начала времен. Просто существа стали относиться друг другу более честно и открыто. Жизнь – она длинная, бывает, даже вечная. Всякое может случиться. Но коли нашел своё – беречь надо, а не кидаться попусту.
- Вот, гляди, какая она у меня умная, - сказал Семен. – Лучше всех всё знает.
- Знаю, - сказала Марья Васильевна, - еще бы не знать. Я тебе, упырю проклятому, сколько раз говорила: «проверь котел»? Скажи, я тебя, кровососа, умоляла не хранить свой чертов сахар на территории турбазы? Пять тонн сахара сгорело на пожаре! – обратилась она к Жукову. – Неудивительно, что все окрестные муравьи сюда сползлись на запах, а вам, бедным, пришлось их молотить. Ну, ничего, будет наша турбаза лучше прежней!
- Сезон только что открылся, - заметил Жуков.
- Вот и пусть курорт работает, раз открылся, прибыль приносит, - ответила Ряхина. – Сейчас сделаем опись убытков, напишем в страховую. Склад есть еще один небольшой, на пару дней продуктов хватит, а столовую временно сделаем в «Гагаре», там зал хороший и горячий цех имеется. С отоплением сложнее, пока придется топить электричеством. Убытки возрастут, но и с этим мы что-нибудь придумаем. Музей битвы с инсектоидами сделаем прямо тут, даже развалины разбирать не надо. Пятнадцать копеек вход, включая услуги экскурсовода.

Марья Васильевна положила на ладонь шепотку черного порошка и дунула. Тут же появились двое милиционеров, взяли под козырек, а Ряхина по-свойски прихватила их за локотки и повела смотреть остатки взорвавшегося котла.

***
- Жуков! – голова Семена показалась из прогоревшей в стене склада дыры. – Ты точно внук того самого маршала?
- По словам бабки, - сказал Жуков, покосившись на наблюдательный пункт Марьи Сидоровны, – других мужчин в её жизни не было.
- Тогда тебя заинтересует этот предмет. Залезай, только осторожно, стены не трогай, черт знает, на чем они держатся.

Жуков заглянул. На почти не поврежденном огнем железном стеллаже среди оплывших коробочек с медицинскими крестами высился бронзовый бюст Георгия Константиновича Жукова, орденоносного деда.
- Такие в каждой школе стоят, и в каждом сельском клубе.
- Такие, да не такие. Ты ближе подходи, не стесняйся.
- Ага, чтобы на меня стены сложились?
- На меня же не складываются.
- У тебя эхолокация, а у меня нет.
- Черт с тобой, сейчас вытащу наружу, - сказал Семен и, кряхтя, поволок бюст в глубину склада.

- Что у вас тут интересного? – спросил подошедший к Жукову Гудлейв.
- Да, вот, Семен сейчас привезет нечто, что я должен изучить. А ты зачем пилу всё с собой таскаешь? Думаешь, будет еще атака?
- Атака - вряд ли. У меня судорога часто в бою приключается, кисть сводит, потом долго не могу руку разжать. По полчаса, бывает, держит.
- Ты бы у невропатолога проверился, - посоветовал Жуков.
- Ходил я к разным шарлатанам, - с тоской сказал Гудлейв. – Толку, как от молитвы. Скажи мне, Жуков, только честно. Один ты можешь знать наверняка. Этот мир обречен?
Жуков поглядел в бледно-голубые глаза старого викинга, потом отвел взгляд.
- Понятно, - констатировал Гудлейв. – Про подробности не спрашиваю, это не к тебе. Жаль, мне тут практически понравилось.

Появился Семен, толкая перед собой тележку с бронзовым маршалом.
- Погляди, - сказал он Жукову. – Да, присядь, изучи внимательно. В ногах правды нет.
Жуков опустился на корточки. Ничего особо интересного в металлическом лице деда он не заметил.
- На китель смотри, - уточнил Семен.
- Ничего себе! – Гудлейв нагнулся и ткнул пальцем в грудь маршала. – Вот оно.
Одна из звезд Героя, которые вместе с другими наградами положено было изображать на парадных бюстах, отсутствовала, вместо нее красовался плоский кружок размером с медаль и щель монетоприемника на нём.
- Что за хрень? – удивился Жуков.
- Сами не знаем, - ответил Семен. – Разного достоинства монеты кидали, все обратно выкатываются, с той стороны лоток возврата. Может, пошутил кто на фабрике.
- Кажется, я знаю, какую монету туда нужно опустить, - сказал Жуков. Он порылся в кармане и достал жетон с портретом деда, который Марья Сидоровна нашла прошлым утром на могиле.
- Так у тебя, – удивленно спросил Гудлейв, - есть?
- Есть, - сказал Жуков, бросил монетку в щель и исчез.

***
Так начался второй день отдыха на лыжной турбазе «Радость».
;

Глава 10. Кузнечики прыгают

Он в них кидал железным ломом
Топил в соляной кислоте
Но сострадания ни в ком он
Не мог найти, как ни хотел

Группа «Панко-танго». «Железный дровосек»

Исчезнув со склона горы Иланвори, Жуков немедленно очутился на островке посереди болота, том самом, где Серёгина гать распадалась на три тропы. К самой левой тропке, по которой он недавно прошел, со всех сторон подступили мох и вода, облизали и облепили бревнышки настила, и через несколько шагов тропа пропала в трясине, оставив после себя лишь легкую складку на регулярном рисунке болотных кочек. Кроме того, портилась погода.

Жуков читал в какой-то старой книжке, что если в лабиринте поворачивать все время налево, то обязательно найдешь выход. Сведенья казались сомнительными, но альтернативным решением стало бы бросание монеты. Монет у Жукова не имелось. Была каменная звездочка с двуликим Лениным, но бросать ее Жуков побоялся: в конце концов, ключ имел отношение к другой транспортной системе и мог вызвать техническую коллизию, а то и мировоззренческий конфликт. Самый левый коридор привел его обратно к развилке. Значит, теперь Жуков пойдет прямо.

Средняя тропа была посуше, под ногами не чавкало, вскоре настил перестал шевелиться от шагов и лег на плотное основание. А потом не понадобился и настил: казавшееся бесконечным болото резко оборвалось, плавным уступом поднимался песчаный берег с соснами, елками и кустиками брусники, прямо и вверх бежала лесная тропинка, обнажившиеся на ней корни образовали ступеньки к вершине холма.

Поляну на вершине покрывала редкая трава, росли осинки чуть выше колена и несколько хилых юных елочек. Песок был весь в маленьких дырках – норках земляных ос или каких-то других подземных насекомых. Летом это место наверняка хорошо прогревалось солнцем, жизнь жужжала и кипела, стрекотали и прыгали кузнечики, порхали бабочки. Если верить календарю, лето еще продолжалось, тянулся его последний день, и только завтра наступит утро самого мрачного дня в году для школьников и студентов. Но насекомые как будто уже почувствовали завершение сезона и далекую, но неотвратимую поступь зимы, и попрятались в ожидании смертного ужаса.

Жуков поднялся на гребень холма и чуть не наступил на могилу. Он сразу понял, что овал, выложенный на земле из округлых камней – это именно могила, причем, судя по размеру, не человеческая, а кошачья или собачья. За границами каменного овала – песок и мох, внутри границ – песок, мох и воткнутые в песок искусственные цветы. Жуков в первый раз увидел на болоте следы посещения его людьми. Вокруг имелось еще несколько таких скромных надгробий, а под обрывом снова начиналось болото. Оно тянулось узкой полоской у подножья гряды холмов, за ним Жуков с удивлением увидел дорогу, идущих по ней прохожих, голубой автомобиль у обочины и линию электропередач. Он завертел головой по сторонам и не заметил бродов или мостов: болото отделяло его от привычного мира, населенного людьми, надежней рва с крокодилами. И куда же подевался Серега…

Жуков обошел кошачью могилку, подошел к другой, выложенной из осколков красного кирпича. Красными были и листья осин, но пока еще далеко не все. Красные пятна среди поблекшей листвы складывались в росчерки и круги, рассыпались многоточиями и рисовали картины под ногами Жукова. Вот венок с красными гвоздиками на кресте, вот чуть увядший букет бархатцев, а вот живые бархатцы, посаженные за низким заборчиком вокруг жестяной пирамидки со звездой на вершине. Фотографии, имена и даты жизни. Нет, не только кошки и собаки лежали на этом лесном кладбище. Выгоревшая за лето трава в узких проходах между могилами топорщилась лохмато и неопрятно. Ровные ряды надгробий прерывали лишь редкие деревья, и не было могилам конца и края. Лица на фотографиях сливались в одно, почти узнаваемое, но все-таки чужое. Диссонансом мелькнули только чьи-то младенческие кудряшки в эмалевом овале и раскисший тряпочный медвежонок на могильном холмике.
И тут Жуков увидел пень. Он торчал у довольно свежей могилы в деревянной опалубке, которой еще предстояло стать полем деятельности кладбищенских землекопов, каменщиков и скульпторов. Впрочем, землекопы уже поработали, насыпав аккуратный песчаный холмик. Холмик покрывали венки с блестящими пластмассовыми листьями и такими же пластмассовыми цветами, дожди и ветер прибили к песку черные ленты с уже неразличимыми надписями. А на пне стояла наполненная до краёв стопка и лежал завернутый в пергаментную бумагу гамбургер.

Стопка эта очень привлекла внимание Жукова: он специально не пил с самого утра, чтобы прибыть на торжественные проводы летних каникул совершенно трезвым и перепробовать все напитки с праздничного стола. Рука сама полезла в карман и вытащила на свет аптечную бутылочку с белеющим внутри ватным тампоном, пропитанным изопропиловым спиртом. Жуков уже не помнил, кто научил его этому трюку: нюхать спирт, когда выпить хочется, но пока еще нельзя. Он жадно вдохнул из пузырька и присел перед пнём на корточки. От гамбургера пахло столовской котлетой и луком, Жуков потрогал его пальцем – мягкий, даже чуть теплый. Под стеклянным дном стопки что-то чернело. Он отлепил от донышка лепесток гитарного медиатора. Плотный, из качественного пластика, с одной стороны насечка, чтобы не скользил в пальцах, с другой стороны золотой краской напечатан чей-то гордый профиль. Жуков повертел медиатор в пальцах, потом понюхал жидкость в стопке и пришел к выводу, что это все-таки водка. Не удержался и отхлебнул, только чтобы попробовать. У водки оказался мутновато-металлический привкус, от которого враз пересохло во рту. Жуков подскочил на ноги, запоздало харкнул комком густой липкой слюны, которая повисла на подбородке, сделал шаг назад, споткнулся о соседнюю могилу и стал падать. Падение длилось достаточно долго, чтобы он успел ощутить, как исчезает вес тела, а желудок, сжавшись вокруг тошнотворной пустоты в его центре, пытается вылезти наружу через пищевод. И, когда свет окружающего мира наконец начал меркнуть, Жуков вздохнул с облегчением.

***
Щелкнуло реле, зажужжали сервомоторы, и из стены плавно выехала небольшая горизонтальная панель. На панели было два углубления: в одном, глубоком и фигурном, лежала телефонная трубка на витом проводе, в другом, совсем крохотном и почти декоративном, имелась одна-единственная кнопка.
- Номер набирать нет необходимости, - сказал Михаил Стогов. – Все уже запрограммировано, остается только нажать.
Жуков поднес трубку к уху, услышал непрерывный сигнал и утопил кнопку в панели. Он различил, как внутри стены застрекотал номеронабиратель, попробовал посчитать количество щелчков, чтобы вычислить номер, но сразу сбился. Стрекот затих, секунд через пять раздались гудки вызова. На четвертом гудке трубку сняли, и кто-то тихо спросил:
- Алло?
- Алё, - сказал Жуков, - кто это?
- Мишенька, как я рада тебя слышать! – раздался дребезжащий старческий голос Марьи Сидоровны. -  Боялась, больше не доведется. Прости старую. Я так ждала твоего звонка… Лизоньку попросила телефон прямо к кровати поставить.
- Бабуля, неужели, это все-таки ты! - вздохнул Жуков. – Тут всё очень плохо.
- Если ты еще живой и перед тобой есть телефон – это уже хороший знак, мой мальчик.
- Умеешь ты успокоить... Слушай, я тебе сейчас расскажу, как получится, знаю, что прозвучит дико, но всё было именно так. Кстати, почему ты не ожидала меня больше услышать?
- Сон мне был нехороший, как раз на четверг… Срок подходит.
- Господи, ты про сон, а я уж решил – что-то серьезное! Просто послушай. Я проснулся и увидел рисунок на полу…

***
Если бы Жуков проснулся прямо на полу, то никакого рисунка, конечно, не разглядел бы. Но он открыл глаза, лежа на животе на двух сдвинутых столах, голова при этом свисала с края стола, болела и мерзко кружилась. Свет падал на пол от входа: немножко - из щели между дверью и полом, еще немного – сквозь матовое стекло, вставленное в дверь. Это и позволило Жукову увидеть на линолеуме орнамент из кубиков, глядя на который трудно было понять, куда направлена та или иная грань: то ли к наблюдателю, то ли вглубь изображения. Что происходило на полу за пределами светового пятна – оставалось только гадать, никто не гарантировал, что во мраке кубики не превращаются в летящих птиц и плывущих рыб, как на гравюрах Морица Эшера. Эта мысль только усилила головокружение, и Жуков решил перевернуться на спину, но под спиной оказалась пустота, и от болезненного удара об пол его спас только соседний стол, за который он рефлекторно уцепился пальцами. Жуков поднялся на ноги, подергал ручку двери (закрыто), оглянулся и принялся вглядываться во мрак.
Больше всего помещение походило на школьный класс: парты стояли в три ряда перед возвышением, на котором помещался учительский стол, а на стене за ним висела грифельная доска. Дальний угол терялся во тьме и вызывал беспокойство. Во-первых, там что-то было. Во-вторых, это «что-то» издавало прерывистые звуки, напоминающие ворчание крупного зверя. В-третьих, в воздухе висел запах свежей рыбы. Жуков и так мучился от вкуса бананового ликера во рту: похоже, именно этим презренным напитком закончился вчерашний праздник, и теперь продукт польских винокуров очень просился наружу. Но рыбная вонь делала его страдания просто невыносимыми. Жуков стал щупать возле двери, ища выключатель, рука ничего не нашла, но привыкшие к темноте глаза обнаружили выключатели выше на стене, куда рука уже не дотягивалась. Нужно было найти что-то длинное.

Жуков вступил на кафедру и на цыпочках двинулся вдоль стенки, стараясь не задеть рукавом доску – она вся была исписана мелом. Учительский стол стоял в глубокой тени, и обыскивать его пришлось почти наощупь. На столе обнаружилась длинная жесткая линейка для грифельной доски, а в столе – бутылка темного стекла. Жуков с линейкой под мышкой и бутылкой в руке прокрался обратно к пятну света под дверью и там прочел этикетку: «Слънчев Бряг». Отвинтил пробку, понюхал – запах болгарского бренди был узнаваем до рвоты. Однако, Жуков пересилил себя и сделал два полноценных глотка, прежде чем повернул линейкой выключатель.

На столе в углу, зябко поджав ноги, лежала на боку спиной к Жукову девушка в джинсовом сарафане. Свет не разбудил её полностью, но явно доставил неудобство: девушка шевельнулась и тихо застонала. Её движение запустило целую цепочку событий. Поднял красное опухшее лицо сидевший у самого окна парень, криво сощурился на светильник и на Жукова. До этого он спал, сидя на стуле, практически лицом к лицу с девушкой. Когда он поднял голову, длинные белые волосы девушки зацепились за его коротко стриженую шевелюру, слегка взметнулись и упали обратно на стол.
- Здорово, - сипло сказал парень.
Жуков кивнул. Сидевший у соседнего стола юноша мотнул головой и стряхнул с лица такие же прямые бесцветные пряди, что и у спящей красавицы, только свои собственные. В его светло-желтых глазах не было ни тени сна. Жуков понял, что беловолосый наблюдал за ним из мрака с того момента, как проснулся. И за всеми остальными. Он резко сказал краснолицему:
- Отодвинься от нее!
И только после этого посмотрел на Жукова.
- Привет, - сказал беловолосый.
- Привет, - ответил Жуков. – Хочешь?
 И протянул ему бутылку.
Блондин отпил, сморщился, но бутылку не отпустил.

Шевельнулась еще одна сидящая фигура:
- Глоточек оставьте!
Парень с грустными глазами и темно-серыми волосами, собранными в хвост, сидел за последней партой и тоже щурился на горящую люстру. Жуков отметил про себя, что все длинноволосые в классе оказались высокими, тонкокостными и худыми, а стриженные Жуков и краснолицый - широкоплечими, накачанными и среднего роста. Блондины были настолько беловолосы, что напоминали альбиносов.
Блондин оторвался от горлышка, глянул на свет уровень жидкости в бутылке и нагнулся к лежащей девушке:
- Будешь?
Та подняла голову, поглядела на него, с трудом села на столе и потянулась к бренди.
- Слава богу, это не бананы…
- Ты тоже пила этот ликер? – спросил Жуков.
- Нет, это водка была. Водка со вкусом банана. 40 градусов, - ответила она и повернулась к Жукову. – Двадцать секунд, и ты в ауте. Я проснулась, и весь мир пахнет бананами. Ненавижу бананы.
Голубые глаза, высокие скулы. Стройная. Красивая. От неё пахло спиртом, а не бананами.
Девушка протянула бутылку краснолицему, который очень внимательно наблюдал за процессом, но блондин перехватил ее руку прямо в воздухе, забрал бутылку и передал парню с хвостиком, который сразу благодарно забулькал.

Жуков понял, что ему не нужно прямо сейчас бороться за жизнь, а остальные разберутся сами, и стал осматривать помещение при свете. На левой длинной стене висели шторы, но за шторами обнаружились заложенные кирпичами оконные проёмы. Справа от двери тянулся длинный стенной шкаф с закрашенными масляной краской стеклянными дверцами. Жуков с надеждой заглянул туда – ничего, только пустые полки, покрытые какой-то очень темной пылью, как будто внутри был заперт и долго бился о дверь огромный, размером с летучую мышь, черный мотылек, осыпая всё вокруг пыльцой с крыльев.

Над грифельной доской висели три портрета в простых рамах. На одном бровастый стареющий живчик с толстым красным носом и окладистой седой бородой пытался взглядом найти в душе Жукова еще не заскорузлые струнки, способные дать чистый звук при должном мастерстве исполнителя. Другой господин с изможденным лицом и тоже с бородой, но жидкой и рыжеватой, старался не смотреть Жукову в глаза, поскольку догадывался, что там увидит, и хотел максимально оттянуть этот момент. Третий, добрый очкарик с эспаньолкой, всё уже давно узнал и увидел, но это не помешало бы ему выпить с Жуковым к взаимному удовольствию рюмку-другую или, по случаю, даже бокал шампанского. А на самой доске мелом были написаны очень странные вещи:

1. Эми Ашбек, 56 лет. Поскользнулась и упала в люк. В дальнейшем задушена, частично расчленена и недоедена.
2. Айрин Блеквуд, 26 лет. Заживо сожжена после Рождества по недосмотру родственников (думали, что елка).
3. Беатрис Далль, 14 лет. Во время игры в прятки залезла в холодильник. Умерла от отравления сосисками.
4. Глория Ежи-Смит, 40 лет. Пыталась убежать от насильника. Врезалась в фонарный столб.
5. Диана Зейн, 112 лет. Увидела по телевизору фильм "Титаник", свидетелей нет.
6. Айрин Блеквуд, 26 лет. В Рождество живьем закопана в землю по недосмотру родственников (думали, что елка).
7. Ивонна Кейт, 44 года. Захлебнулась, принимая душ, с молчаливого одобрения мужа.

***
- Мишенька, - прервала его Марья Сидоровна, - ты точно запомнил имена этих людей и всё, что про них было написано?
- Бабуля, я же сыщик, хоть и начинающий. У меня развит навык фотографической памяти. Я помню каждую крошку мела на этой доске. Там внизу в углу была косая черта и цифра «3», как будто оценка в школьной тетради, только после тройки еще знак процента.
- Три процента? Точно?
- Совершенно точно.
- Я так и думала. Это не полный список. Бедная Айрин Блеквуд... Всё, не отвлекаю, рассказывай дальше.

***
Жуков повернулся к остальным:
- Господа, - сказал он, подумал и добавил, - и дама. Кто-нибудь знает, что всё это такое?
Господа и дама внимательно посмотрели на Жукова всеми своими восемью глазами. Потом беловолосый сказал:
- Это точно не Париж. В Париже коньяк был получше.
- Трехлетний ординарный бренди и в Париже – те еще помои, - возразил краснолицый.
- Так не пей, - ответил блондин. – Ты там был, что ли?
- Ну, был.
- Вот и поезжай, купи чего-нибудь приличное.
- Если я туда поеду – хрен сюда вернусь.
- Да хоть в Харбин поезжай, скатертью дорога.
- Я тоже хочу в Париж, - сказал парень с хвостиком. – Или вообще куда угодно. Согласен на пиво.
- Дверь заперта, - заметил Жуков.
- Стекло не похоже на бронированное, - сказал краснолицый, подхватил уже опустевшую бутылку и двинулся к двери.

***
Раздался звук ключа, открывавшего кабинет снаружи, дверь распахнулась и вошел мужчина средних лет. Аккуратный и явно дорогой темно-серый костюм неприятно контрастировал с длинной неровной бородой, которую, как казалось, не стригли никогда в жизни, но, однако, мыли и расчесывали. Он сразу запер дверь обратно, поднялся на кафедру и уверенным шагом прошел к учительскому столу.
- Здравствуйте, дорогие студенты! Не обращайте внимание на это, - бородач кивнул в сторону запертой двери, - всего лишь формальная мера предосторожности, предписанная процедурой. Очень скоро дверь будет открыта, и мы все отправимся в другое помещение, более нам всем подходящее.
- Кто вы такой и что это за место? – спросил парень с хвостиком.
- Функция, которую я исполняю, называется Мастер Игры. Меня зовут… Совершенно неважно, как меня зовут на самом деле. Вы, наверное, уже заметили, что не помните своих имён?
- Я помню, - подал голос краснолицый. – Моё имя - Олег.
- Вы уверены?
- Еще бы я не был уверен! Меня всю жизнь зовут этим именем, идиот бы запомнил.
- Послушайте, Олег. Я верю в Вашу искренность, и понимаю Ваш шок. Сейчас я повторю свой вопрос для остальных, а Вас попрошу хранить молчание. Вы сразу поймёте, в чем дело.
Взгляд Олега стал почти угрожающим, но он промолчал
- Кто-нибудь еще помнит, как его зовут?
Молчание.
- Напрягите память. Только не сильно, иначе заболит голова. Слегка.
Снова молчание. И странные взгляды.
- Вы узнаёте друг друга?
Олег попытался открыть рот, но бородач предупреждающе поднял палец.
- Мне знакомы эти рожи, кроме него, - Жуков показал пальцем на Олега. – Но я убей бог не помню, как их зовут и чем я с ними связан. А этого Олега вообще первый раз вижу.
- Узнаю всех в этом классе. И Вас тоже, - сказала белобрысая, посмотрев на вошедшего. – Но не помню имён, не помню, кто кому кем приходится. Только лица.
- У меня аналогично, - сказал парень с хвостиком.
Блондин только кивнул и мрачно глянул на Олега.
- А Вы, значит, Всё помните? – спросил Олега бородач, сделав ударение на слове «всё».
- Да, помню, - пробормотал Олег, и в глазах его появился страх.
- Вы же понимаете, какую тяжкую психологическую травму нанесете своим друзьям, если сейчас вывалите свою память на них сразу, без подготовки?
- Да, какие они мне друзья? – возмутился Олег, но посмотрел на белобрысую и осекся.
- Я могу быть уверен, что Вы осознаёте последствия? – повторил бородач.
- Осознаю, - буркнул Олег.
- Отлично. Хочу всех успокоить: состояние амнезии не продлится долго. Вы всё вспомните, обещаю вам. Но на время Игры память о прошлом сохранять не следует.
- Что за игра? – спросил Жуков. – И что это за хрень написана на доске? Я бы подумал, что это наши имена, но там же все женщины.
- Не ваши, - успокоил его Мастер. – Предыдущей команды. Написано было для них, но нерадивый служитель забыл убраться после окончания.
Он брезгливо взял тряпку и стер список с доски, а Жуков задумался о судьбе этой предыдущей команды.
- Ваши временные имена сообщит вам игровая машина. Предлагаю всем дружно и без толкотни проследовать в комнату управления для получения исчерпывающей информации по проведению игры. Я покажу дорогу.

Он спустился с кафедры, открыл ключом дверь и приглашающе взмахнул рукой. Блондин вежливо пропустил даму вперед, хотел сам пристроиться за ней, но был оттеснен краснолицым. Блондин обернулся, поймал взгляд парня с хвостиком, они вышли в дверь почти одновременно. Когда за ними вышел и Жуков, Мастер Игры выключил свет и запер класс.

***
- Мишенька, очень внимательно опиши мне, что ты увидел за дверью. Подключи всю свою фотографическую память.
- Мы вышли из боковой двери слева от лестницы, там было сравнительно темно, только тусклый светильник над дверью, его свет и долетал через матовое стекло внутрь класса. А дальше начинался какой-то шикарный вестибюль. Двусветный зал, колоннада, зимний тамбур на три двустворчатые двери – и широченная лестница с мраморными ступенями.
- Двусветный зал?
- Ну, это так выглядело – два ряда окон, только окна были тоже замурованы. Но аккуратно, даже цвет штукатурки подобрали похожий на стены. В классе оконные проёмы просто заложили кирпичами.
- А откуда шел свет?
- С потолка. Вернее, от огромного светового фонаря на потолке, он еще продолжался на стену с заложенными окнами. От фонаря шел рассеянный свет, но нельзя было понять, день на улице, вечер или утро. Мне кажется, это были не настоящие окна, а какие-то светящиеся панели. Пол мраморный, колонны из полированного гранита. Богато. Дворец или музей.
- Двери закрыты?
- Конечно. Парни сразу бросились их дергать, но этот бородатый сказал, что бесполезно, двери не открыть до окончания игры.
- Ты точно уверен, что из класса вы вышли сразу в вестибюль? Никакого подъема или спуска по дороге не было?
- Класс был как раз под левым пролётом лестницы. Чтобы по ней подняться, надо было сначала выйти в вестибюль. Мы и вышли, но поднялись уже потом, позже.
- Тебе не кажется странным, что учебный класс, причем, по твоим словам, довольно задрипанный, разместили на первом этаже дворца?
- В наши дни, бабуля, дворцы повсеместно используются в качестве общественных помещений, почему бы ему не служить еще и школой. Странного хватало и кроме этого, дальше стало только больше.
- Хорошо, мальчик мой, продолжай. Но поставь в голове галочку на этом месте.
- Потом этот тип в костюме сказал, что гордится нами.

***
Мастер Игры произнес:
- Прежде, чем мы поднимемся по лестнице, я хотел бы сказать несколько слов. Вы – совершенно потрясающая команда! Я догадываюсь, как вам сейчас трудно, но вы мужественно принимаете неизвестное и уже проявляете первые признаки боевой сплоченности. Открою небольшой секрет: маленькое представление, которое вы сейчас увидите, устраивают для каждой прибывающей сюда команды. Но сейчас я включу его не как протокольное мероприятие, а с искренним чувством уважения и гордости за вас!

Он вынул из кармана что-то вроде телевизионного пульта, направил его в скрытый тенью угол, где, Жуков готов был поклясться, мерцал огонек камеры наблюдения, и энергично нажал кнопку. Моментально погас свет, темнота была абсолютной и полной, глухой и непроглядной. Когда к горлу Жукова уже подступала паника, вокруг побежали красные и синие всполохи. Каждая отдельная вспышка освещала довольно маленький кусок пространства, но вспышек было много, и они постоянно двигались, обрисовывая стены, интерьер и фигуры шести человек. Идти было вполне можно, но от стробоскопического эффекта кружилась голова. Жуков подумал, что, не встреть он в столе бутылку бренди – сейчас заблевал бы этот мраморный пол, а потом шлепнулся лицом в блевотину. Да и так ему было довольно нехорошо. Жуков стал обшаривать карманы в поисках чего-нибудь съедобного, чтобы забить смесь вкусов переработанного банана и свежего коньяка у себя во рту. Нашел горсть вроде бы сухофруктов, но, разжевав, почувствовал грибной аромат. Подумал, откуда в кармане взялись сушеные грибы, но память по-прежнему была пуста.

- Вначале планировалось дополнить световое шоу музыкальным сопровождением, - сказал Мастер Игры, - но не смогли договориться, какую именно композицию включать. Знаете, вкусы у людей разные. Поэтому, пусть у каждого в голове играет именно та музыка, которую он сочтет подходящим для данного места и времени.
Жуков поглядел на команду из двух худых угловатых альбиносов, столь же худого брюнета с хищным лицом и краснолицего качка с недобрым взглядом, и в его ушах заиграла недавно услышанная песня «Соломенных Енотов». Под эту песню он и стал подниматься по широкой парадной лестнице вслед за остальными:

Юная модница шла по асфальту
Как по цветущей степи
Звонко смеялась, вела леопарда
На разноцветной цепи
В блеске её позолоченной броши
Контур неслыханных лет
И, незнакомый с понятием «роскошь»
Я грустно смотрел ей вслед

Девушка в команде только одна, одета довольно неплохо. Качок – это, конечно, леопард. Глядит на неё, как на хозяйку. Была бы на нём цепь, даже позолоченная – с такой светомузыкой, конечно, смотрелась бы разноцветной. Парень с хвостиком грустно смотрит ей вслед, уж неведомо, то ли горюя о своей жизни в принципе, то ли имея на юную модницу свои собственные виды. А вот блондин наблюдает вовсе даже не грустно, а с острой неприязнью, готовой перейти в действие. Что это такое: готовая реализоваться неприязнь? Ненависть. Да, блондин глядит вслед леопарду с ненавистью, и в песню совершенно не вписывается. Ну и ладно, все равно песня хорошая:

Им тоже подмигивают с небосвода
Звезды, девчонки и сны
Но они не боятся, поскольку знают
Что от любви не умирают
Ведь человек – забавная скотина!

***
Лестница оказалась не столь высока, сколь широка, на втором этаже и закончилась. В обе стороны от площадки уходили длинные коридоры.
- Слева расположено жилое крыло, справа – библиотечное, - сказал Мастер Игры.
- Тут еще кто-то живет? – удивился Олег.
- Время от времени. У нас бывают игры разной длительности. Согласитесь, если весь процесс занимает несколько дней - необходимы помещения для сна и приема пищи. Иначе это как минимум негуманно по отношению к участникам. Но ваша игра продлится недолго, и по времени будет ограничена продолжительностью светового дня.
- Значит, сейчас все-таки день? - спросила девушка.
- Прошу Вас, не ловите меня на слове, - усмехнулся бородач. - Я говорю лишь то, что позволяет моя функция, ни словом больше. Давайте, проследуем в библиотечное крыло.

И повернул направо. Стены коридора покрывала зеленая краска примерно на высоту человеческого роста, а сводчатый потолок был выбелен. С почти пятиметровой высоты свисали на длинных шнурах шарообразные светильники. По левую руку виднелись несколько дверей, а по правую - замурованные по здешнему обыкновению оконные проёмы. Коридор плавно заворачивал влево.
Мастер Игры остановился у первой двери:
- Вот - комната управления, являющаяся нашей целью.
На тяжелой деревянной двери без номера висела небольшая квадратная табличка с вензелем, напоминавшим логотип General Electric, только вместо букв «G» и «E» в кружок были заключены буквы «D» и «B».
- Но перед тем, как мы туда войдем, а Игра начнется, я проведу вас по всему Полигону, чтобы сложилось представление, куда можно заходить, а куда - не получится при всем желании. Например, дверь в комнату управления сейчас закрыта, и не откроется, пока мы не закончим ознакомительную экскурсию. За этим строго следят.
И он кивнул в сторону еще одного мерцающего огонька, притаившегося возле пилястры.

Жукову слово «полигон» совершенно не понравилось.

***
Голос Марьи Сидоровны звучал обеспокоенно:
- Мишенька, этот так называемый Мастер сам говорил, что ведет вас в комнату управления. А тут внезапно какая-то экскурсия. И вы послушно за ним пошли?
Жуков пожал плечами, хоть бабушка и не могла увидеть этот жест.
- Мы же не помнили ничего. И не понимали, что происходит. А он понимал.
- Не все. Один из вас все помнил. Его зовут Олег? Я раньше не слышала от тебя этого имени.
- Да, Олег...

***
Коридор все время немного заворачивал влево, это не давало увидеть, что же находится в конце. Справа - слепые замурованные окна, слева - двери.
- Это - зал выдачи литературы. Здесь размещаются каталоги, временно хранятся заказанные издания, также есть небольшой обменный фонд наиболее часто запрашиваемых книг. Основное хранилище - в глубине здания, туда открыт вход только специалистам.
Блондин шагнул к двери.
- Этот зал разрешается посещать исключительно по делу, - бородатый ловко загородил дверь собой. – Вы должны очень четко представлять, какая книга вам нужна, прежде чем решите переступить порог.
Блондин сделал еще шаг вперед, но парень с хвостиком взял его за плечо и что-то тихо сказал на ухо. Мастер Игры приглашающе взмахнул рукой:
- А вот читальный зал. Сюда можно входить в любое время с любыми целями. Главное – соблюдать тишину. Одно слово – и вас выведут. Разговаривать можно только беззвучно. Если владеете языком глухонемых – это очень поможет.
Олег хмыкнул, остальные мрачно промолчали. Заходить в читальный зал никто не пожелал.

Больше дверей не было. Коридор плавно заворачивал влево, навстречу плыли одно за другим - заложенные окна, один за другим - подвесные светильники. Но вот показался и конец: черная решетка на всю стену до потолка – шахта лифта. Мастер раздвинул дверь-гармошку, все зашли на ничем не огражденную платформу размером с небольшую прихожую. Платформа поехала вниз, постепенно погружаясь в межэтажный мрак, потом снизу поднялся тусклый голубоватый свет и остановился невысоко, скупо освещая старинный сводчатый подвал.
- Кто из вас курит – курить на Полигоне можно только здесь. Вот урна и скамеечка. Пожалуйста, не промахивайтесь окурками мимо урны.
Жуков обнаружил, что рука сама потянулась к левому карману и вытащила смятую пачку «Новости» с зажигалкой внутри. Вот и одна из причин утреннего дискомфорта – оказывается, он курильщик.

- В том конце расположена лестница. Я буду ждать вас наверху, а сейчас покину, не люблю запах табака.
И Мастер Игры торопливо удалился. Из темноты раздались и быстро затихли гулкие шаги по чему-то металлическому.
Жуков подошел к скамейке, остальные побрели за ним. Урна внутренностью напоминала плевательницу у стоматолога – небольшой металлический котелок, но если врачебная плевательница обычно была деловито и бесстыдно нага, то на функциональную емкость местной урны нацепили фаянсовую плиссированную юбочку. Жуков с ужасом обнаружил, что кроме зажигалки в пачке ничего нет, только табачные крошки на дне. Но в нагрудном кармане нашлась початая пачка «Донского табака». Жуков галантно протянул сигареты товарищам, не забыв предварительно сунуть одну штуку себе в рот и моментально зажечь.
Девушка отшатнулась от «Донского табака», как от дохлого голубя. Блондин хмыкнул и вынул «Голуаз» в мягкой пачке, а Олег – ментоловый «Мальборо». Блондинка долго не могла выбрать, наконец, остановилась на «Мальборо». Парень с хвостиком покосился на них и взял сигарету у Жукова. Олег прикурил, глубоко затянулся и благодарно кивнул Жукову. У остальных зажигалки имелись свои.
- Кто-нибудь понимает, где мы находимся? – спросил Олег. – Что это вообще за место?
- Учебный класс, - сказала девушка, - библиотека, коридоры огромные. Лестница как во дворце.
- Еще, вроде, жилое крыло есть, - добавил блондин.
- И помещение для приема пищи, - уточнил Жуков.
- Интернат, - высказал предположение парень с хвостиком.
- Окна заложены, кругом камеры наблюдения. Интернат для особо опасных детей.
- С такой-то библиотекой? Скорее уж институт, - возразила блондинка.
- Институт особо опасных благородных девиц, - фыркнул Олег. – Слушайте, когда мы одни, скажите честно: вы правда ничего не помните, или дурака валяете?
Пауза. Молчание.
- Так ведь тут камер нету, - не сдавался Олег. – Серьезно, не помните? Юбилей мэра тоже, скажете, не помните?
Он посмотрел на девушку:
- Помнишь, как мы на твоём «Днепре» чуть в реку не свалились? Какой тогда ливень был!
В глазах блондинки шевельнулась тревога, но сразу сменилась прежней пустотой неузнавания. Олег перевел взгляд на блондина:
- Тебя не спрашиваю, ты бы рад был меня забыть. А ты, хвостатый? Ты меня тоже забыл?
В темных глазах парня с хвостиком трудно было что-то прочитать, особенно в полумраке подвала. Но он тоже ничего не сказал.
- Слушай, Олег, или как там, - сказал Жуков. – Я тебя не знаю.
- Вот, и я тебя не знаю. Может, представишься?
- Какой-то ты тугой, - пожал плечами Жуков. – Я не знаю, кто я и кто ты. Неужели, сложно запомнить? Мы все тут пришибленные. Один ты якобы владеешь тайными знаниями, при этом не можешь ответить на самый животрепещущий вопрос – что за фигня вообще происходит.

Теперь замолчал и Олег. Докурили в тишине и пошли искать лестницу. Лестница оказалась железная, узкая, с перилами, сваренными из арматуры. Она довольно круто уходила вверх в потолочный люк. Гуськом они поднялись внутри длинного наклонного желоба, облицованного кирпичом, пролезли в узкую дверь и оказались на балкончике внутри круглой башни метров шести в диаметре. В памяти Жукова всплыло слово «ротонда». Изящные металлические лестницы вились двумя противозакрученными спиралями по стене. Одна лестница, покороче, шла снизу до площадки между первым и вторым этажом, на которой и стояли Жуков и его компаньоны. Вторая, делая почти полный оборот, вела к кольцевому перекрытию второго этажа, над которым высоко-высоко темнела мощная горизонтальная решетка. На полу первого этажа высился круглый многоступенчатый подиум, скрепленный корабельными заклепками. У краёв подиума росли шесть колонн, подпиравших второй этаж, а в центре была приварена к полу большая пятиконечная звезда в круге. Мастер Игры помахал им со второй лестницы и принялся подниматься. Девушка сбежала вниз к этой лестнице и стала взбираться вслед за ним, потянулись за ней и прочие.

Жуков задержался, разглядывая портреты, висящие над площадкой. С первого брезгливо смотрел на него лысоватый старикан с филигранно подстриженной бородкой, словно кончики соседних волосков ровняли лазером. Впрочем, этот взгляд адресовался не одному только Жукову: рот господина был в принципе перекошен от презрения к несовершенству бытия, а сигару он держал как детеныша горной гадюки. На втором портрете столь же немолодой дядька с усами щеточкой хитро ухмылялся одной половиной лица, а вторую перекосило не хуже, чем у первого, но в противоположную сторону. Третьему, лохматому и бородатому, слишком маленькие очки стянули глаза к переносице, он глядел испуганно и торжественно, как партизан перед расстрелом. Портреты напоминали три карты, выложенные гадалкой: каковы были предпосылки ситуации, к чему они привели, и как всё завершится в будущем. Жуков оценил расклад, покачал головой и побежал догонять остальных.

На втором этаже, не успев осмотреться, он нырнул в открытую дверь и снова увидел бесконечный, заворачивающий налево, коридор. Но этот коридор был попроще и помрачнее: цементный пол, светильники в виде жестяных конусов, горевшие через один-два, отсутствие декора на серых стенах и маленькие глубоко утопленные двери с номерами.
- Жилое крыло, - сказал Мастер. – Сейчас пустует.
- Можно глянуть? – спросил Жуков.
- Конечно. Во все комнаты разрешено заходить с любыми целями.
Жуков открыл одну из дверей и заглянул внутрь. Две голые железные кровати, матрасы в скатках на полу под ними. Между кроватями откидной столик, как в поезде. Под высоким потолком зарешеченное окошко, за ним тьма. Больше похоже на тюремную камеру, чем на комнату общежития. И засов снаружи. Неуютно.

Вскоре они оказались на площадке перед парадной лестницей, по которой и поднялись в начале экскурсии.
- Вот, практически все помещения, которые вы уже скоро сможете использовать в процессе игры, - сказал Мастер. – А теперь, прошу, пройдемте, наконец, в комнату управления, и я познакомлю вас с игровой машиной. Это сложнейшее инженерное сооружение, созданное французскими учеными специально для нас с вами.

***
- В той комнате находилась машина?
- Я думаю, комната и была этой машиной. А, может быть, машина просто выделила одну комнату для общения с людьми, а сама занимала всё здание. Стены покрывали металлические щиты, на них мигали разноцветные лампочки, циферблаты шевелили стрелками, на круглых выпуклых экранах зеленые лучи вырисовывали извилистые графики. На высоте стола из стен торчали горизонтальные панели с какими-то ручками и кнопками.  Честно скажу, заходить туда у меня не было ни малейшего желания. Первым переступил порог Олег.

***
- Здравствуйте, Олег Денисов! – вежливо сказал механических голос из невидимых динамиков.
- Привет, машина, - ответил Олег.
Мастер Игры нахмурился и тоже вошел в комнату.
- Здравствуйте, Гудлейв Олафович, Мастер Игры! – поприветствовала его машина.
Вошел и парень с хвостиком.
- Здравствуйте, неизвестный игрок, мужчина!
- Смотри-ка, она умеет определять пол человека! – хмыкнул беловолосый и тоже вошел.
- Здравствуйте, неизвестный игрок, мужчина! – повторил голос.
Блондин показал большой палец.
Мастер Игры нажал какую-то кнопку на панели и сказал:
- Связь с техником.
- Выполняю, - ответила машина.
Раздался зуммер, щелчок, и теперь уже явно человеческий голос сказал из динамиков:
- Техник на связи.
- Команда прибыла и готова к инструктажу, а настройка системы не произведена. Что случилось?
- Прошу прощения, Гудлейв Олафович, ленты только что привезли, я как раз собирался идти в аппаратную.
- Так ступай немедленно! И, пожалуйста, не называй меня этим именем. К тебе это тоже относится, - Мастер стукнул пальцем по панели, и рядом жалобно мигнула зеленая лампочка.
- Так точно! Сеанс связи завершен, - сказал голос.

Мастер Игры повернулся к игрокам:
- Я приношу свои изменения за досадные технические накладки. Прошу всех выйти из комнаты, осталось подождать всего несколько минут.
Беловолосый пожал плечами и вышел.
- До новых встреч, неизвестный игрок, мужчина, - сказала машина.
Жуков, который так и стоял снаружи вместе с блондинкой, рассмеялся. Мастер Игры покосился на него и щелкнул тумблером, в результате машина повела себя как бесчувственная железяка и не стала прощаться голосом с остальными выходящими.

Действительно, вскоре раздались шаги, и из-за поворота коридора показался господин с чемоданчиком. Его прямая спина, усики и несуетливая быстрая походка навевали мысли об офицере средних чинов из той породы, что в процессе армейской карьеры не кабанеет на гарнизонных харчах, а высыхает от забот и общего неустройства жизни. Особенно высохла шея, она болталась в воротничке кителя без знаков различий, как ложка в чайном стакане. Господин формально кивнул каждому из стоящих в коридоре (кивок Мастеру Игры был лишь на полсантиметра глубже остальных) и вошел в комнату.

- Здравствуйте, Петр Савельевич, технический сотрудник, - сказала машина.
Оказывается, Мастер отключил только выходное приветствие.
- Привет, D&B, - отреагировал техник. – Приготовься к загрузке. Код 1, 4, 6, 7, 4. Конец.
- Код подтверждаю. К загрузке готов.
Откинулась глухая крышка, под ней торчали два блестящих штыря и шевелились какие-то металлические кишочки. Техник достал из чемоданчика большую бобину перфорированной бумажной ленты, насадил на левый штырь, а на правый – пустую катушку. Пропустил ленту через несколько валиков, кончик зацепил за катушку. Закрыл крышку, надавив на нее до щелчка.
- Начать загрузку данных.
- Загрузку данных начинаю.
Загудел мотор, начали зажигаться одна за другой расставленные в ряд желтые лампочки. Когда они засияли все, двигатель выключился и голос машины произнес:
- Загрузка данных завершена. Заполнены ячейки…
- Стоп. Отставить голосовое информирование по заполнению ячеек. Осуществлять фоновое документирование. Доложи, как понял.
- Не осуществляю голосовое информирование по вопросу объема использованной памяти. Процедура фонового документирования является системной и не требует подтверждения от оператора.
- Принято. Последний загруженный пакет данных перенести компактно в блок персонажей, начиная с локального адреса 00FA, - приказал Петр Савельевич.
- Данные перенесены. Системное сообщение: блок персонажей статус «активный».
- Процедура «Новая Игра».
- Команда вызова процедуры «Новая Игра» помещена в верхний регистр стека команд. Передача управления произойдет автоматически после того, как все существа покинут комнату управления.
Когда техник перешагнул порог комнаты и оказался в коридоре, вслед ему прилетело:
- Желаю всем участникам Игры успешного прохождения процедур.
Машина мигнула сразу всеми лампочками и затихла.

- Можете начинать, - сказал техник, подхватил чемоданчик и собрался уходить.
Мастер Игры остановил его:
- Петр, прошу произвести окончательное тестирование процедуры. Мне и так совестно перед игроками за безобразную подготовку сегодняшней Игры.
Техник пожал плечами и вновь зашел в комнату управления.
- Здравствуйте, Геннадий Папкин, игрок, - сказала машина.
Техник замер, потом обернулся и удивленно посмотрел на Мастера. Тот развел руками:
- Такие случаи уже бывали, когда технический персонал полигона включался в число игроков. Я бы, конечно, предпочел, чтобы этот персонаж достался мне, потому что его имя начинается с «Г». Но решает машина…
- Я лучше подхожу под описание, - сказал Геннадий. – Высокий человек с усами.

Мастер глянул на Папкина с сомнением и решительно переступил порог.
- Здравствуйте, Михаил Стогов, игрок.
- Вот, о чем я и говорил. Играем все вместе. Ко мне можете обращаться по имени, Михаил. Прошу вас, заходите, строго по одному.

Жуков вошел в комнату:
- Здравствуйте, Михаил Жуков, игрок.
- Зовите меня по фамилии, - сказал Жуков. – И на «ты». Тебя это тоже касается, машина.

Порог перешагнула девушка.
- Здравствуйте, Инна Прик, игрок.
- Чего? – удивленно переспросила та? – Это какая-то ерунда, а не имя. Точно не моё.
- Исключительно на время Игры, - заверил её Михаил Стогов.

Вошел парень с хвостиком.
- Здравствуйте, Валерий Кротов, игрок.
Новоявленный Валерий хмыкнул и присел на корточки у стены.

Беловолосый глумливо постучал в открытую дверь и ступил внутрь.
- Здравствуйте, Владислав Софронов, игрок.
- Как тебя называть, Влад или Слава? – спросил его Жуков.
- Зови Славиком, градус безумия надо поддерживать, - ответил беловолосый.

Последним зашел Олег.
- Здравствуйте, Таня Булычева, игрок, - поприветствовала его машина.

Нервное напряжение последнего часа разрядилось взрывом истерического смеха. Все хохотали. Михаил Стогов пытался сдерживаться, но из его глаз полились слезы, он булькнул и сложился пополам. А вот Олегу было совершенно не смешно.
Еще не смешно было Инне Прик. Не потому, что она переживала за Таню. Она вообще не заметила момент её наречения, только когда все принялись ржать, как кони, она повернулась, пронзила каждого взглядом ледяных глаз и спросила, в чем причина веселья.

- Я теперь, оказывается, Таня, прикинь! – сказала Таня.
- Очень приятно, а я – Инна Прик. Ты себе можешь такое представить?
- Ну, имечко как имечко.
- Да, черт с ним, с именем! Фамилия!
- И что не так с фамилией?
- Ты знаешь, что такое «прик»?
- Не знаю.
- Это ***!
- На каком это языке?
- На английском, неуч! Или ты в школе немецкий изучал?
- Извини, правда, не знал.
- Знаешь такое слово «прикол»? Это с английского prickall. Здесь prick используется как глагол.Ну, типа, пихать, колоть, дразнить всех. ***м. Никогда не употребляй это слово в приличном обществе.
- Я слово «***» и так стараюсь не употреблять в приличном обществе.
- Слово «прикол», тупица!
- Не, я понял, но зачем хамить-то?
- Меня только что прилюдно назвали ***вой Инной. И я не могу выцарапать глаза этому уроду, потому что у урода нет глаз, представляешь? Это железка, машина, автомат! Хотя бы попытайся представить, что я сейчас чувствую.
- Могу представить. Меня сейчас назвали…
- Господи, ну, хоть разочек в жизни подумай не о себе, а о других! Прямо как баба, ну, честное слово. Ужасно тебе это имя подходит! Оставайся играть с мальчиками, милая Танечка, а мне тут делать совершенно нечего.

Инна решительно двинулась к выходу, но едва ее нога пересекла линию порога, как сверкнул электрический разряд, и девушку отбросило назад. Славик Софронов поймал её обмякшее тело и не дал удариться затылком об пол. Инна была жива и в сознании, но дышала тяжело и не могла говорить.

- Простите, не успел вас предупредить, - сказал Михаил Стогов, - но всё произошло так быстро… С Инной все в порядке, минут через пять она вернется к нам. С того момента, как машина дала всем имена, Игра началась, и никто не может покинуть Полигон или даже просто отойти от строгой последовательности действий. Сейчас нам всем нужно будет посмотреть запись выступления ректора.
- Какого, к чертовой матери, ректора? – рявкнула Таня.
- Ректора Ленинградского Педагогического Института, студентами которого являются трое из вас: Инна Прик, Таня Булычева и ты, Жуков. Еще недавно с вами вместе училась Юля Сафронова, но, к сожалению, она уже покинула наши ряды. Вчера, 31 августа, вы увлекательно, но с серьезным ущербом для здоровья отметили последний день каникул.

***
- Давай-ка, Мишенька, я тебе сейчас опишу внешность девушки, а ты скажешь, на кого она похожа. Миленькая, белокурая, длинноногая, у нее стройная фигура и голубые глаза. Точнее не скажу, видела ее всего один раз.
- Инна Прик, это всё точно про неё.
- Уверен, что Инна?
- Ну, наверняка и другие подобные существуют, - Жуков даже специально глянул на Инну, чтобы свериться с описанием, - но здесь она такая одна.
- Ага, запомнили. И еще, - голос Марьи Сидоровны стал совсем печальным, - ты помнишь день, когда убили Юлю Сафронову?
- Её убили?

***
- Скажите, как Вас там, Михаил, - спросила Таня Булычева, когда немного пришла в себя, - если я сейчас попробую выйти из помещения, меня тоже шандарахнет током?
- Обязательно, - подтвердил Михаил Стогов.
- И любого другого?
- Даже меня или Геннадия Леонидовича. Раз мы игроки – правила едины для всех. Кстати, Геннадий Леонидович – майор милиции, и следить за соблюдением правил – его обязанность.
- А что будет, если я сейчас проломлю Вам голову? Геннадий Леонидович меня арестует?
- Не знаю, - сказал Михаил, – меня еще ни разу не убивали по сценарию. Кстати, оцените иронию, по сюжету мы с Вами любовники, несмотря на разницу в возрасте и в положении: я – доцент кафедры русского языка, а Вы – студентка третьего курса.
Таня Булычева потеряла дар речи.

- А кто такой я? – подал голос Славик Софронов.
- Вы – брат бывшей студентки 3-го курса Юли Софроновой. В методичке написано «малолетний», будем считать – младший.
- Младший брат студентки третьего курса? Серьезно?
- Ой, я тебя умоляю, - сказала Инна. – Для мужчины молодость – совсем не порок.
- Ты уже в норме? – Славик присел рядом с ней.
- Немного болит грудь, терпимо. Но спасибо, что поинтересовался. И что поймал меня, конечно.
- Ну, а я? – спросил Валерий Кротов с хвостиком на голове.
- Вы – лучший друг Славика.
- И всё?
- Тебе этого мало? – удивился Славик. – Мы ж с тобой такие кореша, каких в мире уже не бывает. Клялись в дружбе на крови над тушей совместно добытого кабана.
- За этим кабаном всё стадо шло, - ответил Валера. – Если бы я их обманом не увел в болото, они бы из нас бефстроганов сделали.
- О том и речь, - подтвердил Славик.

– Уважаемые игроки, - отвлек их внимание Михаил Стогов. – У нас еще будет время наговориться, давайте, перейдем к намеченному пункту программы.
- Какому? – спросил Жуков.
- Выступление ректора, конечно.
- Тьфу, - сплюнул Валерий. – И так всю жизнь снится время от времени школа, будто снова надо идти учиться, а я ничего не знаю.
- Учиться следует всю жизнь! – торжественно произнес Михаил Стогов и нажал кнопку возле небольшого телеэкрана. – Подойдите поближе, чтобы ничего не пропустить.

В центре экрана загорелась точка, потом она раскинула лучи в стороны и с томительным сосущим звуком разъехалась вверх и вниз. Зазвучала слегка искаженная записью торжественная музыка, и на экране возникла эмблема: в круге знакомый силуэт Гром-камня, природой созданного постамента для памятника императору Петру Алексеевичу, но вместо конной статуи над постаментом поднималась стилизованная голова симпатичного бобра, глубоко вонзившего зубы в камень. По периметру шли буквы: Ленинградский Государственный Педагогический Институт имени М. М. Зощенко. Музыка стихла, оператор чуть повернул трансфокатор, и стало видно, что эмблема изображена на заднике сцены, а на переднем плане помещается трибуна с микрофоном, и на этой трибуне нарисован очень похожий логотип, только вместо бобра на камне сидела птица навроде дятла, а надпись гласила: «ЛГПИиЗ» – сверху, «Филологический факультет» – снизу. Несколько секунд ожидания, камера дернулась, как будто оператор намеревался показать что-нибудь поинтереснее, но услышал шаги докладчика и передумал. Шаги стали громче, и на трибуну взошел довольно молодой для ректора человек с приветливым лицом и татуировкой на правом виске.

- Дорогие мои студенты! – сказал он. – И не только студенты. Хочу заверить вас, что экстраординарное мероприятие, участниками которого вы все стали, было назначено после долгих споров и сомнений, когда администрации, преподавательскому составу и высшему руководству стало окончательно ясно – другого пути решения проблемы с приемлемым уровнем репутационных потерь просто нет.

Он сделал паузу и рассмеялся:
- Что, поверили? Не было такого, мои хорошие. Никто не обсуждал и не спорил. Когда я узнал, что на территории филологического факультета моего института действует сеть наркоторговцев, то просто передал все найденные службой охраны материалы в милицию. Я не боюсь выносить сор из избы, если это касается безопасности. Но к моменту прибытия на факультет следователя я получил два неприятных сигнала. Во-первых, выделенный для расследования майор Папкин ранее был замешан в коррупционном скандале. Обвинения с него сняли столь неожиданно и резко, что это походило на еще большую коррумпированность, и в гораздо более высоких эшелонах. А, во-вторых, поступили сведения, что грязными делами на факультете занимались не только студенты, их друзья и родственники, но и кое-кто из преподавателей.

Молодой человек ехидно посмотрел на Михаила Стогова, и Жуков подумал, что никакая это не запись, а трансляция, и ректор видит их через объектив замаскированной камеры. Тогда ректор перевел взгляд на Жукова и еле заметно покачал головой. То ли возразил на его догадку, то ли попросил не выдавать.

- Дальше – вопрос техники. Усыпляющий газ в аудиторию, дротики с транквилизаторами, незаметно подлитые в пиво прозрачные капельки – и вот вы на Полигоне. Приветствуем участников соревнования! – и он глумливо захлопал в ладоши.
Майор Папкин тем временем принялся вытаскивать из портфеля и раскладывать на панели управления одинаковые серые пакеты, а ректор продолжал:
- Тем из вас, кто является студентами, наверняка знаком из курса истории принцип «Божьего суда», игравший важнейшую роль в юриспруденции раннего Средневековья. Для остальных, а также для нерадивых студентов, напомню: когда суд не мог принять решение о вине или невиновности, подсудимый имел право представить в качестве решающего аргумента собственную жизнь. Поединок с представителем обвинения или со специально приглашенным бойцом, опасное испытание, иногда даже просто жребий. Победил – и твоя репутация чиста. Проиграл – и тебя похоронят, как преступника. Красиво же! Ну, правда? Ведь красиво?

Молодой человек с татуировкой сделал паузу, чтобы все могли высказать своё мнение об этой юридической практике.

- Сейчас, к сожалению, не Средневековье, и биться до смерти вам никто не даст. Но справедливость должна восторжествовать. Мне доподлинно известно, что двое из вас ни в чем не виновны. Или же только один. Но кто именно? Сейчас вы сами всё решите.
Михаил Стогов нажал клавишу, и изображение замерло, лишь мелкая рябь пробегала широкой полосой внизу экрана.

Геннадий Папкин вынул из пакета серебристый сверток и развернул в руках нечто вроде спортивного комбинезона из немнущейся ткани.
- Уважаемые игроки, представляю вам игровое оборудования. В руках майора – специальная одежда, которую нужно будет надеть каждому. Размеры подобраны для всех, кроме того, это не простая ткань – автоматическая подгонка по фигуре произойдет, как только вы наденете комбинезон. Поэтому можно надевать и на обычную одежду, и на нижнее бельё – как вам удобнее.
- А можно не надевать? – спросила Инна Прик. – Это уже вообще ни в какие ворота не лезет!
- Специально для Вас, - вежливо сказал Михаил Стогов, - хочу отметить, что скрытые генераторы электрических зарядов расположены не только возле дверного проёма, но и по всему Полигону. Например, в этом помещении их не менее трех. Точные места установки неизвестны даже мне.
- А кто ими управляет? – спросил Жуков.
- Машина, - пожал плечами Михаил. – Мы можем продолжать инструктаж?

Возражений не последовало. Михаил кивнул Геннадию, тот снял китель и принялся натягивать комбинезон прямо поверх брюк и рубашки. Ткань легла на одежду неряшливо, но едва майор застегнул молнию на груди, как воротник засветился белым, комбинезон зашевелился, натянулся, волна пробежала по фигуре Геннадия, и в следующий момент он оказался равномерно и плотно обтянут серебристой тканью, как космонавт скафандром. Геннадий Папкин сделал несколько шагов, повернулся, поднял и опустил руки.

- Видите, - сказал Михаил Стогов, - комбинезон совершенно не стесняет движений. До тех пор, пока…
В его руке появился небольшой пистолет, на конце ствола мигнула лампочка и раздался звук, которым часто в фантастических фильмах изображают выстрел из боевого лазера. Геннадий Папкин замер в нелепой позе – перед выстрелом он тянулся к панели, на которой лежал такой же пистолетик. На его груди возник красный круг диаметром со спичечный коробок и немедленно стал увеличиваться, расползаясь по всему телу, внутри круга появился незакрашенный кружок, стал расти вместе с красным, потом на его фоне выросли и также разбежались во все стороны окружности оранжевого цвета, желтого, зеленого, голубого…

- Игрок, в которого попали из игрового оружия, фиксируется силовым комбинезоном и не может шевелиться. Вшитые в ткань световоды показывают анимацию – все цвета спектра по очереди. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан – помните? После фиолетового цвета блокировка движений снимается, но стрелять этот игрок уже не может, ему следует идти на первый этаж в вестибюль Полигона и ждать окончания игры.

После прохождения фиолетовой волны майор чуть не потерял равновесие, так внезапно комбинезон его отпустил. Он подхватил пистолет, к которому тянулся перед выстрелом Михаила, нажал на спуск – и ничего не произошло, лампочка не загорелась, звук «пиу» не прозвучал.

- Это механика, а сейчас обсудим правила. По жребию будет выбран Охотник. Остальные могут спрятаться или устроить засаду, где им заблагорассудится. Допускаются любые военные хитрости, любые альянсы, но нельзя причинять друг другу физический вред, единственное допустимое оружие – игровой пистолет. Огневой запас – 7 выстрелов. Тот, кто израсходовал боезапас, может вернуться сюда, в комнату управления, и пополнить обойму еще на 7 выстрелов, - Михаил вытянул из стены кабель с причудливым разъемом и показал, куда на пистолете следует его подключать. – Но, имейте в виду, такое действие крайне опасно для игрока, Охотнику ничего не стоит отстреливать безоружных игроков на подходе к комнате.

Безоружные (пока еще) игроки глядели на Михаила Стогова довольно безрадостно.

- Цель Охотника – подстрелить каждого из игроков. Цель игроков – не дать себя подстрелить. Подстреленный игрок выбывает из игры, то же самое происходит с подстреленным Охотником, но в этом случае Охотником становится тот игрок, который его выбил. У Охотника воротник светится сиреневым, у остальных игроков – белым. Засчитываются только попадания в торс. Время Игры – один час. По опыту предыдущих игр, времени более чем достаточно. Игра завершается, когда Охотник выбивает последнего игрока. Тогда эти двое – победители. А вот если последний игрок выбивает Охотника – победителем становится этот самый игрок, а Охотник присоединяется к проигравшим. Вот так несправедлива жизнь!

Михаил Стогов щелкнул клавишей и снял изображение с паузы.
- Вы всё поняли? – спросил так называемый ректор. – Теперь поговорим об участи проигравших. Проигравшие студенты будут отчислены без права восстановления. Я крайне сомневаюсь, что какой-то другой вуз примет этих студентов к себе. Нет, уважаемые, больше никакого высшего образования!
Он улыбнулся, и неожиданно напомнил Жукову бобра с эмблемы института.
- Проигравший преподаватель будет уволен, и сфера образования также будет закрыта для него навсегда. Материалы о молодых людях, не являющихся нашими студентами, будут переданы в правоохранительные органы, и это очень убедительные материалы. Ну, а проигравший представитель правоохранительных органов прямо отсюда уедет в наручниках в другое помещение без окон и с запертыми на ключ дверями. Победители же будут полностью и безоговорочно оправданы! А сейчас игровая машина выберет первого Охотника, вам выдадут оружие и экипировку – и да начнется Игра!
Ректор снова захлопал в ладоши, Михаил Стогов присоединился к этим аплодисментам. На сцене опустился тяжелый занавес, экран потемнел, и на нём стали возникать имена:

Михаил… Славик… Инна… Жуков… Валерий… Инна… Юля… Валерий… Михаил… Жуков… Славик… Инна…

Всё быстрее и быстрее, не успевало пропасть предыдущее имя, как выскакивало следующее. Имена слились в одну дрожащую последовательность букв, ни одна из которых не оставалась неизменной ни на мгновение. Наконец, экран ярко вспыхнул белым и тут же погас, а посередине неподвижно застыло:

ЖУКОВ

***
- Я, бабуля, сразу понял, какой тактики мне следует придерживаться, чтобы выйти победителем.
- Не сомневаюсь, Мишенька, в вопросах стрельбы по людям тебе нет равных. Не хочу ни в коей мере тебя опорочить, это – столь же уважаемая профессия, как врач или учитель. Даже более того, задача вооруженного человека – исправлять ошибки, допущенные врачами, учителями, и кто там еще работает с людьми. Иногда такие ужасные ошибки совершали целые общественные системы и даже народы, и твой героический дед тоже их исправлял. Но, скажи, неужели все безропотно согласились с этими дикими правилами?
- Покочевряжились немного, но больно им не понравились скрытые электрические погонялки. Переоделись как миленькие. Таня не хотела отворачиваться, когда переодевалась Инна, мол, раз она тоже женщина – может и посмотреть. Но Славик заехал Тане пистолетом в лоб. Пистолетики на вид игрушечные, из коричневого пластика, но внутри, похоже, утяжелители, на вес – как настоящие. Михаил сказал, что, если бы Славик на тот момент уже надел костюмчик – не миновать ему молнии с небес, и чтобы больше он так не делал. А потом они разбежались по зданию и попрятались. Я остался с машиной, она досчитала до пятидесяти и разблокировала дверь.
- Тебе не страшно было начинать?
- Я же говорю – сразу всё продумал. Самым опасным для меня был майор: кроме того, что он мент, по выправке было видно – бывший военный, вполне мог участвовать в боевых действиях и знал, с какой стороны браться за пушку. Поэтому валить его следовало в первую очередь.
- Но ты же не мог знать наверняка, где его искать?
- Вот именно, что знал. Я запомнил, что, когда майор Папкин заявился еще в качестве техника, звук его шагов раздался довольно близко от нас, но еще за поворотом коридора. Дверь комнаты выдачи литературы видна от дверей комнаты управления, а до лифта еще пилить и пилить. Значит, майор вышел из читального зала. Скорее всего, туда он и скрылся.
- Почему ты так подумал?
- Военные мыслят стандартно. Их задача – охранять назначенный опорный пункт или наступать по установленному сектору. Моя задача усложнялась тем, что я не видел помещение при первичном осмотре. Значит, нужен выигрыш в скорости. Я вломился в читальный зал, как пушечное ядро, и заметался по нему, как летучая мышь, преследующая ночного мотылька, сбивая прицел врагу и заставляя его тратить патроны понапрасну. Я догадался, что он прячется на галерее среди книжных шкафов еще до того, как заметил вспышки выстрелов. Этот только кажется, что сверху стрелять удобнее. Я выманил его к краю балюстрады и закончил дело одним выстрелом.
- Но это был только первый враг!
- Да, теперь следовало разобраться с Михаилом Стоговым. Он не производил впечатление хорошего бойца, но мог знать о самом Полигоне что-то, дающее ему преимущество. Я слышал, как он спускался по лестнице после того, как вышел из комнаты управления. Предположил, что старый хрен спрячется в вестибюле, чтобы дождаться, пока Охотник и прочие игроки друг друга перебьют, и стать одним из двух выживших без единого выстрела, а потом предательски пальнуть из-за угла. Снова угадал! Этот паршивец сидел в шкафу в классе, где мы все проснулись. Пристрелил я его с искренним удовольствием.
- Мишенька, ты, конечно, молодец, но называть своего преподавателя «старый хрен» - довольно некультурно.
- Плевать, всё равно его теперь уволят. После этого я взялся за жилое крыло. В первой камере было пусто, в столовой тоже…
- Там была еще столовая?
- Да, «комната приема пищи», как написано на двери. Внутри столики и прилавок с рельсами и лотками для разных блюд, как в столовой самообслуживания. Спрятаться человеку там абсолютно негде.
- А почему ты говоришь – «камера», а не комната, например?
- Да потому что это настоящие камеры. Даже окошки в дверях зарешеченные. Благодаря такому окошку, кстати, я и заметил, что под кроватью во второй камере кто-то прятался, маскируясь матрасом. Из такого положения стрелять можно было только по ногам, и это попадание не засчитывалось, поэтому я просто зашел, застрелил Инну Прик и пошел дальше. В третьей камере никого не было. Дальше всё было сложнее: я очень тихо поднялся по железной лестнице и сумел выползти на балкон ротонды так, что меня никто не заметил. А Славик с Валерой очень ловко обосновались внизу, контролируя оба входа и перекрывая сектора обстрела. Пришлось немножко полежать, подслушивая их разговоры, пока Валера не отошел покурить. Курение убивает, это точно. И тебя, и твоего друга.
- И ты бы бросал, Мишенька. Лучше уж водка, чем этот вонючий дым. Но ты не заметил некоторую странность, когда оказался в ротонде?
- Какую именно?
- Очень, очень тревожную. Но, пока продолжай.
- Да что ты всё интригуешь, бабуля! Ну, хорошо. В общем, все враги умерли, осталась одна Таня, и где эта Таня пряталась, я совершенно не представлял. Следовало соблюдать повышенную бдительность. Я спустился на дно ротонды, там была дверь в подвал. В курилке никого не нашел, лифт стоял внизу, но подниматься на открытой платформе было самоубийственно, и я решил вернуться через жилое крыло. Вышел обратно в ротонду, там Славик помогал подняться Валере, у которого сглючил комбез и не до конца разблокировал мышцы левой ноги. Предложил им помощь, но оба посмотрели на меня, как на североамериканского шпиона. Ну, как угодно. Тут я заметил, что с противоположной стороны есть еще одна дверь, прямо в тупике. Осторожно подошел к ней, резко дернул за ручку – и оттуда на меня упала Таня Булычева. Да, ладно, какая к черту Таня Булычева, упал Олег, он большой и тяжелый, и мы упали оба. Комбинезон его был красным от крови, и был он совершенно мертв.
- Как его убили?
- Горло перерезали. Тут же подбежал Славик, подполз Валера. Проверили втроем – точно, труп, никаких сомнений. Решили сделать так: Валера, раз все равно идти не может, останется караулить покойника, а мы со Славиком пойдем за остальными. Теперь уже можно было подниматься на лифте, не боясь выстрела из игрушечного пистолетика, а от холодного оружия хорошо защищает расстояние. И мы поехали на лифте.
- Славик что-нибудь сказал? Он знал, что за той дверью прячется Олег, живой или мертвый?
- Ни хрена он не знал. Ну, так говорил, по крайней мере. Ребятки в вестибюле ожидали встретить победителей, а встретили нас двоих, вымазанных в крови. Всей толпой рванули в ротонду. И, знаешь, что мы там нашли?
- Что, Мишенька?
- Ничего! Вернее, никого. Ни Валеры, ни Олега. Только лужу крови и грязный комбез, черт знает, чей. Инне Прик стало плохо, её тошнило и била дрожь, Стогов тоже трясся и ничего не мог сказать. Мы со Славиком зажали в угол майора и стали требовать милицию. Он что-то мямлил, мол, связь с внешним миром заблокирована до официального окончания игры. Тут Михаил Стогов взял себя в руки и сказал, что одно редко применяющееся правило разрешает Охотнику в спорных случаях совершить один звонок, но адресата звонка выбирает игровая машина. Мы вернулись в комнату управления, и машина соединила меня с тобой. Доклад окончен. Бабуля, что мне делать?

***
В трубке долго стояла тишина, стихло даже тяжелое дыхание старого человека. Жуков успел сильно испугаться, он подумал, что связь оборвалась, и это был действительно их последний разговор. Страх перекрыл всё: пустую память, ужас и абсурд Полигона, смерть, кровь, безвыходность ситуации. Жуков перестал чувствовать ноги и не понимал, то ли он падает, то ли, наоборот, взмывает к потолку. Вернувшийся голос Марьи Сидоровны удержал его, дал якорь и опору:
- Мишенька, я вижу здесь две проблемы. Одна касается тебя, и меня тоже. Другая – несчастного Олега. Я понимаю, что ты, как сыщик, хочешь немедленно расследовать классическое герметичное преступление и найти убийцу. Ты полагаешь, что, справившись с этой загадкой, сможешь решить и другую: где вы находитесь, что происходит и как отсюда выбраться. Но что, если эти загадки никак не связаны? Вернее, конечно, связаны, но слишком далеко и глубоко, за пределами твоих детективных возможностей.
- Бабуля, ты продолжаешь говорить шарадами. Почему ты думаешь именно так?
- Давай, не станем пытаться разобраться с этим делом одним кавалерийским наскоком. Будем брать по кусочку и находить там странности и противоречия. Начнем с надписи на доске в классе. Помнишь, что там было написано?
- Конечно. Пункт 1…
- Не надо повторять, я тебе верю. Не вспомнил, где встречался этот список раньше?
- Нет.
- В годы твоей юности издательство «Лазарев &Со» печатало много интересной экспериментальной литературы, ты их книги часто покупал и приносил мне почитать. Эти имена я помню из романа под названием «Разоблачение», автор - один ирландец, как его звали - из головы вылетело. Там было 10 имен, а не 7, и имя Айрин Блеквуд упоминалось три раза, а не два. И три процента…
- Точно! Десять человек – это три процента от всех погибших в Дублине за какой-то период. Чем-то они от всех остальных отличались…
- Это уже не столь важно, чем именно. Теперь временно вернемся к Олегу. Тебе не кажется, что он попал к вам вообще из другой истории?
- Я тоже сначала подумал, что он - какой-то подсадной игрок. Но остальные-то его знали. Не помнили, но знали. И меня знали, и я их знал. А этого – не знал.
- Вот, видишь, пересечение есть, а соответствия – нет. Я полагаю, он связан с тобой, но косвенно. И ты рано или поздно поймешь, как. Если успеешь.
- Могу и не успеть?
- Не хочу об этом думать. Теперь еще момент. Ты мне описал Инну Прик.
- Да, высокая блондинка с очень белыми волосами.
- Ты однажды приходил ко мне с Юлей Сафроновой. Когда она была еще жива. Писаная красавица. Волосы белые, глаза голубые, чуть раскосые, скулы высокие, ноги длинные, всё при ней. И взгляд такой, знаешь, недобрый, оценивающий. Лизоньке она очень не понравилась.
- Так это же Инна один в один! Близнецы, что ли? Или зомби? Я уже ничему не удивлюсь. А что все-таки случилось с Юлей?
- И это тоже уже неважно, дело прошлое. И, наконец, самое главное. Когда ты описывал свой бой со Славиком и Валерой, я окончательно поняла, в чем тут дело. Догадаешься сам?
- Бабуля, что у тебя за привычка тянуть кота за хвост! Что там случилось?
- Вспомни, как ты попал на балкон в ротонде.
- Там лестница была железная, длинная такая. Очень трудно было по ней идти, не грохоча на всё здание.
- А откуда начиналась эта лестница?
- От жилого крыла, маленькая дверь и ступеньки вверх.
- Ага, ступеньки вверх. А теперь вспомни, как Мастер Игры показывал вам Полигон перед игрой. Вы шли по библиотечному крылу, спустились на лифте в подвал, там покурили, и что потом?
- Поднялись по лестнице на балкон… Погоди, но на балкон же была только одна лестница, из подвала! И потом мы поднялись еще выше, по винтовой, и оказались на втором этаже, где сразу попали в жилое крыло. Не было никакого третьего этажа! И в подвал я потом зашел прямо из ротонды, так тоже не могло быть!
- Конечно, не могло.
- Так что же это за ерунда, бабуля?
- Это не ерунда, Мишенька. Вернее, ерунда, но довольно специфическая. Это сон.
- Я сплю?
- Спишь. Но это очень-очень глубокий сон. Надо очень много раз засыпать во сне, а потом снова засыпать в новом сне, и так далее, чтобы погрузиться так глубоко, где мы можем с тобой поговорить хотя бы по телефону.
- Тогда объясни, что здесь делаешь ты?
- Я, Мишенька, в общем-то, почти уже умерла. Моё тело, лишенное разума, лежит в кровати в квартире на 9-ой линии. Ну, а разум блуждает далеко-далеко, глубоко-глубоко, на самой границе между бытиём и небытиём, и ждет, когда связь с глупым усталым телом прервется окончательно. Вот, встретила тебя напоследок, и это такая радость… Но тебе нужно отсюда уходить. Если останешься, они тебя совсем заморочат.
- А как отсюда проснуться?
- Вообще-то классическая техника выхода из сновидения – закручивание вокруг своей оси. Правда, специалисты никак не могут прийти к единому мнению: по часовой стрелке закручиваться или против. Но и это тебе не поможет: как только начнешь крутится в одну сторону, коридор сразу повернет в другую. Сам видишь, геометрия тут творит, что ей заблагорассудится. Нужен волшебный помощник.
- Где же я его возьму?
- Он тут есть, его не может не быть. Духи сна чтят древний договор и никогда не затворяют двери полностью. Я уверена, что тебе нужно попасть в зал выдачи литературы и найти там библиотекаря. Это единственное помещение, где ты еще не был.
- Бородатый хрен говорил, что нужно знать, какую книгу попросить, иначе и ходить туда нельзя.
- Тебе известно, что это за книга. Ты уже многое вспомнил, теперь нужно нашарить самое важное. Иди, Мишенька, плюнь на всех этих игроков, мастеров, техников и ректоров, кем бы они ни были на самом деле. Считай, что их нет. Сделай так, чтобы это они за тобой гнались, а не ты за ними.
- А что с тобой, бабуля? Я увижу тебя?
- Увидишь что? Моё мертвое тело? Ты его уже видел, ничего интересного. Что бы ни случилось, мы с тобой всегда будем вместе. Иди к библиотекарю, не медли.

И в трубке раздались короткие гудки. Жуков положил трубку и огляделся. Никого. Осторожно вышел в коридор – и там никого. Ноги сами понесли его к двери зала выдачи литературы.

***
Зал выдачи литературы выглядел именно так, как Жуков себе представлял: куча книжных шкафов и еще больше каталожных ящиков. Посередине – стол, накрытый зеленым сукном, а за столом девушка в оранжевом свитере и с двумя рыжими хвостиками.
- Привет, Жуков, - сказала она, - давно не виделись. Что бы ты хотел почитать?
- Мне нужна книга Аси Верещагиной «Последнее дело Жукова», конец 10-й главы.
- Приятно встретить поклонника настоящего таланта, - засмеялась девушка. – Еще приятнее видеть человека, четко знающего, что ему нужно. Да, десятая глава уже закончена, ты можешь с ней ознакомиться, но дальше – никаких подсказок. Кстати, у тебя есть библиотечный абонемент?
Жуков помотал головой.
- Тогда придется оплатить разовое посещение.

Жуков порылся в карманах и выложил на стол три предмета: аптечный пузырек с ваткой внутри, октябрятскую звездочку из непонятного материала и черный гитарный медиатор.
- Вот всё, что есть. Ну, еще одежда.
Девушка взяла двумя пальцами пузырек и бросила его в мусорную корзину.
- Это тебе больше не понадобится. Ключ оставь, еще пригодится разок. А вот медиатор я возьму на память о твоем неизвестном друге.
Она положила перед Жуковым довольно толстый том.
- Твой заказ.

Жуков взял книгу в руки, и у него зарябило в глазах. Название и имя автора он прочел без труда, а вот с иллюстрацией на обложке творилось что-то странное. Он, вроде бы, узнал перспективу 9-ой и 8-ой линий Васильевского острова, но дома появлялись, исчезали, меняли цвет. По пустынной улице навстречу ему шел то какой-то красноармеец в шинели с винтовкой, то студент в фуражке образца позапрошлого века. Потом на заднем плане мелькнул огромный волк, каких не бывает в природе, но сразу же исчез, а его желтые глаза загорелись в небе над заполненной толпой Московской площадью. Жуков тряхнул головой, раскрыл книгу – и ни смог прочитать ни строчки. Глаз цеплялся за знакомое слово, но соседнее сразу менялось, а когда он возвращался к уже прочитанному слову – оно было уже другим. Жуков поднял взгляд на библиотекаря:
- Я не могу это прочитать!
- Разве ты не знаешь, как читают такие книги? – удивилась она. – Закрой глаза, читай с закрытыми.
Жуков тряхнул головой, но решил не спорить. Крепко зажмурился и представил раскрытую книгу. Книга немедленно возникла перед его внутренним взором. Жуков с удивлением прочёл:

Жуков выбежал из зала выдачи литературы и помчался по коридору. Лифт, как и прошлый раз, стоял на этаже. В подвале никто ему не встретился, железная лестница загрохотала под его ногами. В ротонде он услышал далекие удары о металл и знакомые проклятия. Тут же бросился к электрощиту и повернул рубильник. Решетка в потолке с отвратительным скрежетом отодвинулась и, подобно осеннему кленовому листу, спланировал к Жукову Семен.
- Ничего себе ты тут запрятался, - сказал он. – Не желаешь освежиться?
И протянул ему фляжку.
Жуков к собственному удивлению помотал головой.
- Сначала надо выбраться отсюда. Поищи Волчицына, он должен быть где-то здесь, а потом догоняйте. Мне еще нужно подготовиться.
И повернул другой рубильник. Теперь откинулся люк со звездой в подиуме на первом этаже, и под ним открылась узкая винтовая лестница. Лестница закручивалась против часовой стрелки, и Жуков вздохнул с облегчением.
- До скорой встречи! – крикнул он Семену и начал быстро спускаться.
На четвертой ступеньке нога соскользнула, Жуков нелепо и больно ударился копчиком и покатился вниз. Голова закружилась, скорость спуска быстро стала невыносимой, и Жуков, наконец, проснулся.

***
Жуков проснулся на диване в своей комнате и чуть не упал на пол. Испуганный кот, спавший на ковре рядом с диваном, молнией рванул в коридор и куда-то спрятался. И звонил проклятый телефон.
- Алё, - хрипло сказал Жуков. Он не нашел очков, но и смотреть пока было особо не на что.
- Добрый день, - сказал в трубке Сергей. – Интересуюсь, удачно ли проходит Ваше путешествие. Впереди последний этап, мне хотелось бы убедиться, что всё в порядке и, главное, что Вы не передумали.
- Серега, - сказал Жуков, – мы не закончили один важный разговор. Насчет примечания к договору.
- Да-да, - ответил Сергей, - мы можем продолжить прямо сейчас. Вы определились?

- Я хотел, чтобы в повествовании появился новый герой. Не совсем новый, один из тех, кто уже мелькал раньше, но куда-то пропал. Я думал о том, чтобы вытащить из небытия сбежавшего отца Неждана. Может, он сказал бы, откуда взял эту чертову шкуру. Наверняка там еще есть. Но не успел я оформить заявку, как этот тип стал попадаться повсюду, причем всё время в каком-то странном виде. Как это вообще понимать?
- Всё так и работает, - заверил его Сергей. – Персонаж возникает сразу во всех ветвях и слоях, где он в принципе возможен, и во всех подходящих ему временах. Но заявку сделать все равно нужно, иначе нарушится принцип причинности, и персонаж исчезнет совсем, и из повествования, и из памяти, как Вашей, так и остальных персонажей. Это может привести к тому, что список выморочных миров пополнится еще несколькими.
- Тогда пусть остается, - вздохнул Жуков. – Не знаю уж теперь, какая с него польза, но пусть уж так, чем никак.
- Зафиксировано, - торжественно произнес Сергей.

- Теперь сюжетная линия. Тут всё очень грустно. Я все чаще думаю, что в этом деле отсутствует цель, а в путешествии – смысл. Меня все время обманывают, отвлекают, недоговаривают. Ведут, как актер ведет собачку на поводке по театральной сцене. Кругом сотни зрителей, которые аплодируют и кричат «браво», но я их не вижу – рампа слепит глаза. Я только лаю по команде и подаю лапу, иногда даже прыгаю через горящий обруч. А об окончании пьесы узнаю только когда остаюсь один в тишине и полной темноте. Я хочу, чтобы у всего этого была осмысленная цель. Даже не нужно мне ее называть – просто скажите, что эта цель есть.
- Будьте уверены, дорогой мой Жуков, - ответил Сергей. – Цель есть. Мы с Асей гарантируем Вам.
- И еще, я хочу открытый финал.
- Это будет уже третье желание, не предусмотренное контрактом.
- Я знаю. Но неужели нельзя оформить дополнительное соглашение? Мне кажется, я могу претендовать на такой маленький бонус.
- Маленький? – засмеялся Сергей. – Открытый финал – довольно дорогая штука, его нужно заработать. Вы пока еще не заработали, но шансы есть. Впереди последний переход и последняя битва. Постарайтесь, пожалуйста, чтобы мы не пожалели о своём выборе.
- Каком выборе?
- О выборе Вас на роль Жукова. Если все сделаете правильно – будет и открытый финал. Но чур потом не жаловаться!
- Ну, теперь как будто всё, - сказал Жуков. – Пойду дальше. Покеда.
- Не забудьте про оружие, - напомнил болотник и повесил трубку.

Жуков вернулся в комнату и сразу нашел контейнер с контактными линзами на столе, Вернув себе зрение, он кинул на диван покрывало и разложил на нем свой арсенал. Ленинский карабин с тремя патронами, браунинг – с одним. Перешерстил все карманы и нашел патрон, подаренный Неизвестным Солдатом, расковырял закрутку – на покрывало высыпались 15 радужных картечин.
- Знать, судьба такая, - сказал Жуков неизвестно кому и вынул из кармашка на чехле от карабина три контейнера для картечи. Каждая пластиковая пулька раскрывалась, как книжка, а внутри нее имелись пять шарообразных углублений. Висмутовые шарики легли в эти углубления, как влитые. Жуков вытащил из патронов пули пассатижами и вставил вместо них снаряженные контейнеры, загнал три получившихся патрона обратно в магазин. Глянул в сейф, но не нашел там ни трофейного Скорпиона, ни патронов 7,65х17. Значит, не то место, или не то время. Подумал, покачал в руке браунинг, и все-таки сунул его в карман. Насыпал в миску корма для невидимого кота, надел куртку, закинул на плечо карабин и отпер дверь. За дверью была темнота и отвратительный далекий скрежет хитина о хитин.

На улице царили странные сумерки, то ли вечер, то ли раннее утро, и сгущался туман. На выходе из арки его догнал Волчицын. Жуков погладил волка по голове и спросил:
- Это ведь ты сожрал труп Олега? Горазды вы, хищники, до всякой падали.
Волчицын хмыкнул и ответил:
- Жуков, есть три вопроса, которых джентльмен в разговоре с другим джентльменом никогда не должен касаться: на что он живет, с кем спит, и зачем у него лопата в багажнике. Если он, конечно, настоящий джентльмен.
Из облака тумана вынырнул Семен, сделал приветственный круг над их головами, и вся троица двинулась по направлению к Московской площади.
;
Глава 11. Красная Горка

Надо мною небо хмурится
Майский жук улетел
Я сломал сачок свой голубой
И пошел домой

Детская песенка


Пространство навалилось на плечи Жукову и вытолкнуло его вместе с Волчицыным и Семеном в пасмурный апрельский день. О том, что день апрельский, Жуков узнал, подойдя к киоску Союзпечати и прочтя дату в верхнем левом углу сегодняшней газеты (когда он уточнил у продавщицы, точно ли она сегодняшняя, женщина почти обиделась). Сегодня было 22 апреля 1970 года. Красные полотнища развевались на высоких флагштоках. Красный флаг над зданием Министерства Обороны трепал холодный весенний ветер. Дрожащая красная мантия скрывала контуры фигуры Владимира Ильича на высоком постаменте. Сегодня торжественное открытие памятника. Вот-вот начнется.

Зима еще не отпустила этот мир. Недавно прошел снег, подмораживало. Дворников не пустили за оцепление, и площадь была в снегу: белые дорожки меж заново сформированных газонов, белые обледенелые ступени вокруг монумента. Жукову тоже нужно было туда, мимо небольшой толпы размазывающих снег по гранитным плитам проверенных представителей народа, мимо автобусов и лимузинов с маленькими и большими партийными начальниками – к огромному бронзовому Ильичу, еще скрытому от взглядов профанов. Но как пробраться сквозь строй военнослужащих в зимних шапках, вооруженных автоматами с примкнутыми штыками, он не знал. И Волчицын тоже.

К ним уже бежала небольшая фигура милиционера в такой же, как у солдат в оцеплении, ушанке, но с кокардой МВД.
- Старший лейтенант Крапивкин, - негромко представился он прямо в ухо Жукову. – Товарищ, никак нельзя, Вы же видите! Сегодня погуляйте с собачкой в другом месте. И почему она у Вас не на поводке? Это же неразумное животное. Вот сейчас ей стукнет в голову побежать на площадь. Вы её не догоните – оцепление не пропустит. А собака побежит дальше и сорвет мероприятие. А не сорвет – так нагадит прямо перед телекамерами. Ну, куда это годится?

Волчицын прижался теплым боком к Жукову и сказал:
- Передай этому щенку, что нагажу я ему прямо в шапку. А сначала горло перегрызу.
- Не волнуйся, старший лейтенант. Это очень дисциплинированный пес, - сказал Жуков.
- Вы с ума сошли, - сказала женщина с коляской. – Это же волк! Мамочки! Я думала, у Вас американский хаски, подошла посмотреть. Держите его крепче, пожалуйста!
Она повернула коляску и стала поспешно удаляться, то и дело оглядываясь.

Старший сержант Крапивкин вгляделся в серую морду Волчицына и нахмурился. Потом он наконец заметил карабин на плече Жукова, приободрился и произнес сакраментальное:
- Документы, товарищ!
"Хорошо, не гражданин", - подумал Жуков и полез во внутренний карман.
Милиционер вчитался в паспорт, с уважением изучил удостоверение частного детектива, пробежал наискосок разрешение на ношение оружия, подмигнул Жукову:
- На усиление прислали? Правильно. Военные недовольны этим монументом, якобы, будет мешать проведению парадов. А я видел Его без чехла, пока монтировали. Лучший в городе памятник Владимиру Ильичу! Еще гордиться станем, что Он стоит именно здесь.

И вдруг тон и взгляд старшего лейтенанта Крапивкина резко изменились:
- А это как понимать, гражданин... Жуков? - протянул он, перехватил документы левой рукой, а правую невзначай опустил так, чтобы пальцы касались кобуры. - Вы к нам изволили из будущего прибыть? Год рождения - 1974, а сейчас на дворе 1970. Еще не родились? Мама с папой в курсе? Удостоверение какое у Вас чудесное, действует аж до 2025 года. Очень, очень интересно! Может, и волчок у вас - не волчок, а оборотень?
Жуков тяжело вздохнул. Волчицын придвинулся к нему и сказал:
- Жуков, с этой херней пора заканчивать.
- Старший сержант, у тебя же дети есть? - спросил Жуков.
Вопрос застал милиционера врасплох.
- Жена беременна, - пробормотал он. - Осенью первенца ждем.
- Будет парень, - заверил его Жуков. - Вырастет - тоже милиционером станет. Таким бдительным, что я не могу. Но это потом. А пока маленький - будет в игрушки играть. Фуражку твою таскать. Юлу крутить. Знаешь юлу?
Крапивкин осторожно кивнул, не спуская глаз с Жукова.
- Вот юла - и есть волчок. А это - не волчок, а капитан милиции Михаил Волчицын. И не оборотень, а волколак. Под прикрытием. Понял?
Крапивкин снова кивнул. Перевел взгляд на Волчицына, и тот кивнул ему в ответ, подтверждая слова Жукова. Старший сержант вздрогнул всем телом, но ничего не сказал.
- Мы и вправду из будущего. Ну, из одного из вероятных. Выполняем преследование особо опасного преступника. Я - по договору, он - по долгу службы.
Милиционер, наконец, сумел разлепить губы:
- Я слышал, что оборотни служат в некоторых отдаленных отделениях, где не хватает людей. И выполняют приказы, каких больше никому отдавать нельзя. Но чтобы в звании капитана...
- У меня и боевые награды есть, - прорычал Волчицын, а Жуков перевел, добавив от себя: - и трофеи.
- Товарищ капитан, разрешите обратиться!
Волчицын кивнул.
- Какова истинная компетенция гражданского, выступающего в качестве Вашего переводчика?
Жуков ухмыльнулся:
- Старший лейтенант, можешь обращаться прямо ко мне. Я являюсь командиром опергруппы. На время действия контракта, разумеется.

Волк кисло покивал. Крапивкин переваривал информацию как-то уж очень долго, и Жуков решил переходить прямо к делу, пока не набежали другие гуляющие.
- Видал такую штуку?
И он протянул Крапивину раскрытую ладонь, на которой лежала звездочка с курчавым детским ликом на медальоне в центре. Тот осторожно взял ключ, провел пальцем по гранитному лучу, перевернул, вгляделся в старика на реверсе, зажмурил глаза и что-то неслышно пробормотал. Потом глянул на Жукова уже спокойнее.
- Значит, правду про Ильичей говорят...
- Кто говорит? - уточнил Жуков.
- Да все говорят. Только шепотом.
Жуков не стал уточнять, что именно говорят, и так было понятно.
- Нам нужно попасть к памятнику в момент открытия. Приложить эту звездочку к камню. Тогда монумент обретет настоящую силу.
Старший лейтенант покачал головой:
- Армейцы вас не пропустят.
- А если он, - Жуков мотнул головой в сторону Волчицына, - проскользнет?
Милиционер сделал шаг вперед и зашептал:
- Им боевые патроны выдали, сам видел. Пристрелят, как пить дать. Армия - это же особая раса. Им человеческий закон не писан... А тут еще прямо возле их резиденции.

- Мне тоже законы не писаны, - сказал Семен, который, как оказалось, давно уже висел на уличном фонаре и слышал весь разговор. – Я думаю, надо положить ключ повыше, возле самой статуи. Давай мне его, там уже «Интернационал» заиграли.
Жуков взял звездочку из пальцев старшего лейтенанта Крапивкина и подбросил вверх. Семен сорвался с фонаря, чудом не задев крылом уже немного съехавшую на сторону шапку старшего лейтенанта, свечкой взмыл в небо и распластался в воздухе над площадью, сжимая в когтях крохотную каменную звездочку. Крапивкин ошалелыми глазами провожал улетающий по странной траектории легендарный артефакт.

- Наша опергруппа состоит из трех существ. Третий находится под прикрытием до такой степени, что ты его просто не видишь. У него даже документов нет.

Крапивкин подумал, что документов волка он тоже не видел. Тем временем оркестр дотянул последние ноты, маленькая толпа на площади за ограждением тихонько вскрикнула и разразилась аплодисментами, красная ткань, еще мгновение назад устремленная в небо, потоками устремилась к подножию постамента, на котором застыл в летящей позе вечно молодой бронзовый Владимир Ильич.

«Сейчас мы прорастим твои корни», - подумал Жуков.

Семен спикировал с разворотом над целью, обмахнул Ленина крылышками со всех сторон и засунул ключ в крохотную щель между гранитной плитой и основанием статуи. Несколько секунд казалось, что не происходит ничего, но потом под ногами Ильича как будто заработала пара десятков крохотных невидимых сварщиков. Невозможно было смотреть на это пламя человеческим глазом. Ослепительные искры накрыли площадь огромным зонтиком, и всё, что было под зонтиком, исчезло.
Исчезли гранитные плиты, исчезла толпа, исчезли флаги на высоких белых флагштоках. Пропало оцепление, пропал оркестр, испарились автобусы и лимузины. Зацвели цветы на клумбах, зазеленела трава на газонах, встали скамейки на краю садовых дорожках. Потом пропал гравий с дорожек, песок быстро зарастал травой, по низким местам скапливалась вода, застаивалась, покрывалась ряской, зарастала мхом и уже другой травой, жесткой и неказистой. Чтобы пройти по такой местности, нужно было сначала построить специальную тропинку из коротких бревнышек, уложенных поверх нарезанного хвороста и лапника.

Жуков увидел Серегину гать, повернулся к потерявшему дар членораздельной речи Крапивину и сказал:
- Не ссы, считай, что это, типа, морок. Сейчас все вернется, как было, и никто ничего не заметит, кроме тебя. Живи тут, плодись, размножайся, только язык особо не распускай, понял?
Старший лейтенант затряс головой в нужном направлении.
- За нами не ходи. Нафиг тебе это не надо, поверь.
И Жуков с Волчицыным ступили на топкую тропу. Семен уже давно носился над болотом, как игривый птеродактиль в небе Пангеи.

***
- Мрачновато, - сказал Волчицын. - Что это за место?
- А то ты не знаешь, - ответил Жуков. - Тут живет ваш болотный водяной Сереженька. Болото смертных путей и мертвых миров. Каждый поворот - чья-то жизнь.
Волк с отвращением потряс головой:
- Вот оно какое...
- А как ты раньше перемещался из мира в мир?
- После того, как этот урод меня застрелил, я перестал отличать сон от смерти. То ли заснул, то ли умер. Открываю глаза - а мир уже другой. И я сам другой.
- Бери пример с Семена. Ты его, конечно, не видишь, но, поверь, наш упырь сейчас веселится, как щенок на пляже.
- Так на то он и упырь. Жуков, а мы не заблудимся?
- Где тут блуждать? Если не сходить с гати - ничего страшного с тобой не случится.

Волчицын огляделся. Работники садово-паркового хозяйства ровняли дорожки, подсыпали уже установленные бордюрчики вокруг газонов, прикапывали саженцы карликовой рябины и кизильника. "Это будет Южная роща", - подумал Волчицын и заметил, что его правая передняя лапа уже ступила в чавкнувший мох. Он резко скакнул обратно и спросил:
- Куда теперь?
Перед ними была развилка. Направо от основной дорожки уходила тропа поуже, притопленная в черной болотной воде. Волк подозрительно понюхал мокрое бревно и спросил:
- Надеюсь, нам туда не надо?
- У меня карты нет, - ответил Жуков. - Всё придется проверять самим.
Волчицын брезгливо отряхнул лапы:
- Не хочу показаться чистоплюем и неженкой. Лучше считай меня трусом, но место это гиблое. Даже хуже.

На относительно сухую кочку спланировал Семен, взбаламутив крыльями воду вокруг. Волчицын дернулся на всплеск, но никого, конечно, не увидел.
- Я бы не советовал вам туда ходить. Тропу затянуло, настоящая топь. Но дальше островок, на котором кое-что происходит. Желаете поглядеть? Я слетаю, а вы посмотрите в реальном времени.
- Волчицын, - сказал Жуков, - наш кровососущий соратник хочет поработать самолетом-разведчиком, а нам предлагает занять место у камер наблюдения.
- У твоего воображаемого друга есть режим дистанционного управления? - кисло спросил волк.
- Мы сможем управлять твоим полетом? - уточнил Жуков.
- Никто не может управлять моим полетом, - гордо ответил упырь.
- Даже Высшие Силы?
- Не надо поминать их всуе, плохая примета. Просто будете смотреть моими глазами и слушать моими ушами. С тем, чтобы долететь, а потом вернуться обратно, я уж как-нибудь сам справлюсь.
- Только наблюдение, - сообщил Жуков Волчицыну.
- Ну, ладно, - легко согласился тот. - Просто так сидеть я со скуки помру. Посмотрим мультики.

***
Жуков думал, что его зрительные рецепторы просто переключатся на сетчатку Семена, и он будет видеть то же самое, что он. Долгая жизнь в мире, откуда почти совсем ушла магия, приучила его к подобным технологичным, но не слишком удобным решениям. То, что он ощутил, шло вразрез с обыденным опытом.

Жуков с Волчицыным оказались внутри огромной и пустой головы нетопыря. Даже свободно вмещая в себя взрослого мужчину и крупного волка, эта голова оставалась маленькой, тесной и страшно неудобной. Внутри имелось всего четыре отверстия: два глаза, каждый размером с самолетный иллюминатор, и два ушных прохода внутренним диаметром как у печной трубы. Волчицыну достались левое ухо и левый глаз, Жукову - правые. Судя по всему, Семен был близорук, картинка в иллюминаторе слегка расплывалась перед Жуковым даже с надетыми контактными линзами. Слышал он гораздо лучше, настолько, что несовершенство человеческого слухового аппарата вызывало стыд за свою природу. Судя по тому, как дергал ушами и морщился волк, для него такой уровень слуха тоже стал культурным шоком. Нетопырь слышал раз в десять больше звуков, чем Жуков, и эти звуки не заглушали друг друга и не смешивались. Они складывались в непрерывно обновляемую четырехмерную картину мира, в любой точке которой можно было разместить фокус своего внимания. Кроме того, добавлялся ультразвуковой радар, который балансировал по ощущениям где-то между зрением и слухом и, по мнению Жукова, сильно всё запутывал. Еще Жуков тайно порадовался, что ему досталась только правая половина парных органов чувств - в режиме "стерео" запросто могла бы случиться сенсорная перегрузка. Меж тем болото под крыльями Семена неаккуратно затопорщилось сосновыми рощицами на вылезших из-подо мха песчаных дюнах, зашелестело камышом и решительно превратилось в стоячее мелководье морского залива. На относительно сухой пригорок выходил прямо из топи закоулок Серегиной гати, здесь бревенчатый настил поредел и превратился в железнодорожные шпалы. Рельсы заканчивались тупиком, а в тупике стояла удивительная платформа.

Между двумя мощными многоосными железнодорожными тележками был зажат как будто короткий пролет чугунного моста. Наползшая от воды дымка и особенности вампирьего зрения не давали разглядеть, в какой цвет была окрашена конструкция, но радар позволял сосчитать каждую колесную пару (их было 16) и каждую заклепку (тут Жуков даже начинать не стал). Странной казалась здоровенная дымовая труба, которая наклонно торчала из центральной части платформы, пока до Жукова не дошло, что это не труба, а ствол артиллерийского орудия, судя по габаритам, снятого как минимум с линкора. Вокруг платформы копошились крохотные солдаты. Жуков подумал, что их маловато для управления таким монстром, но ситуация оказалась куда как мрачнее.
Большинство солдат были лишь игрой теней и причудливыми росчерками падающих листьев. Да и само орудие на железнодорожном ходу казалось обманом воображения: оно так и норовило куда-то исчезнуть, когда на него никто не смотрит. Настоящими было всего два объекта: рядовой Симо Хяюхе и лейтенант Сантери Нокконен, его непосредственный командир.

Симо давно догадался, что дело нечисто. Он с самого начала был уверен, что взвод самокатчиков не сможет навести на цель страшную пушку на железнодорожном ходу. Да чего там - навести, они и зарядить-то ее не смогут: Симо видел, какого размера снарядами стреляет это чудовище. Но Симо был слишком занят, чтобы додумать такие нелегкие мысли до конца - он пил. Лейтенант Нокконен разрешил им греться самогоном, это было жизненно необходимо в условиях запрета разводить огонь, отсутствия укрытия и скверной погоды. Запасы самогона у лейтенанта были неисчерпаемы, в отличие от пищевого довольствия, и сейчас спирт заменял им еду, питьё, обогрев и радости человеческого общения. Остальные солдаты куда-то стали пропадать на второй день, и к концу третьего они с лейтенантом остались вдвоём. Лейтенант предложил называть его на "ты" и по имени. Симо сидел на снарядной платформе и нервничал. Временами ему казалось, что к насыпи ползут вражеские солдаты в страшных островерхих колпаках, тогда Симо хватал винтовку и принимался стрелять. Но враги, и живые и убитые, тоже быстро исчезали. Симо плакал и говорил лейтенанту:

- Сантери, я не могу больше пить, я устал. Отпусти меня.
- Симо, ты понимаешь, что такое воинская присяга?
- Сантери, остальные уехали на паровозе, да?
- Да, Симо, на паровозе.
- А почему я тогда видел сержанта Пааволайнена сегодня утром?
- Где ты его видел?
- На насыпи, со стороны залива.
- Что он тебе сказал?
- Он попросил принести ему самогону. Я залез в снарядный вагон, взял бутылку и быстро вернулся. Но сержанта Пааволайнена уже не было.
- Симо, тебе, наверное, показалось. Это называется «галлюцинация», когда видишь то, чего нет, и не видишь того, что есть. Ты давно уже пьешь, и сейчас приближаешься к той точке, в которой предстоит поработать. Запомни две вещи: ты это делаешь ради благополучия своей страны, и, кроме того, ты это делаешь ради будущего всего человечества. Запомнил?
- Ты говорил. Ради Родины. Ради будущего.
- Прости, что повторяю. Но это очень важно. Все привыкают не только к прошлому, но еще и к ожидаемому будущему. Даже если ожидания самые скверные. Изменить будущее можно только в настоящем. Встать и изменить. Встань, Симо!
- Меня тошнит, Сантери. Я не хочу вставать.
- Что ж, Симо, я был к тебе снисходителен. Но это - не единственная рабочая концепция.
- Я не понимаю тебя, Сантери.
- Зови меня дядя Сантери. Хотя такому бессовестному и испорченному мальчишке, как ты, следовало бы обращаться ко мне «Многоуважаемый Дядя Сантери», стоя на коленях и протягивая мне пучок розог!
- Дядя Сантери…
- Мой брат, а твой отец – добрейшей души человек со слабым здоровьем. Ты догадываешься, что с ним может случиться, если он узнает про твои проделки, узнает, какой ты на самом деле? Скажи, что произойдет?
- Папа расстроится…
- Правильно, Симо. А ты помнишь, что говорил доктор?
- Помню.
- Скажи мне.
- Папе нельзя волноваться.
- А почему, Симо? Всем можно волноваться, а твоему папе почему-то нельзя.
- У него сердце…
- Верно, Симо! Какой ты умный мальчик, оказывается. Все ведь знаешь. У папы больное сердце. Ему нельзя волноваться. Волнение может его убить. Представляешь себе? Сердце порвется пополам, как гнилой мешок, кровь хлынет из него, но не наружу, а внутрь. Зальёт легкие, желудок, всю требуху, Симо! Твой папа уже будет мертв, но окровавленные губы еще прошепчут последние слова: «Чем я прогневил Бога?»
- Папа не умрет!
- Ты его убьёшь, Симо. Это то же самое, как если бы ты проломил ему голову пестиком, которым мама перетирает ягоды на пастилу. Продуманное подлое убийство.
- Дядя!
- Но, знаешь, Симо, расплата за этот страшный грех настигнет тебя не когда-нибудь в будущем, а немедленно. Я по понятным причинам видел завещание твоего отца и даже имею заверенную копию. Так вот, если смерть настигнет его раньше, чем ты достигнешь совершеннолетия, твоим официальным опекуном становлюсь я, как ближайший обеспеченный родственник мужского пола. Привлеки воображение. Ты знаешь меня хорошо, и можешь представить, какой глубочайший кромешный ад я построю для убийцы моего брата, кем бы он ни был.

Молчание тянулось долго. Жуков не замечал никакого движения, как будто эти двое превратились в ледяные статуи на холодном ветру, который дул с моря с того далекого дня, когда отступил ледник. Потом Симо встал.
- Приказывайте, лейтенант Нокконен.

Лейтенант подошел к двум стоящим в открытых ящиках снарядам. Каждый из них был высотой с одиннадцатилетнего Симо и диаметром примерно с ведро. Дядя Сантери легко, как будто тот был свернут из бумаги, подхватил один из снарядов, принес его поближе к Симо и поставил на какую-то железную тумбу.
- Гляди, - сказал дядя.
Он щелкнул замочком на пояске снаряда и раскрыл его, как книжку. Снаряд внутри был полый, в верхней части медленно крутились тонкие бронзовые шестерни, а в нижней части стояла птичья клетка, накрытая черной тканью.
- Это похоже на часы, - сказал Симо.
- Верно, Симо, - ответил дядя Сантери, - снаряд полетит не только в пространстве, но и во времени, там и должны быть часы по задумке конструктора. У вас же дома есть ходики с кукушкой?
- Конечно, дядя Сантери. Ты ведь нам их и подарил.
- Но там кукушка игрушечная. А здесь - настоящая. Вот в этой клеточке она. И не просто настоящая, а вещая. Эта кукушка знает, сколько лет ты проживешь. Знает все твои грехи, прошлые и будущие.
- Дядя Сантери, мне жалко кукушку! Давай, отпустим её.
- Симо, ты ведь не хочешь, чтобы кукушка полетела к Богу и рассказала ему, какой ты скверный мальчишка?
- Может быть, кукушка обрадуется, что ее отпустили, и не будет ябедничать?
- Вещая кукушка, Симо, не знает жалости и благодарности. Вообще не понимает, что это такое. Только правду. Глупая, в сущности, тварь.
- Дяденька Сантери, а вот пастор говорил, что Боженька и так знает все мои грехи.
- Конечно, знает, Он же всеведущ. Но знаешь, сколько у Него таких, как ты? И про всех надо помнить, какие они скверные мальчишки и девчонки. Он же любит вас всех, Симо! И не любит вспоминать про ваши грехи лишний раз. А глупая птица всё расскажет Ему и не даст забыть. Господь огорчится и разгневается. И гнев Его падет на весь твой род, на предков и на потомков. Ты же не хочешь, чтобы Бог покарал за твои грехи маму с папой?
- Нет!
- Значит, кукушку нельзя выпускать.
- Нельзя... Дядя Сантери, а можно мне на нее взглянуть? Никогда не видел вещих кукушек.
- А обычных кукушек видел?
- Кто же их видит, этих кукушек. Слышали все, не видел никто.
- Ну, птичка такая серенькая. Ничего интересного. Эта такая же, только черная.
- Ну, хоть одним глазком…
- Экий, ты, братец, любопытный. Хорошо, можешь посмотреть. Но это тебе дорого обойдется. Всякий, кто видит вещую кукушку, платит за это тяжкую цену. Не сейчас, в будущем.
- А какая это цена, дядя Сантери?
- Кукушка сама тебе скажет.
Симо тяжко вздохнул:
- А кукушка может сама заплатить за то, чтобы ее выпустили? Или кто-нибудь другой за неё?
- Она бы и рада, Симо. Нету такой цены, нет таких денег ни у кого в мире, чтобы откупиться от судьбы. Ну, что, будешь смотреть?
- Буду!
- Гляди.

Сантери сдернул тряпку с клетки. Маленький Симо шагнул вперед, чтобы лучше видеть сквозь частую решетку, и разглядел блестящую красную бусину среди черных взъерошенных перьев. Кукушка смотрела на него одним глазом, как голубь, и Симо подумал, что ничего страшного в ней нет, но тут птица повернула голову, и Симо увидел клюв, кривой, как у ястреба. Клюв перехватывала поперек металлическая полоса, от которой уходила вверх тонкая цепочка. В голове у Симо прозвучал холодный вопрос:
- Смерть или увечье?

Он с криком отпрянул от снаряда. Дядя Сантери накинул обратно тряпку и захлопнул половинки снаряда. Спросил:
- Что-то очень скверное пообещала?
- Я могу выбирать… - прошептал маленький Симо.
- Из плохого и очень плохого? Мерзкая птица, - сморщился Сантери. –Послушай, у тебя будет еще много времени, чтобы выбрать. Решение можно изменить до самого последнего момента. Не переживай. Ты всё сделаешь правильно.
Он немного помолчал.
- Первый снаряд, Симо, нужен для того, чтобы орудие стало настоящим.
- А сейчас оно не совсем настоящее?
- Спроси себя сам, Симо. Закрой глаза и подумай: с какой вероятностью перед твоими глазами, когда ты их откроешь, снова появятся оборудованный форт, железнодорожная ветка, платформа с 12-дюймовым корабельным орудием, ящик самогона, твой непосредственный командир лейтенант Нокконен и эти два проклятых снаряда? Или, может быть, тут будет зимний лес, звездная ночь и белая смерть кругом?
- Я не хочу закрывать глаза, Сантери. Я боюсь даже моргать. Но как же пушка будет стрелять, если она ненастоящая?
- Симо, ты уже большой мальчик. Ты веришь в Йоулупукки?
- Папа как-то сказал, что это стариковские сказки, и русский Дед Мороз – такая же чушь. Папа умный, он знает, как устроен мир. Даже с пастором спорит.
- Вещая кукушка – тоже сказка. Но если она долетит туда, куда мы направим снаряд, сказка про эту пушку станет былью.
Лейтенант Нокконен ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону леса.
- Твои южные соседи, Симо, очень воинственный народ. Они построили огромный линкор, чтобы держать в страхе тех, кто живет на берегах теплого Черного моря. Когда есть кто-то большой, вокруг всегда найдется много маленьких соседей, а, значит, много врагов. У них общая беда - большой сосед, и они неизбежно объединятся против него.
Мы делаем то, что делаем, для блага наших союзников, Симо, таких же маленьких, как мы, но желающих стать великими.
- Господин лейтенант, я готов выполнить приказ, но не понимаю, что должен делать.
- Это потому, Симо, что ты еще не слышал моего приказа. Ты должен выстрелить из этой огромной пушки, находящейся на оборудованной позиции форта Красная Горка на берегу Суомского залива, и попасть в линейный корабль "Императрица Мария", который стоит на рейде в Севастопольской бухте. Про расстояние не думай, я сделаю так, что снаряд долетит. Это не настолько сложно, как ты думаешь. Но в корабль надо еще попасть. И это сможешь сделать только ты.
- Почему – я?
- Потому что ты отлично попадаешь в цель. Настоящий чемпион. Для такого выстрела нужен лучший, и я призвал тебя. Пойдем, Симо. Орудие наведено, зарядим сами. Твоя задача – правильно выбрать момент и дернуть рычаг.

***
Снаряд, сделанный из жести на каркасе из толстой проволоки, зыбкая природа самого орудия, слабая навеска пороха – всего этого совершенно не хватало на хороший качественный выстрел. Часы с живой кукушкой взлетели буквально метров на десять к небу, миновали верхнюю точку и камнем полетели вниз. Но тут подоспели две горгульи.
Прилетели они из близкой Скандинавии, где жили на крыше единственного в городе католического собора, держащего оборону территории истинной веры во враждебном лютеранском окружении. Они подхватили снаряд, снова вывели его на взлетную траекторию, подправили направление и повлекли, всё увеличивая скорость. Когда горгульи выбились из сил, их сменили молодые ведьмы верхом на компактных аэродинамичных вениках. Девушки были потомками трех последних оставшихся ведовских семей, остальные сгорели на кострах и утонули в реках еще пару веков назад. Двое вели снаряд, а третья неслась впереди, создавая для остальных воздушный мешок.
Когда ведьмы притомились, а земля опасно приблизилась, из рощи выскочила семья кентавров, уже много поколений прятавшаяся там от обязательных сельскохозяйственных работ. Один кентавр легко подхватил снаряд и поскакал вперед, а остальные весело погнались за ним.
Потом клетку с кукушкой долго тащило худое голенастое существо, оно, наверное, и само точно не знало, сколько у него конечностей, но многие встречные хотели поймать существо и пересчитать ему руки, ноги, и вообще все крупные кости в организме. Оно бежало без устали, что-то ритмично бормоча себе под нос, тем временем воздух потеплел, и водоёмы освободились от корки льда.
Пресноводная русалка проплыла на спине весь Днепро-Бугский лиман, держа снаряд над головой, чтобы вода не забрызгала кукушку и часовой механизм. Ближе к Очакову вода посолонела, у русалки начались судороги, и эстафету перехватил небольшой малороссийский черт.
Этот господин предпочитал передвигаться по воздуху, и делал это довольно быстро, хотя не имел ни крыльев, ни мотора, ни даже метлы. В обнимку со снарядом черт обогнул с запада Крым, начал снижаться над Севастопольской бухтой и окончательно приземлился на маленьком причале возле Графской пристани.

Там его встретил и принял груз человек со строгим взглядом и ранними залысинами – германский агент Виктор Верман. Он ловко вскрыл контейнер, вынул оттуда клетку с кукушкой и спихнул в воду более не нужный часовой механизм. У Виктора были собственные часы, которые показывали, что до отплытия еще оставалось много времени. Он поднялся по ступенькам и принялся бесцельно прогуливаться вдоль набережной, вежливо раскланиваясь со знакомыми, а особо любопытным говорил, что решил выпустить на волю птичку, которая слишком тосковала в клетке. Наблюдательный человек мог бы обратить внимание, что низ клетки выглядел слишком толстым и тяжелым, но не было наблюдательных в тот час на набережной, а потом она и вовсе опустела. Тогда Верман спустился обратно к причалу, где была привязана лодка, осторожно отвинтил дно клетки и вынул оттуда противотанковую мину ТМ-62. Потом распахнул настежь дверцу.

Черная как смоль кукушка взлетела в небо осеннего Севастополя, сделала круг над колоннадой, по сужающейся спирали стала подниматься над городом и вскоре скрылась за облаками. На самом верхнем облаке, освещенном золотыми солнечными лучами, сидел Бог. Кукушка опустилась ему на левое плечо и принялась бессовестно ябедничать про скверного мальчишку Симо Хяюхе, его прошлые, настоящие и будущие грехи.

Виктор Верман отвязал лодку, вставил весла в уключины и погрёб по направлению к невидимому отсюда линкору «Императрица Мария». Лодка быстро исчезла в тумане, вдруг набежавшем средь бела дня на бухту со стороны Инкермана. Скоро стих и скрип весел.

***
- Теперь видишь разницу? – спросил лейтенант.
Симо потрогал орудийный ствол, зажмурился на секунду и вновь открыл глаза. Никаких сомнений в вещественности увиденного больше не возникало. Перед ним был не морок, не представление, не воспоминание и не фантазия, а сверхтяжелая артиллерийская железнодорожная система ТМ-3-12 образца 1938 года, укомплектованная орудием калибра 305 мм, которое когда-то грозно глядело из орудийной башни линкора «Императрица Мария» в сторону коварной Турции. Загадочный взрыв порохового погреба отправил корабль на морское дно, но люди подняли труп «Императрицы», поставили её огромные пушки на колесные платформы и привезли на Север - снова воевать.

- Наше орудие бьет максимум на 44 километра, а до цели всего 40. Но снаряд только один. Попасть нужно с первого раза. И это будет выстрел ради будущего всего человечества.
Симо тронул последний оставшийся снаряд и попытался его поднять. Это был самый обычный фугасный снаряд, но калибра 305 мм, и сдвинуть его с места усилиями одного или даже двух человек было совершенно невозможно. Симо с отчаяньем посмотрел на Сантери. Сантери ухмылялся:
- Тебе помогут, Симо. В этом тебе помогут. Берись за снаряд снова.

Симо положил руки на чугунную рубашку снаряда. Она была такой ледяной, что холод моментально прорвался сквозь рукавицу, заломило пальцы. Сантери тоже дотронулся до снаряда, и тепло от его голой руки ручейками побежало по гладкой поверхности. Еще несколько мозолистых крестьянских рук ухватились за металл. Мужчины и женщины, старики и дети лезли на платформу со всех сторон. Под насыпью стояли телеги, гружёные домашним скарбом, лаяли собаки, мычали коровы, косились усталыми глазами лошади. Симо не брался сосчитать, сколько уже рук взялись за проклятый снаряд. И снаряд не устоял, сдернулся с места, качнулся и поплыл над людскими головами по направлению к орудийному затвору. Симо уже и сам плыл вслед за снарядом, не держа, а, скорее, держась за него. Симо увидал, как несут к орудию с другой стороны пороховые полузаряды.

- Эти люди когда-то сыграли в глупую игру и проиграли, - сказал за спиной голос лейтенанта Нокконена.  – Они проиграли самое дорогое, что у них было – свою землю. Хотели пошутить, но пошутили над ними. Их земля давно заросла лесом, странная нечисть живет там и творит странные дела. А Безземельные бродят по свету и ищут того, кто купил злосчастный выигрышный билет. Они готовы заплатить очень дорого за этот клочок бумаги. И я готов им его уступить. Но только в том случае, если у нас всё получится.

Бесчисленные руки Безземельных затянули Симо и Сантери на самый верх. К этому моменту снаряд уже исчез в казеннике орудия, вслед за ним отправился пороховой заряд, ствол поднялся выше, платформа уперлась в насыпь толстыми стальными лапами. Дядя Сантери глянул в какой-то окуляр с резиновым наглазником, подкрутил несколько противно скрипнувших колес и повернулся к Симо:
- Назови два числа от одного до четырех.
- Один, - ответил Симо. – И четыре.
- Вот поэтому ты - лучший, - ухмыльнулся лейтенант.
Он повернул один из размеченных крупными рисками стальных штурвальчиков на одно деление, а другой – на четыре деления. Ствол чуть заметно шевельнулся.
- Теперь дерни вон тот рычаг.
- Прямо сейчас? – спросил Симо.
- Ты знаешь, что такое – воинский приказ?
- Так точно, - ответил Симо.
- Я приказываю тебе дернуть рычаг.
- Сейчас?
- Я не сказал тебе – «когда». Я приказал тебе дернуть. Исполняйте приказ, рядовой Хяюхе. Неисполнение приказа карается смертью.
- Я не знаю, когда, - чуть не плача ответил Симо
- Немедленной смертью!
 Симо дернул рычаг.

Его впечатало в железный пол, он перестал видеть и слышать, только колыхалось красно-белое зарево перед глазами, глухо болели уши, волна чудовищной отдачи двенадцатидюймового орудия прошла сквозь металл, кости, мышцы, и неохотно затихла в желудке. Несколько долгих секунд не было ничего. Потом проступил склонившийся над Симо лейтенант. Он говорил, но губы шевелились беззвучно, а слова, которые он произносил, всплывали с самого дна разума, и Симо не мог уверенно сказать, чьи же это слова на самом деле:
- Снаряд летит над заливом, нужно ввести поправку на ветер. Миновал высшую точку, траектория нисходящая. Сейчас внимательней, на конечном участке проход над южной оконечностью Разлива на малой высоте, и сразу цель на юго-восточном берегу. Держи высоту, левее, левее, правильно. Видишь два одинаковых гранитных павильона стоят рядом? Дальнее здание - цель. Прямо в крышу, мощности заряда хватит.

Симо не думал, что услышит взрыв. Слишком далеко. И не услышал, но что-то ощутил. Почувствовал, что отменить или переиграть этот выстрел уже не получится.  Что будущее человечества, о котором говорил Сантери, стало короче, проще и грубее. И кукушка будет плакать о нём.

Симо увидел небо и уставившийся в него орудийный ствол, платформу, насыпь, лес, болото и лейтенанта Нокконена. Но не увидел ни одного из Безземельных, их телеги и скот тоже пропали.

- Где все? – спросил Симо.
- Они сделали работу и получили плату, - ответил Сантери. – Боюсь, однако, что там, где был дом этих людей, уже давно их никто не ждет, а старинный лотерейный билет в лучшем случае выставят в краеведческом музее в разделе курьезов и диковинок. Но они получили именно то, о чем договаривались, без обмана. Что может быть хуже обмана, а, Симо?
- Тоска, - сказал Симо. – Хуже обмана - тоска.
- Хороший ты человек, рядовой Хяюхе, - сказал лейтенант. – Ты ничего не просил за эту услугу, а я – ничего тебе не обещал. Но теперь обещаю – жизнь твоя будет долгой, и скучать точно не придется. Если нормально договоришься с кукушкой, конечно. Видишь тропинку?
С насыпи спускалась тропа, уходящая в лес.
- Ступай по ней. Ничего не бойся.
- Что там меня ждет, дядя Сантери?
- Расплата за грехи, конечно. А ты как думал, Симо? Может, надеялся на божественное милосердие? В бога-то веруешь?
- Верую…
- Тогда надейся. Это скрасит твой путь.

Сантери снял ботинки, закатал до колена брюки и бодро зашагал по мелководью в сторону Кронштадта.
Симо отправили на это задание в конце октября, и форма у него была еще летняя, но сейчас с ясного неба сыпалась снежная крупа, она не таяла на холодной земле и быстро заносила тропинку. Надо поторопиться, пока дорогу ещё видно. Там в конце будет место, где Симо сможет, наконец, лечь и заснуть. Он проснется на своём хуторе, и ему снова будет одиннадцать лет. Расплата будет еще не скоро.

Внезапно трехдневный хмель рассеялся, разлетелся в холодном воздухе легким облачком. Боль и безобразная ясность похмелья навалились на Симо. Он остановился, борясь с головокружением, потом осторожно обернулся. Одинокая фигура лейтенанта Нокконена черной мухой ползла по тянущейся до горизонта ледяной пустыне. Голова его вошла в соприкосновение с заходящим солнцем, и рогатая корона зажглась над лейтенантом. Высоко в небе носилась огромная летучая мышь, которая не боялась ни мороза, ни солнечных лучей, ни винтовки рядового Хяюхе, который никогда не промахивался.

***
Собственные зрение и слух вернулись к Жукову, он перестал быть частью системы наблюдения Семена, вестибулярный аппарат нехотя признал, что его хозяин стоит на земле. Человек посмотрел на волка, у которого тоже немного разъезжались лапы, и спросил:
- Ты мне про этих Безземельных рассказывал, которые в лотерею свой город продули? Где теперь этот, как его, Никчёмный лес.
- Не Никчёмный, а Ничейный, - поправил Волчицын. - Какой там город, посёлочек. Но это же было черт знает когда!
- Насчет чёрта – в самую точку. Я лейтенанта Сантери Нокконена знаю под именем-отчеством Александр Артурович, фамилию только, подлец, не назвал. Он натурально чёрт, и лично он завербовал меня искать русалку, да и вообще подписал на весь этот блудняк. Скверное безнравственное существо.
- Если существо безнравственно по сути своей - вопрос времени, когда оно сотворит какую-нибудь гадость, - глубокомысленно произнес Волчицын. – Мы с тобой сейчас обладаем информацией чрезвычайной важности: знаем, кто и как именно уничтожил Храм Входа. Ты понимаешь, что это значит?
- Надо сообщишь подполковнику Лёхе, я полагаю.
- В этой ветке нет его присутствия, я бы почувствовал. Но передать это надо на самый верх.
- Может быть, Яна передаст?
- Идея хорошая. Но где теперь твой ключ от ленинской тропы?
- У тебя своего нет, что ли?
- В кармане форменных брюк остался. Волки, как ты мог заметить, штанов не носят. Мне еще интересно, как этот чёрт тебя зацепил, на какой крючок. По Безземельным-то вопросов нет, чего от них еще ждать.

- Думаешь, они изначально были испорчены? - спросил Жуков.
- Во-первых, любой землевладелец, даже мелкий – это буржуазный элемент. Во-вторых, лудомания - страшный порок нашего общества, - убежденно сказал Волчицын. - И вообще неформальные денежные отношения в коллективах. Деньги портят существ.
- Да ладно тебе, - возразил Жуков. - Подумаешь, в лотерею сыграли. Скидывались-то на благое дело – молодую семью поддержать.
- Нормальные просто бы скинулись, - не сдавался опер, - без азартного элемента. На этом элементе их и подловили. А вот на чем тебя подловили?
- Алкоголизм, наверное, - пожал плечами Жуков. – Плюс родственные чувства - по бабке соскучился. Тут всё просто, лучше подумай о другом: у истоков этой истории находится черт, запятнавший себя ни много ни мало покушением на махатму Ленина! Нафига ему эта русалка? Нас с тобой в темную используют для каких-то неведомых зловредных целей. И не только нас. Загробный выползень с бабочкой на виске тоже может быть картой в этой скверной игре. Не король, но валет уж точно. А всего расклада мы не видим.
- Не только расклада, - поддержал Волчицын, - но и игроков.
- Да, насчет игроков. Мне покоя не даёт роль твоего подполковника. Какие-то больно тесные у него связи с чертями.
- А, - хмыкнул Волчицын, - вот ты о чём. Тут вообще не волнуйся. Черти предпочитают жить в рассеянии, среди людей. Очень многие из них служат в человеческой милиции, и в полиции, кстати, тоже, они политически нейтральны. Мы их тут не любим, но и не воюем, потому что работать приходится вместе. Начальник отделения не может не иметь тесных контактов с этой нечистью просто по природе своей должности.

Низко, на бреющем, почти не мотыляя, прилетел и тяжко шлепнулся на кочку Семен. Продышался и сказал:
- Я начинаю верить, что это и вправду не совсем волк. Нервных клеток у меня отожрал как разумное существо. Надо бы мне на недельку-другую завязать с крепкими напитками. Чисто для душевного успокоения. Разумный волк, слыханное ли дело!
Поскольку никто на его подначку не среагировал, Семен продолжил:
- В общем, я фактически тянул двоих по цене одного и очень устал. Надо покушать. Не собачку – так хотя бы несколько леммингов, их ловить проще. Я вас догоню, дорогие коллеги, не теряйте времени.
- Могу угостить, если будет прилично себя вести, - сказал Волчицын, когда Жуков сообщил ему о планах упыря.
Семена передернуло от этого предложения.
- Передай хвостатому коллеге, что он понятия не имеет, о чем говорит. И слава богу.

Семен и вправду притомился, поэтому не стал зрелищно улетать на зловещих черных крыльях, а просто исчез, только рябь прошла, как на старом телевизоре.

- Куда теперь? – спросил Волчицын.
- Как будто есть выбор, - пожал плечами Жуков. – Как шли, так и идём.
- Почему карликовые деревья такие большие? – спросил Волчицын.
- Потому что тут тебе не тундра. Их удобряют и поливают. И здесь тепло.
- Ничего себе – тепло!
- По сравнению с тундрой – субтропики.

Они не стали заходить в булочную за свежими яблочными рогаликами: очередь начиналась еще на улице, а время поджимало. Зато в проулке между двумя соседними зданиями обнаружился ларек с молочными коктейлями, и Жуков взял по стакану себе и Волчицыну. Занудно поинтересовался, что вкуснее: этот напиток или подгнившая падаль, но Волчицын громко чавкал, вылизывая изнутри узкий стакан, и Жуков не расслышал его ответа. Продавщица дала Жукову на сдачу горсть мелочи и одну большую монету, тот посмотрел на монету, хмыкнул и положил в отдельный карман.

Проспект, обсаженный маленькими голубыми елями, упирался в древнюю развилку, оттуда уходили из города дороги на все четыре стороны. И стояли друг напротив друга два памятника: Владимир Ильич – на четной стороне, а его верный друг Григорий Зиновьев – на нечетной. Жуков и Волчицын шли по нечетной.

Жуков глянул на памятник через дорогу. Ленин стоял, подняв правую руку, в ритуальной позе «воззвание к солнцу». В этой же позиции изображал Ильича памятный Жукову бронзовый истукан в Териоки. Но не пустят больше Жукова ходить ленинской тропой, пропуск аннулирован.

Зиновьев в полный рост возвышался на пьедестале в нелепой папахе и длинном расстегнутом плаще. Скульптор нисколько не польстил модели, достоверно изобразив оплывшее лицо и неряшливую сутулую фигуру великого реформатора. Но его слепые бронзовые глаза горели убежденностью, решимостью и неустанностью, которые и сделали страну тем, чем она стала, а остальные страны отодвинулись на шаг в уважении и страхе. Смотрел Зиновьев вниз, себе под ноги. Высокий постамент давал взгляду возможность изливаться на всю округу, бывшей когда-то заболоченной пустошью, а теперь осушенной и застроенной многоквартирными домами, заводами и фабриками, школами и больницами.

Жуков проследил направление взгляда. Зиновьев смотрел на небольшую металлическую табличку, вмурованную в площадку, окружавшую постамент. Снег вокруг был расчищен до гранита, бронза блестела при свете фонарей. Жуков присел рядом на корточки. На табличке ничего не написано, только в центре прорезь под монету, а над прорезью выгравирована стрелочка, для совсем тупых.

Жуков подумал, что следовало по дороге взять бутылку в универсаме, но возвращаться в нынешнем положении было бы рискованно. Грибы, презентованные Евразием, закончились. «Что ж, пойдем насухую», - сказал себе Жуков.
Он вынул отложенную монету. На аверсе красовался его, Жукова портрет, молодого, еще в очках. Волчицын сел рядом, понюхал блестящий кружок. На обратной стороне не имелось ни надписи, ни картинки. Отверстие в монетоприемнике оказалось точно в размер монеты.

Каменный квадрат с сидящими на нем человеком и волком поехал вниз. Довольно быстро закончился культурный слой и миновали осадочные породы, дальше пошли граниты и стало ощутимо теплеть. Жуков расстегнул куртку, когда стены шахты раскалились докрасна, а когда они начали плавиться и течь, подумал, что сильный жар и сильный холод ощущаются организмом примерно одинаково.

***
Привычно белесое зимнее петербургское небо неостановимо падало на город, разваливаясь по дороге на лохматые куски, которые повисали на ветках голых деревьев, а когда срывались и падали вниз, то укутывали ватными одеялами дорогие мраморные надгробья с четырехконечными крестами. Из-под бутафорских небес виднелось настоящее небо: хрустально-голубое, украшенное холодным лимонным солнцем и невидимой, но уже ощутимой полоской скорого заката.

Мороз пробирался сквозь тонкую студенческую шинель и осторожно трогал Жукова за почки, как сытая кошка лениво подцепляет когтем замершего от ужаса воробья. Фуражка с инженерной кокардой тоже грела слабо. Оба эти предмета одежды предназначались для целей маскировки и были куплены по случаю у спившегося студента, но никто не предполагал, что дело затянется до декабря, а теперь менять сценарий пьесы было уже поздно. Кроме того, Жуков и думать не хотел о том, что придется быстро дубеющими без перчаток пальцами отпарывать от шинели петлю для обреза и заново пришивать к подкладке какого-нибудь пальто или даже шубы. Пусть всё идет как шло.

Жуков рукавом смёл снег с надгробия перед ним. «Николай Егорович Ленин. 1827-1902». Всё правильно, именно здесь неизвестный информатор, связь с которым поддерживалась исключительно через объявления в газетах, неожиданно назначил личную встречу.

Скрип снега за спиной заставил Жукова резко обернуться, рука поймала в кармане рукоятку браунинга. Посреди аллеи стоял высокий военный. Безобразные резиновые маски со стеклянными глазницами, которые появились, как защита от страшного газового оружия, лишили армейцев права на бороды и усы, но этот господин, похоже, не слишком боялся невидимой смерти – он имел на себе небольшие усики. Шинель, добротная и зимняя, получше, чем у Жукова, не несла на себе знаков различия. На голове военный имел светлую каракулевую папаху, а на шее - обильно намотанный длиннющий шарф вполне гражданского вида. Почему Жуков решил, что он военный? Мало ли кто погожим зимним днем гуляет по Смоленскому кладбищу в теплой шинели? Но ничего другого в голову не приходило. Жуков подумал: когда он будет писать отчет о встрече, даст этому типу кличку «Офицер».

- Здравствуйте, Михаил Васильевич, - сказал офицер. – Наверное, мне стоит представиться.
– Если имя не является оперативной информацией, то лучше не надо, - ответил Жуков.
- Всё зависит от Ваших интересов и жизненных приоритетов, - пожал плечами военный. – Но, возможно, Вы правы. Для сиюминутных целей эти сведения могут оказаться лишними. Жизнь ускоряется на глазах, и сиюминутные цели становятся каркасом существования. Как у крестьянина, идущего за плугом. Как у лошади, тянущей этот плуг через поле.

«Запрячь бы тебя самого, да распахать десятину-другую», - подумал Жуков.

- Одни говорят: современные люди отравлены лицемерием. Другие утверждают, что это вообще свойство человека, как животного вида. Но не будем винить несчастную обезьянку в столь неприглядной уникальности – лицемерно мироздание, лицемерна природа, лицемерны Высшие Силы, и, разумеется, лицемерны законы философии и общественного развития.
- Это еще почему? – удивился Жуков. Не следовало втягиваться в пустопорожний треп, но офицер зацепил его своей чудаковатой радикальностью.
- Технический прогресс, высокое искусство и повсеместное смягчение нравов – это последствия усложнения культуры, науки, промышленного производства и общественного устройства. Но на ментальном горизонте отдельного индивидуума виден лишь красивый пейзаж, скрывающий за собой сложнейшие механизмы, приводящие его жизнь в движение. Индивидуум замечает, что его повседневный комфорт увеличивается, а жизнь становится проще и как бы понятнее. Однако, за эту простоту и комфорт надо платить всё дороже и дороже. По сути, отдавать саму жизнь за то, чтобы ожидание смерти проходило в шикарных интерьерах под популярную музыку, а не в воронке распада под вой голодных духов, слетающихся обглодать твои косточки.
- Диалектика, - хмыкнул Жуков. – Приходилось слышать это слово?
- А Вам приходилось встречать выражение «двигатель внутреннего сгорания»? Еще недавно вершиной технологии была паровая машина. Теперь говорят, что XX век будет веком электричества. А я считаю, что именно двигатель внутреннего сгорания станет базой всей энергетики. Люди отличаются от других существ тем, что любят огонь. Они сотни тысяч лет сидят возле своих костров, и не видали в своей жизни ничего более прекрасного. И вот представьте себе металлический цилиндр, внутри которого энергия горящего топлива превращается в движение поршня непосредственно! Не нужен котел, который так и норовит взорваться, не нужна вода, которая всегда не вовремя заканчивается. Просто железка, внутрь которой наливаешь немного спирта или керосина, поджигаешь – и вот у тебя начинает крутиться маховик! Маховик через редуктор вращает колеса небольшого легкого экипажа, с которым легко управится один человек. И этот человек будет абсолютно свободен в передвижениях, физически отделен на время поездки от прочего человечества, да еще и имеет всегда рядом с собой персональный управляемый невидимый костер. Поверьте, это дорогого стоит, а отказаться от такого экипажа человечеству будет трудно.

Жуков поёжился. Мороз давно пробрался сквозь хилую шинель и ощутимо покусывал за бока.

- Деревня, из которой я родом, располагалась на горе, окруженной хвойными лесами и лиственными рощами. Старики рассказывали, что неподалеку от деревни живет кошка, которая любит притворятся разными существами. Это могла быть белка, мелькнувшая в ветвях, коза среди стада, или сова, на мгновение заслонившая собой луну. Еще старики говорили, что кошка и есть настоящая хозяйка деревни. Молодые посмеивались, но, когда старики не слышали, объясняли детям, что этой кошкой может оказаться и любой человек тоже. Случайный прохожий, пьяница сосед, дед или сестра. А, может быть, и ты сам.

Жуков затряс головой:
- Слушай, военный, я замерз, тебя слушая. Ты меня сюда на лекцию позвал?
- Действительно замерзли? Сильно? – участливо спросил офицер.
- Уши сейчас отвалятся.
- Ни в коем случае не трите их снегом, так делают только необразованные люди. Просто согрейте ладонями. Должен признаться, Михаил Васильевич, именно этого я и добивался – чтобы Вам стало немного зябко. Простите мне мою слабость.

И офицер дружелюбно улыбнулся Жукову. Румянец на его щеках нарисовал не мороз – это был румянец хорошо покушавшего здорового хищного существа.
- Интересующие вас господа появятся на Большом Петровском мосту примерно в три часа ночи. Скорее всего, с ними окажется кое-кто еще, а прибудут они в самодвижущемся экипаже, оснащенном двигателем внутреннего сгорания.  Это всё, что я хотел Вам сообщить. Желаю удачи.

Усатый военный козырнул и быстро зашагал прочь. Жуков рванул было за ним, но оказалось, что затекла неудачно стоявшая левая нога, а он с мороза и не заметил. Колено подломилось, Жуков зашипел и сел в снег. Когда волна булавочных уколов прокатилась по ноге и пошла на спад, офицер был уже вне досягаемости пули из браунинга, а вскоре его шинель совсем пропала среди черных стволов.

Жуков стиснул зубы, размял пострадавшую конечность, осторожно встал и, чертыхаясь в усы, заковылял к выходу. У кладбищенских ворот на картонке, брошенной прямо в снег, сидел и терзал потрепанный баян приметный нищий. Жуков замечал его всякий раз, когда выходил навестить тайники этого информатора, и привык к нему, как к неизбежному злу. А сейчас подумал: интересно, за кем он все-таки следит, за офицером, за самим Жуковым или за ними обоими? У баяниста имелись обильная лысина, окруженная остатками рыжеватой шевелюры, хитрые нетрезвые глаза и остроконечная бородка. Потрепанная кепка, еще более худая для зимы, чем даже жуковская фуражка, лежала рядом в ожидании добровольных взносов за живую музыку. Исполнял он нечто изысканно-разухабистое, глотая буквы "р" и временами промахиваясь по клавишам. Жуков никогда раньше не слыхал этой песни:

Ну, а цыгане были неп'остые
Они сказали: подождите-ка, 'ебята
Мы тоже вам споём сейчас и спляшем
А только дайте балалайку нам ско'ей

У нас была, конечно, балалайка...

Дальше певец заморгал и сбился на невнятный пьяный речитатив. Жуков подмигнул в ответ на его моргание, кинул в кепку полкопейки и вышел за ворота. Скверные завывания баяна провожали его до самой Смоленки.
;

Глава 12. Петербург

Он нам показывал фокусы на пальцах

Группа «Тише Пчол». «Нападение цыган на еврейскую кибитку 18 января 1903 г.»

И когда он выходит в двенадцать часов
Пьяный из безалкогольного бара
Лунный свет станет красным на десантном ноже
Занесенном для слепого удара

Группа «Наутилус Помпилиус». «Мой брат Каин»


Последние месяцы приютом Жукову служил двухэтажный заброшенный дом на том берегу реки, совсем неподалеку отсюда. Дом был невелик, брошен уже давно, вокруг успели вырасти кусты и даже небольшие деревца. Жуков услышал об этом месте из чужого разговора на Андреевском рынке: есть, мол, на Смоленке дом, куда даже полиция заходить боится, потому что там, дескать, живет волк-оборотень, которого обычные пули не берут, а на серебряные начальство денег не даёт. В оборотней Жуков, понятно, не верил, и подобные местечки, пользующиеся дурной славой у суеверного народа, любил использовать для своих собственных целей. Без особого труда найдя руины, удивительно неплохо сохранившиеся, он сразу наткнулся на волка. Жуков, впрочем, не был слишком уверен: живьем волков он раньше не встречал, знал, что это зверь вроде большой серой собаки с прямым хвостом. Может, это и была такая крупная собака. Ну, очень крупная.

Крупная собака подошла к Жукову, поглядела на него желтыми глазами, махнула прямым, как полено, хвостом, и пригласила в дом. Там оказалось довольно чисто и прибрано. Собака знаками велела Жукову сесть на пыльную оттоманку и положить ладонь ей на голову. Жукову было очень страшно, но дальше стало гораздо страшнее: едва его рука коснулась жесткой шерсти на ушах животного, как в голове зазвучал мужской голос. Голос представился тайным агентом Охранного отделения Михаилом Волчицыным. Он сообщил Жукову, что полиции крайне любопытно узнать, что молодой человек ищет на ночь глядя в столь малопосещаемом и укромном месте, и чем таким интересным пахнет из правого кармана его пальто. Жуков также был предупрежден, что дергаться, прерывать контакт и вообще вести себя невежливо ему запрещено под страхом применения волчьих клыков. Именно волчьих, пусть он даже не думает про собаку. Когда Волчицын решил, что Жуков достаточно запуган, он сменил гнев на милость, и предложил Жукову приют, иммунитет и высокооплачиваемую работу. Главное условие – чтобы не возникало никаких вопросов по поводу некоторых деликатных моментов этой работы. Жуков с энтузиазмом согласился, прекрасно понимаю, какая судьба ожидала его в случае отказа.

Так Жуков и сам стал тайным агентом полиции.

***
По еле заметной тропинке в снегу Жуков вышел к притаившемуся возле реки темному зданию. Оно напоминало обычный доходный дом, но уменьшенный, как будто построенный для детей, чтобы они могли играть там во взрослую жизнь. Всего два этажа, но имелись черная и парадная лестницы. Правда, парадный вход, обращенный почему-то к воде, был намертво заколочен. В плане здание напоминало букву "П", внутри которой находился даже свой маленький двор-колодец. Три большие комнаты на каждом этаже, в правом крыле - остатки кухонь, в левом - пустующие технические помещения. Готовить нехитрую еду и топить печь дозволялось только в темное время суток, чтобы не привлекать внимание прохожих дымом из труб заброшенного дома. По той же причине нельзя было с наступлением темноты зажигать свечи и керосиновые лампы. В целом, халупа оказалась довольно теплой - стены толстые, окна все целы, тяга в трубах приличная. Но вечные сумерки петербургских отголосков полярной ночи, которые начали наползать на город уже в конце октября, вселяли в душу уныние.
Жил там Жуков не один, имелись у него и соседи. Бледными тенями мелькали их лица порой в коридоре и на лестнице. Жуков кивал им, не особо вглядываясь в лица, в разговоры не вступал - это тоже не поощрялось. Одного старикана он несколько раз видел на скамейке у входа. Жил старик в подвале, неведомо как не замерзая там без отопления, а во дворике перед домом выращивал клубнику. Когда сезон клубники закончился, он перешел на новомодную разноцветную капусту, похожую на диковинные цветы. Была эта капуста столь же морозостойка, как и её хозяин, и сейчас фиолетовые гофрированные листья торчали из-под снега без малейших признаков увядания. О том, что делал этот человек по заданию охранки (а непричастных в этом доме не было), Жуков даже думать не хотел.

Комната Жукова располагалась на втором этаже. В пачке документов, которую в начале их сотрудничества Волчицын как-то раз принес в пристегнутой к боку неприметной сумке, имелась бумага на домик в Немецкой колонии и пару гектаров яблоневых садов. Все это входило в гонорар, но воспользоваться недвижимостью можно было только после закрытия контракта. Жуков не особенно всерьез относился к перспективе выйти на пенсию и стать фермером, и вообще не рассчитывал, что его просто так отпустят на все четыре стороны, но втайне думал о доме на южной окраине с приязнью.

Сейчас же его резиденцией была пустая темная комната с самодельным топчаном, ящиком в качестве стола и половинкой голландской печи в углу. Имелся в этой комнате и тайник. Если выдвинуть печную заслонку до неприметной метки, а затем потянуть за гвоздь, одна из деревянных панелей откидывалась на петлях в сторону, открывая дверцу стального шкафа с сейфовым замком. Там хранились инструменты, необходимые Жукову для особо оплачиваемых операций. На нижних полках лежала целая батарея наганов: дешевое, а для полицейского управления - и вовсе бесплатное одноразовое оружие, которое не жалко бросить сразу после акции, обрубая концы. Повыше располагались кустарного производства бомбы в разных стадиях готовности: от пустых корпусов до полностью снаряженных машинок смерти. Не было только взрывателей, но они Жукову и не требовались. Взрывным делом он вообще не занимался, предназначались эти бомбы для скрытной доставки на адреса, где полицейское начальство планировало обыски, но боялось не найти ничего интересного. На самой верхней полке хранились патроны к наганам и к ружью, стоявшему в узкой высокой ячейке справа от полок. Причудливо обрезанная винтовка с рассверленным под охотничий патрон стволом сохранила почти полностью заводской приклад, к которому был прилажен специальный ремешок, за него оружие подвешивалось на петлю, подшитую изнутри к шинели Жукова. Ствол ружья укоротили ровно настолько, чтобы он не высовывался из-под полы шинели. Несмотря на несерьезный трехпатронный магазин, это было грозное оружие для городского боя накоротке. Его Жуков и собирался захватить с собой нынешней ночью. Патроны он выбрал новые, с висмутовой картечью, модной сейчас в просвещенной Европе. Двигатель автомобиля таким зарядом, конечно, не остановишь, но в салоне вместо экипажа дальше поедет рубленый бифштекс. Боеприпасы к браунингу (именно его безошибочно унюхал волк в кармане у Жукова при их первой встрече) полиция поставлять наотрез отказалась. Жуков был не промах, и знал, где в городе можно добыть патроны 7,65х17 без лишних вопросов. Но сейчас против Жукова играл фактор времени: до вечера закупиться по обычным каналам он никак не успевал. Имелась, однако, еще одна призрачная возможность, и ради неё следовало дождаться темноты.

***
События, о которых пойдет речь дальше, стали мне известны только по рассказу Семена, существа любопытного и наблюдательного, но вполне способного слегка приврать ради красного словца. Я не глядела в тот вечер глазами Семена, не слушала его ушами, и верить или не верить могу только его словам.

***
Мальчишки-бездельники с восторгом пялились на диковинный экипаж, стоявший во дворе дома №64 по Гороховой улице. Он походил на блестящее черное гигантское насекомое, которое последний раз вылуплялось из яйца задолго до появления на этой планете человекообразных обезьян, а ныне вдруг решило воплотиться в образе кареты, достойной царского гаража. А не царского - так, хотя бы, президентского. Лишь разбитое стекло переднего фонаря намекало на материальность и, как следствие, неизбежное несовершенство этого чуда современной техники. Воображение дорисовывало спереди четверку вороных жеребцов, но экипаж был самодвижущимся, поэтому никакой овес, а уж тем более конский навоз не участвовали в его энергообмене с Мирозданием.

С черной лестницы спустились и проследовали к экипажу двое. Впереди торопливо шагал юноша в военной форме. На безусом и гладком, как у девушки, лице выделялось темное родимое пятно над правой скулой. Еле поспевавший за ним бородатый детина в шелковой косоворотке навыпуск разменял шестой десяток и наверняка распечатал уже ежевечернюю бутылочку беленькой. На морозе он запрятался поглубже в накинутую на плечи шубу, но не стал ее застегивать, чтобы даже нечаянный прохожий мог оценить богатую вышивку на груди его голубой рубахи: золотые колосья, обрамляющие со всех сторон стилизованное изображение земного шара.

Когда они подошли к автомобилю, роли поменялись: юноша принялся возиться со стартером, а бородатый нетерпеливо бродил вокруг и всячески действовал тому на нервы: вздыхал, нарочито кашлял, трогал руками агрегаты, и глубокомысленно задавал вопросы.
- Верно ты мне говорил, что эта таратайка сама отвезет нас, куда ей велят?
- Эта "таратайка", Григорий Ефимович, стоит дороже паровоза. И не зря. Паровоз глуп, он катит только прямо и только по рельсам. А «Delaunay-Belleville 70JD» катит туда, куда я поверну рулевое колесо. И этого мало! У машины внутри есть записывающее устройство по образцу фонографа, которое запоминает все повороты руля, все нажатия на педали, чтобы следующий раз на том же маршруте можно было включить запись, откинуться на сидении и пальцем не шевелить, пока не прибудешь в пункт назначения.

Мотор, наконец, завелся. Усевшись на переднем сидении и, на всякий случай, плотно обхватив ладонями специально для этого сделанный поручень, бородатый тревожно огляделся и спросил:
- Значит, тут и патефон имеется?
- Имеется, - усмехнулся молодой, отпустил тормоз, и машина тронулась с места. - И фонограф, и патефон. Маршрут я записываю на восковой валик фонографа. Но такая запись быстро изнашивается. Маршруты, по которым катаешься часто, лучше переписать с валика на грампластинку. Вон там, в коробке, хранятся почти все мои постоянные поездки.
- А что значит: переписать с валика на пластинку?
- Я и сам толком не знаю, как это делается, - ответил шофер. Машина медленно, чтобы не задеть прохожих, выкатилась из двора на Гороховую. -  Отдаю валик в студию "Пате", через неделю получаю новый диск, и мой валик обратно. Теперь на него можно записать что-нибудь другое.
- И дорого берут?
- По сравнению с ценой автомобиля - сущие копейки. Кстати, фирма "Деланэ-Бельвиль" продает пластинки с уже готовыми маршрутами. Очень удобно и недорого.
- И не страшно отдавать руль неизвестно кому? Попросту говоря – самой машине.
- Почему же – неизвестно кому? На конверте пластинки отмечена фамилия шофера, который ее записал. Мало того, случись с нами, упаси Господь, какая беда по пути - и этот шофер пойдет под суд.
- А решение суда нам потом на кладбище пристав зачитает?
- Не извольте волноваться, Григорий Ефимович. Я же за рулем, и глаза мои открыты. В случае чего перехвачу управление в любой момент.

Он наклонился к торчащему рядом с рулем раструбу и произнес:
- Джей-Ди, приготовься к загрузке маршрута.
Странный свистящий и одновременно гулкий голос ответил ему:
- Что мне приготовить, Феликс? Шпиндель или кассету?
- Джей-Ди, одна пластинка. Загрузка сразу на стол.

Возле сидящего Григория Ефимовича что-то шевельнулось и небольно стукнуло его в колено. Он довольно ловко для своего возраста подтянул ноги и вспрыгнул с сапогами на кожаное сидение. Автомобиль заметно качнуло.
- Не пугайтесь! – засмеялся Феликс. – Это просто вращающийся стол, на который нужно положить грампластинку с программой поездки. Чаще они загружаются по нескольку штук в специальную кассету, которая выдвигается с другой стороны. Но когда поездка короткая, на одну пластинку – лучше установить её сразу на стол, в кассете она может застрять при подаче, если сзади не подпирает следущая. И место, откуда выдвигается стол, весьма неудобно расположено для пассажира на переднем сидении. Да, Григорий Ефимович, даже люксовые автомобили ручной сборки, самые современные и самые дорогие из тех, какие вообще можно купить за деньги, имеют свои причуды, которые на рядовом серийном изделии признали бы браком или неустранимым конструктивным недостатком, требующим материальной компенсации. А мы, немногочисленные владельцы, только умиляемся им, как шалостям ребенка, и притворно жалуемся в присутствии тех, кто за всю свою жизнь сможет всего лишь раз или два прокатиться в таком волшебном экипаже.
- Малой, ты, если соборную вину русского дворянства за собой ощущаешь – в церковь сходи, к батюшке, исповедуйся, покайся как следует. А мне объясни: ты с машиной сейчас разговаривал? И она тебе отвечала?
- Так ведь у неё голосовое управление, Григорий Ефимович! Еще в девятьсот пятом первые опытные серии появились, а это уже третье поколение вокалоидов. И первое, кстати, которое понимает разные языки: до этого управление велось только по-французски. Машина различает несколько сотен слов, их нужно складывать в предложения по специальным правилам, а в начале фразы называть имя машины, чтобы она понимала: обращаются именно к ней.
- Только не говори, что сам придумал ей такое дурацкое имя, - усмехнулся Григорий. Он немного успокоился, но опускать ноги вниз не торопился.
- Нет, конечно, - ответил Феликс, - имя машины – это последние две буквы в названия модели.

Он перегнулся через спинку сидения, вытащил из коробки конверт с грампластинкой, аккуратно вытряхнул ее себе на ладонь, придерживая средним пальцем за отверстие в центре, а большим – за край, и стараясь не дотрагиваться до поверхности с записью. Ловко перевернул пластинку в воздухе и опустил на плоский горизонтальный маховик с блестящим штырьком в центре. Маховик тут же завертелся, Феликс поставил тонарм на начало и легонько подтолкнул всю конструкцию. Вращающийся стол плавно уехал в нишу слева от руля, по двигателю прошла серия негромких щелчков, а звучащий как будто всегда на вдохе искусственный голос произнес:
- Феликс, загружен маршрут №35, название «Первая поездка с Г. Р.». Выполнение по команде «Трогай!» Отмена по команде: «Прочь!»
- Джей-Ди, трогай!

Григорий отхлебнул из небольшой плоской бутылки какую-то зеленоватую жидкость, крякнул и задумчиво почесал бороду:
- Ты, малой, значит, специальную пластинку сделал, чтобы меня к хозяйке своей отвезти знакомиться. Знать, сильно я вам с ней нужен. Это ничего, рано или поздно к любому придет такой человек, которого он ждал всю жизнь, и нет греха в том, чтобы помочь им поскорее встретиться. Но, слушай, я не спрашиваю, как эта чертова машина понимает человечьи слова – наверняка это коммерческая тайна или такая заковыристая научная штука, что ты и сам толком не понимаешь. Объясни мне – как она разговаривает? Чем говорит?
- Григорий Ефимович, - спросил Феликс, - Вам в детстве не случалось разбирать часы с кукушкой?
- Меня бы батька насмерть запорол, учуди я такое.
- А мне отдали старые сломанные, чтобы я учился понимать, как устроен мир. Обычные часы я разбирал и раньше, и примерно представлял себе, как они устроены. Но как кукует кукушка в начале каждого часа – это было для меня загадкой. Оказалось – всё очень просто. Рычаг сжимает и разжимает меха, маленькие, как у гармошки для гномика, а на выходе у них – трубка с эдаким язычком внутри и с вырезом. Воздух из мехов бежит через трубку, язычок трепещет, возникает звук. Прямым ходом – «ку», обратным ходом – «кууу», с оттягом.

Феликс сделал паузу, чтобы Григорий лучше представил себе кукушачий звук.

- Внутри «Деланэ-Бельвилля» здоровенная батарея таких трубок разного диаметра и с разными язычками внутри. Видели церковный орган? В смысле, музыкальный инструмент.
- Это в басурманских церквях которые?
- Вот, именно. Примерно такая же система, только трубки настроены на звуки речи, а не на музыкальный ряд. Меха побольше, чем у кукушки, и их несколько. В общем, этим машина и говорит.
- А кто управляет органом?
- Автомат и управляет. А вот как работает автомат - это, как Вы верно заметили, коммерческая тайна и научная штучка.
- Эх, малой, до каких мы удивительных времен дожили! Автомат ведет машину. Автомат понимает человечьи слова. Автомат сам говорит по-русски. Знаешь, о чем я думаю?
- Расскажите, Григорий Ефимович.
Григорий снова отхлебнул из бутылки.
- Не знаю, правда или сказка, но старые люди говорят: давным-давно не случались между людьми войны и страшные кровопролития, когда сотни идут на сотни, тысячи – на тысячи. Нет, люди не были ангелами, но существовал всемирный уговор: ежели у какого племени не получается на словах договориться с другим, и соседи не могут их примирить, тогда выбирает каждое племя по одному лучшему воину, и бьются они в круге, пока один не упадет замертво или не запросит пощады. Чей боец победил – за тем племенем и правда. Как думаешь, почему теперь так не делают?
- Может быть, перестали рождаться великие воины, достойные биться в одиночку за свой народ?
- А, может быть, это народы перестали быть достойны того, чтобы за них умирали великие герои? Вот и стали вместо них умирать тысячи обычных. Кто его знает. Века идут, люди мельчают. Но милосердия достойна всякая живая тварь. Вот как ты думаешь, что самое важное, самое вкусное и сладкое подарила нам цивилизация?
- Медицину и синематограф, - не задумываясь, ответил Феликс.
- Молодой ты еще, - фыркнул Григорий. – Молодые этого не видят, не понимают, потому и не ценят. Цивилизация нам подарила милостивую возможность дожить до своей естественной кончины. Помереть не от голода, не от внезапной болезни во цвете лет, не от грабительского набега, не от зубов хищника, а от старости. Но проклятая жадность заставляет людей воевать, и войны выкашивают все эти сбереженные цивилизацией жизни, как крестьянин траву на корм свинье. Как бы мне хотелось, чтобы в будущем войны происходили именно между автоматами, а не между людьми. Вот они уже могут разговаривать с нами и выполнять приказы. Кажется, еще немного – и каждый народ построит из железа и эбонита такого Великого Героя, который смог бы сражаться за свой народ в битве чести и ума, а не крови и страха.
- Скажу откровенно, - произнес Феликс после долгой паузы, - зная характер и возможности автомата, который нас сейчас везёт, я бы не хотел оказать на стороне, ему враждебной. Не остановится он, повергнув в прах машину, выставленную биться против него. Пойдет искать тех, кто эту машину создал. И с большой вероятностью найдет.
- И на чьей же стороне будет сражаться сей автомат, если вдруг война? – хитро спросил Григорий.
- Вот уж не знаю, - печально сказал Феликс. – Разговаривает-то он по-русски, но каждый его винтик изготовлен во Франции. Темное дело.

Теперь замолчал Григорий, слышен был лишь рокот мотора и шуршание шин. Но долго молчать он не смог.
- Что-то муторно мне на душе, малой. Предчувствие какое-то. Давай, не поедем к тебе. Поедем лучше с тобой к цыганам! Отдохнём, а с утра умоемся ледяной водой, помолимся, да и навестим хозяюшку твою.
- Григорий Ефимович, уговорено же! Негоже заставлять даму ждать. Тем более, Вы ведь сами хотели с ней познакомиться.
- Эх, малой, правда твоя, негоже…  А, вот, скажи, этот патефон, который сейчас машиной управляет, он музыку играть умеет? Ведь если он патефон, то и патефонное дело должен знать досконально?
- Конечно, может. Но, вот беда, нет у меня ни одной музыкальной пластинки, только маршрутные.
- А не беда это никакая! Пусть он маршрутную проиграет, как музыкальную. Интересно, что там за звук получится.
Феликс покачал головой:
- Я как-то по ошибке дома поставил такую пластинку в патефон играться. Очень неблагозвучно, просто ужас.
- Да и пускай! Вот по которой мы сейчас едем – её пусть сыграет.
- Как Вам будет угодно, - пожал плечами Феликс. – Джей-Ди, открой клапан между тонармом и акустическим резонатором.
 
Раздался слегка посвистывающий скрежет, казавшийся ритмичным, но этот ритм плыл и расползался. На скрежет наложилось оглушительное шипение, которое становилось все более звонким, пока не завершилось двумя ударами колокола. Снова только скрежет, вновь шипение, звон, удар, еще удар, тихий, но несмолкаемый гул – и к немалому изумлению Григория и даже Феликса сквозь какофонию послышался вполне отчетливый звук расстроенной гармошки и картавый голос вокалиста:

А мы сказали – а вон у нас за ка’етой есть канист’а
Там двадцать лит’ов отбо’ного вина
А вслед за нею еще большая канист’а
Там водки «Сми’новской» лит’ов будет пятьсот

***
На этом рассказ Семена прерывается. Несчастный кровопийца уже некоторое время испытывал сильную жажду (если вы понимаете, о чем я говорю), поскольку давно находился в воздухе, сопровождая объекты наблюдения, и очень устал. Завидев бесхозную собаку, исчезающую в подворотне какого-то дома по набережной Фонтанки, он подумал, что автомобиль, которым управляет автомат по заранее записанной программе, никуда не денется с маршрута, подобно трамваю на рельсах, а вот сочный хвостатый обед вполне может пропасть в лабиринте дворов. Семен нырнул в арку и быстро настиг псину, а двор был как по заказу пустынен, и росли возле помойки очень удобные для темных делишек кусты… Досасывая кровь из дрожащего животного, упырь был уверен, что автомобиль еще даже не подъехал к имению князей Юсуповых, которое было конечным пунктом маршрута, и на сытый желудок догнать его не составит труда.

***
Иностранные торговые суда проходили Маркизову лужу на малом ходу, и контрабандисты могли в сумерках отвозить к берегу небольшие грузы на гребных баркасах, а потом легко догоняли родительское судно. Они бросали ящики на мелководье в условленных местах, где их и подбирали местные торговые партнеры. Полиция, имела, разумеется, свою долю, и особо не вмешивалась в этот нехитрый гешефт, пока вместо коньяка, сигар и шелка в водонепроницаемых ящиках не стали все чаще обнаруживаться винтовки, патроны и запрещенная литература, а забирать груз являлись прилично одетые господа со злыми глазами и отличными американскими револьверами, а то и кое-кто похуже. Держать под контролем все пустынное побережье Суомского залива можно было только силами армии, но в министерстве не сочли целесообразным даже поднимать этот вопрос на Государственном Совете. Приходилось, как всегда, затыкать пальцем дыру в плотине.

Для тайного агента Волчицына таким пальцем некоторое время служил Жуков. У волка был тайный информатор, который нечасто, но с поразительной точностью указывал место сброса опасного груза. Нужно было свернуть все дела, чтобы успеть раньше курьера добраться до места, скрытно его дождаться и, при появлении, произвести задержание или ликвидацию (в зависимости от приказа начальства). Жукову, когда он мчался на очередную внезапную засаду, иногда думалось, что у Волчицына нет на самом деле никакого начальства, в лучшем случае куратор от Охранного, а в остальном он работает в своих личных непонятных интересах. Да и вообще, как можно узнать о сбросе груза буквально через минуты после отбытия баркаса? Надо иметь надежного информатора либо с той, либо с другой стороны, но и этого мало, нужна связь! В доме на Смоленке не было радиостанции, Жуков бы заметил антенну. И телефона там не было, да и не смог бы волк им воспользоваться.

Однажды Жуков сразу после одной малоприятной акции (касательное пулевое ранение левого плеча) прямо спросил Волчицына, откуда он узнаёт, куда надо ехать. Тот долго смотрел ему в глаза, потом сообщил: «Летучие мыши – существа ночные, но начинают свою активность ещё до заката солнца». Больше подобных вопросов Жуков не задавал.

На последнюю такую ликвидацию перед тем, как его освободили от мелких поручений и дали персональный Проект, Жуков легкомысленно отправился с одним только браунингом, и чуть не попал в беду. Сидя в засаде в корнях прибрежной ивы, он ожидал звука подъехавшей по Приморской дороге телеги или даже автомобиля, и поэтому почти пропустил сгорбленную фигуру, которая бесшумно прокралась по течению ручья, легко схватила тяжеленный ящик и собралась исчезнуть тем же маршрутом. А когда Жуков, паля из пистолета на ходу, рванулся вперед, чтобы запоздало сократить дистанцию, фигура и не подумала скрываться в кустах или падать замертво, а бросила ящик в песок и поскакала навстречу Жукову никак не менее, чем на шести конечностях. Патроны в магазине закончились вмиг, поменять магазин Жуков не успевал, и все шло к тому, что занавес вот-вот опустится, но тут вдруг слева от Жукова раздалась пулеметная очередь, а зубастая тварь, летевшая навстречу Жукову, сбилась с шага, суставчатые её ноги заплелись, и она покатилась по песку, судорожно попыталась зарыться в него, дернулась и замерла на середине движения. К трупу подошла пожилая дама со странным оружием в руке. Это был увесистый пистолет размером с Маузер, но не такой изящный, и с непонятной проволочной кочергой у среза ствола. Женщина убедилась, что чудовище не шевелится, потом спросила Жукова:
- Жить надоело – на инсектоида с обычными пулями ходить? У тебя же десятый браунинг, да?

Она убрала оружие в брезентовую кобуру под пальто, а из сумочки достала пачку патронов и протянула Жукову.
- На первое время. Эту дрянь отстреливай только висмутом. Лучше из дробовика, потребуй у начальства, чтобы картечными патронами обеспечили. Ты же на жандармов работаешь?
Жуков удивленно кивнул, но патроны взял.
- Меня зови Марьей Сидоровной. А ты кто будешь?
- Жуков, - сказал Жуков.
- А имя у тебя есть, Жуков?
- А фамилия у тебя есть, Марья Сидоровна? – парировал Жуков.
- Резонно, - сказала дама. – Патрон 7,65х17 недооценен нашей полицией, на это потому, что у них нет под него нормального автоматического оружия. И еще долго не случится. Коли будет нужно – обращайся, отсыплю в пределах возможного. Как-нибудь сочтемся, одно ж дело делаем.
- Куда обращаться-то? – спросил Жуков.
- Знаешь наливайку на 8-ой линии возле --ской церкви? Почти на углу с Малым?
Жуков снова кивнул.
- Я там почти каждый вечер допоздна сижу. Живу неподалеку, так что за товаром ходить недолго. Может, и что другое интересное приобрести захочешь – у меня всякое бывает. Если кого увидишь со мной за столом – лучше погуляй, подожди, пока уйдет. Ну, бывай, Жуков. Постарайся протянуть на этой собачьей работе ещё немного. А лучше – вали с неё куда подальше и забудь, как страшный сон.
- Я бы рад, - ответил Жуков, - но не имею такой возможности.
- Ну, тогда еще увидимся. Не болей.

И меткая старушка растворилась в сгущающихся сумерках, оставив Жукова наедине с трупом инсекта и неподъемным ящиком, набитым, судя по весу, либо свинцом, либо золотом.

***
Волчицын, выслушав доклад Жукова, хмыкнул:
- Значит, Марьей Сидоровной она теперь себя называет… Оригинально.
- Знаешь её?
- Кто же не знает Гесю Мировну! Она же Фейга Хаимовна, она же теперь Марья Сидоровна… Говорят, настоящее её имя – Айрин Блэквуд, и родом она из Ирландии, но это было так давно, что она и языка-то родного уже не помнит.
- По-русски шпарит как коренная, - подтвердил Жуков.
- Живая легенда, - сказал волк. – Или неживая, это как удобнее считать. В общем, ты с этой мадамой поосторожнее. Она нам сейчас не враг, но и не то чтобы союзник. У неё свой путь. А картечных патронов я тебе принесу, в оружейке их полно.
И немедленно перевел Жукова на наблюдение за группой Юсупова.

Жуков много раз собирался сходить в рюмочную на 8-ой линии, но каждый раз что-то мешало. Подаренных патронов хватило надолго – стрелять приходилось редко, зато прибавилось скучной работы. Но теперь приближался момент, ради которого он мерз и скучал всю осень, и откладывать встречу с Марьей Сидоровной, или как там её зовут на самом деле, было уже нецелесообразно.

***
Конечно, сейчас нет возможности узнать, откуда взялась злосчастная собака, кровью которой легкомысленно перекусил Семен, прервав преследование многоуважаемых господ Юсупова и Распутина. Если бы нетопырь выпил животное до конца, можно было бы вскрыть тело и провести химический анализ внутренностей. Но из превратно понятого принципа ненасилия Семен оставил собаку в живых, та вскоре пришла в себя и бесследно растворилась в лабиринтах исторической городской застройки. И остается только гадать, не была ли эта псина одним из мрачно знаменитых порождений завода «Треугольник», где, отравленные во многих поколениях ядовитыми выбросами и испарениями, жили и плодились удивительные чудовища, лишь отдаленно похожие на своих предков, не в добрый час забредших некогда в заводские дворы. Такая версия, по крайней мере, объясняет странности дальнейшего рассказа Семена. Проще всего было бы считать их галлюцинациями, вызванными ядовитой кровью собакоподобного мутанта. Но абсолютной уверенности в том нет, и мы вступаем на зыбкую почву предположений и домыслов. Да, имеется задокументированный рассказ Семена, и наверняка доля истины в нем есть. Но где кончается правда и начинаются домыслы, рожденные нездоровой фантазией? Ответа не было раньше, нет и сейчас.

В небольшом подвальном помещении, наскоро обставленном под гостиную, сидели двое, и еще двое стояли. За столом сидел и мрачно жевал пирожное Григорий Распутин. В углу, привалившись к стене и расползаясь по стулу, помещался Пуришкевич. Его, убежденного трезвенника, заставили под дулом пистолета выпить почти бутылку водки, и сейчас Владимир Митрофанович был глубоко погружен в незнакомые ему доселе переживания и не особо замечал, что же происходит вокруг. У входа стоял, скрестив руки на груди, высокий офицер, в котором Жуков, случись ему тогда присутствовать во дворце князя Юсупова, немедленно узнал бы своего собеседника со Смоленского кладбища. А сам князь Феликс вовсю витийствовал:

- Мне, Гудлейв Олафович, часто кажется, что мыслители, пророки и Великие Учителя были слишком добры к роду человеческому. Причем не в главном, а в мелочах. Окунитесь в историю религиозных учений, и везде встретите странное нежелание ранить примитивные, в сущности, чувства адептов. В перспективе это оборачивается идеологическим банкротством гениальных по своей задумке парадигм. Вот, скажите, что такое смерть по природе своей?
Григорий Ефимович, которого назвали таким необычным именем, не стал возражать, но хмыкнул:
- Ты мне уже битый час втолковываешь, что смерть - это возвращение домой и бла-бла-бла. Хочешь, чтобы я повторял за тобой эту формулу, как сектант замороченный?
- Я хочу, чтобы Вы рассмотрели такую формулировку, как отправную точку. Тогда легче будет понять, что нежелание умирать - это всего лишь очередная иллюзия, коварная из-за своей неочевидности.
- Милый мой, какое там очевидно-неочевидно! Во мне плещется достаточно эликсира вечной жизни, чтобы моё желание жить или не жить не влияло уже ни на что вообще. Даже твоей нарисованной бабочке должно быть понятно – нет дороги назад.
- Умоляю, не надо останавливаться на таком примитивном фатализме. Ну, пили Вы эликсир, и что теперь? Это влияет только на онтологический статус, и более ни на что.

На словах "онтологический статус" Пуришкевич вздрогнул, широко открыл глаза и издал невнятный звук из глубин своего естества. Гудлейв скривился и подвинул ногой по направлению к страдальцу стоявший на полу медный тазик.

- Представьте себе существо, охваченное бессилием и тоской, - сказал Неизвестный Солдат. – Это естественное состояние ума, с которого упала пелена омрачений и привязанностей. В такой момент существо сознаёт, что между его личными бытием и небытием стоит лишь древний глупый примитивный инстинкт самосохранения, который слишком слаб, чтобы полноценно противостоять искушению небытием. Но именно из милосердия к живущим, в том числе и к себе, существо плетет новую карму, впускает в свою кровь дурман омрачений, берет обязательства, добровольно отдаёт себя на растерзание бесконечной вереницы миров и воплощений – лишь бы не делать единственный правильный шаг, ведущий к двери родного дома.
- Я уже не знаю, кто тебя прислал. Может быть, всё-таки, Один? Или семья? Я им и так всё оставил, что имел и чем владел, больше нет ничего. Я даже не против разок-другой помереть, лишь бы ты от меня отвязался наконец. Но зачем это всё тебе?
- Если бы я, Гудлейв Олафович, выступал здесь от имени Одина, то еще в машине порубал бы Вас шашкой в мелкую строганину. И Вы бы точно так же рубали меня, потому что рефлексы. Но я теперь другой, мне ближе и понятнее семейные мотивы. С невесткой Вашей я прямо-таки подружился, и понимаю, что она от Вас ждет. Но я - не они, Гудлейв Олафович. Аня не смогла бы предложить Вам такое, а я - попробую. Что Вы думаете о цианистом калии? Мгновенно выключает транспорт кислорода по организму. Прекрасный выбор осознанных существ, умирающих в полном сознании. Вот эти два пирожных содержат каждая смертельную дозу, а если не хватит - отравлена вся бутылка мадеры. Вернуться домой - это только так. Изволите?

Гудлейв финкой совершенно разбойничьего вида отрезал кусок колбасы, кинул в рот и взялся за бутылку. Сделал несколько больших глотков и показал Феликсу язык. Высморкался, снова приложился к горлышку. Немного подумал и спросил:
- Ждать-то долго?
Неизвестный Солдат почесал затылок:
- По идее, Вы давно уже должны быть мертвы. Скушайте пирожное, может, там больше яда.
Гудлейв набил рот тестом с кремом и чуть не подавился, разжевывая сладость. Прислушался к ощущениям.
- Полный ноль. С дозировкой кто-то очень сильно промахнулся.
Неизвестный Солдат подозрительно посмотрел на стоящего у выхода офицера.
- Петр Савельевич? Вы точно сейчас не делали ничего такого, о чем мы не договаривались заранее?

Доктор Лазоверт был очень бледен. Он поглядел широко распахнутыми глазами на замершего в недобром ожидании Гудлейва, потом кадык его дернулся, и Петр Савельевич понесся вверх по лестнице к выходу во двор.

- Каков подлец! - с чувством сказал Неизвестный Солдат. - Эти голодные духи выглядят разумными существами, а сами хуже собак. Собаку можно приучить не бросаться к миске без команды, а прета - нет. Увидал момент отравления - и немедленно решил поживиться истекающей жизнью.
- Я думаю, ты неправ, - сказал Гудлейв. - Перерожденцу явно было несладко. И всасывал он истекающую смерть, а не жизнь. Я даже ничего почувствовать не успел.
- Идейный, что ли? - удивился Неизвестный Солдат. - Тогда жди проблем. Пойдем, поищем бедолагу. Заодно другой способ проверим. Владимир Митрофанович! - он легко поднял Пуришкевича со стула и прислонил к стене. - Вы пойдёте с нами.

***
Петр Савельевич неуклюже выскочил во двор, еле добежал до сугроба и принялся в него блевать, отвратительно содрогаясь и подвывая между отдельными извержениями. На звуки высунул любопытную голову из-за куста Михаил Волчицын, второй час уже следивший за служебной дверью особняка. Увидев пьяницу, отдающего дань природе, он поморщился и спрятался обратно. Волчье чутьё не засекло запаха горького миндаля от рвотных масс, а для Петра Савельевича запах был таким сильным, что резало глаза.

- Ага, вот он, красавец, - сказал Неизвестный Солдат, скинув с себя и вновь прислонив к стене обмякшего Пуришкевича. - Вы правы, Гудлейв Олафович, наш прет решил собственной жизнью заплатить за Ваше чудесное излечение. Очень странно, надеюсь, ему хватит оставшихся сил, чтобы выдержать допрос. Ну, а Вы становитесь, пожалуйста, к этой тумбе. Просто мера безопасности для окружающих, никакого символизма. Владимир Митрофанович! Пора просыпаться!

Он похлопал Пуришкевича по щекам, а, когда тот приоткрыл один глаз, помахал у него перед лицом пистолетом, передернул затвор и вложил рукоятку ему в ладонь.

- Чего мы будем такой грех на человека сваливать? – засомневался Григорий. - Давай, я уж сам. Бог простит.
- Нет, Григорий Ефимович, - возразил Феликс. – Во-первых, самому нельзя, так не сработает. Вы ножичек, кстати, не потеряли? Во-вторых, грех лишать человека такой великой радости! Он же всю жизнь вспоминать будет и гордиться, что застрелил самого Гришку Распутина. А о том, чтобы ему ничего за это не было, я уж позабочусь. Политика – штука грязная, но сильнее её – только Высшие Силы.
- Да он и не вспомнит, - сказал Гудлейв, - гляди, совсем лыка не вяжет.
- Расскажут, в подробностях, - заверил Неизвестный Солдат.

Приобнял Пуришкевича за плечи и сказал:
- Владимир Митрофанович, не засыпайте! Пока Вы спите, враги России набираются сил. Глядите-ка, кто сейчас стоит перед Вами. Это же Гришка Распутин, колдун, злодей и осквернитель!
Пуришкевич разлепил второй глаз, потряс головой и мучительно сфокусировал взгляд на фигуре, стоящей у фонарного столба. Похоже, узнал, потому что зарычал, поднял оружие и сделал шаг вперед, оторвав спину от стены особняка. Пьяное тело стало заваливаться влево, но Неизвестный Солдат придержал его за локоть.
- По предателю Родины, веры и Государя, одиночными - огонь! - скомандовал он.

Первый выстрел грохнул выше крыш, на него возмущенно отозвались вороны. Второй был уже более прицельным, пуля угодила в кусты парой метров левее Гудлейва. От страшного захлебывающегося визга скривился даже Неизвестный Солдат, а Пуришкевич как будто очнулся и, не выпуская из рук пистолета, рванулся к кусту, отпихнув по дороге плечом удивленного Распутина. В снегу бился и кричал подстреленный Волчицын. Пуришкевич неосмотрительно протянул к нему руку, получил кровавый укус предплечья, выругался и выстрелил снова. В наступившей тишине побрел обратно к крыльцу.

- Гришка, - сказал он Юсупову, придерживая левую руку. - Собака бешеная. А я знал, знал!
Юсупов осторожно забрал у него оружие и спрятал в карман. С Мойки бежал уже городовой со служебно-встревоженным лицом.
- Господа, - сказал он, - я слышал выстрелы. Все ли у вас здоровы?
Взгляд Пуришкевича остановился на городовом.
- Ты человек православный? – спросил он.
- Так точно.
- Русский ты человек?
- Так точно.
- Ты меня знаешь?
- Нет, не знаю.
- А про Пуришкевича слышал что-либо?
- Слышал.
- Вот я сам и есть. А про Распутина слышал и знаешь?
- Слышал и знаю, - ответил городовой, покосившись на Распутина.
- Собака он, а не человек! Слышишь? Собака!
- Как изволите.
- Ты любишь батюшку царя и мать-Россию?
- Люблю, Ваше Благородие.
- А деньги любишь?
Городовой замялся с ответом. Пуришкевич продолжал:
- Слыхал сейчас выстрелы?
- Я вот и пришел, Ваше Благородие, спросить, всё ли у вас в порядке.
- У нас полный порядок, служивый. Я стрелял в собаку Гришку Распутина, и он издох. Помер проклятый чернокнижник!
Городовой снова покосился на Распутина. Тот хитро ему подмигнул.
- Хотел напоследок руку мне отгрызть, - Пуришкевич поднял левый рукав и задумчиво уставился на отметины явно от человеческих зубов на своей руке. Огляделся вокруг и встретился взглядом с Распутиным, тот и ему подмигнул. Владимир Митрофанович вздрогнул всем телом, шагнул к городовому и зашептал ему на ухо:
- Не верь тому, что я только что сказал. Не кусал он меня. Это я сам себя укусил… Служивый, если ты любишь царя и Родину, то должен об этом молчать и никому ничего не говорить! Понял меня? Ничего не случилось. Всё хорошо. Всё просто замечательно!

Юсупов за спиной Пуришкевича замахал городовому рукой, чтобы тот уходил. Страж порядка с явным облегчением попятился, кланяясь, у ворот развернулся и бегом припустил по набережной.
Феликс щелкнул пальцами, раздался шум мотора, и знакомый нам черный автомобиль выкатился из внутреннего двора.
– Гудлейв Олафович, прошу Вас, - сказал Неизвестный Солдат. - Петр Савельевич, если Вы закончили прочищать желудок – добро пожаловать на задний диван. Нас ждут стихия воды и Анечка Журавлева, а время уже на исходе.
- Ну, что, воин без имени, сам видишь - эликсир вечной жизни отлично работает, - с довольным видом заявил Гудлейв, устраиваясь на переднем сидении. - Ты уж не рыдай, если и третья попытка меня укокошить выйдет пшиком.
- Мне следовало догадаться, что бывший викинг и бывший волк окажется мастером избегать неприятных жизненных выборов, - заметил Неизвестный Солдат.

- Момент, - произнес механический голос. - Замолчите все, мне нужно сосредоточиться.
Рука Неизвестного Солдата, уже тянувшаяся к рулю, замерла в воздухе. Даже Пуришкевич не издал ни звука. Секунды исчезали в никуда одна за другой. Не прошло и полминуты, как Волчицын поднялся из снега и вышел под свет фонаря. Пулевых отверстий и следов крови на нём не наблюдалось.
- Что тут было? - спросил он.
- Тебя опять подстрелили, - сказал ЖеДю. - Постарайся быть аккуратнее, друг волк. Я не смогу присматривать за тобой вечно.
- Кто именно? - поинтересовался Волчицын.
- Вот он, - сказал Неизвестный Солдат, указывая пальцем на Пуришкевича.
- И зачем?
- Спьяну, известное дело.
- Дурак, - сказал Волчицын.
- Дурак не дурак, - возразил Григорий, - а в мемуарах потом всё напишет.
- Да кто ж ему поверит! - рассмеялся Неизвестный Солдат. - Волчицын, тебя подбросить?
- Без твоей помощи обойдусь, - буркнул тот.
- Ну, вольному воля!

ЖеДю коротко просигналил и покатил к воротам. Волчицын демонстративно оскалился на Пуришкевича и махнул через забор. Пуришкевич закрыл лицо руками и застонал.

***
В эзотерических кругах столицы давно уже ходили тревожные слухи о том, что таинственная секта, никому пока не известная, но при этом посещаемая инкогнито высшими сановниками, вскоре наберет силу и потеснит на духовном небосклоне традиционное христианство восточного толка. Одни приписывали авторство этого тайного учения императорскому любимцу Григорию Распутину, другие шептались, что по столице бродит переодетый нищим аватар бодхисатвы Авалокитешвары, шиваисты же как обычно злобно хихикали и ничего не говорили прямо. Но любимая рюмочная Марьи Сидоровны уже сейчас навевала мысли об упадке православия в стране. Располагалась она ни много ни мало в бывшей часовне --ской церкви. Сама церковь высилась рядом и старательно изображала свою непричастность к приюту грешных душ, но даже демонтаж креста с купола часовни не мешал видеть общность архитектурного замысла с соседствующим храмом.

Ощущение религиозного кризиса усилилось, когда Жуков зашел внутрь заведения. Главным украшением кабака служила авторская копия картины одного популярного столичного художника. Живописец одно время был постоянным посетителем заведения, и сделал этот подарок в благодарность за помощь в преодолении одной жизненной проблемы, говорить о которой публично отказался наотрез. На вытянутом по горизонтали полотне посетители рюмочной могли наблюдать панорамы старой и новой столиц, объятых адским пламенем, причем Петербург уже догорал, а Москва только начинала чадить, пачкая черными дымами лазурные небеса. Всё это происходило на заднем плане, а передний и средний заполняла толпа, в которой человеческие фигуры перемежались стоящими стоймя огромными иконами. Мрачные лица в нимбах и без них глядели на кабацких забулдыг с тоской и осуждением. В центре возвышалось любовно украшенное золотом гигантское распятие, а на флангах карикатурные силы зла уже начинали зачищать поляну в предчувствии близкого Армагеддона. Художник специально уменьшил картину, чтобы она поместилась на стене заведения, в оригинале полотно было воистину огромным, и не каждый выставочный зал мог позволить себе его экспонировать. Под картиной располагалась простая деревянная стойка, из-за которой мускулистый детина выдавал посетителям рюмочной желаемое в обмен на деньги, а слева в углу возле выходящего на 8-ю линию окна притулились единственный на всё заведение стол, за который можно было нормально сесть, и два стула. Круглый столик с точеными ножками явно попал сюда из лавки старьевщика, но знавал и лучшие времена, наверняка украшая собою квартиру зажиточной мещанки или, может быть, даже купчихи. Остальные столы были высокие и грубые, из обструганных досок, за ними можно было пить и есть только стоя.

На стуле, стоявшем ближе к окну, сидела Марья Сидоровна и трясла солонкой над лафитником с прозрачной жидкостью. Из ее сумочки, тоже помещавшейся на столе, высунула голову крошечная черная собачонка с глазами навыкате. Псина злобно ощерилась на Жукова, который без приглашения уселся на второй стул и тоже продемонстрировал свои зубы, правда, в качестве приветственной улыбки.
- Здорово, бабуля! - бодро сказал Жуков.
- Здорово, внучок! – ответила женщина. – Ты, я погляжу, из молодых да ранний. Нечасто меня тут бабулей называют. Пожалуй, сегодня первым будешь.

Она и вправду не выглядела совсем уж дряхлой каргой. Так, старая женщина, еще может себя обслужить, и руки еще способны выдержать отдачу оружия. Будь у Жукова бабушка – выглядела бы примерно так же.

Марья Сидоровна ловко выхватила из сумочки пенсне и поглядела на Жукова сквозь стекла:
- А, вольный стрелок на невольной работе! Помню-помню. Жуков - твоя фамилия? Долго же ты собирался меня, старую, проведать. Фенни, отставить! Свой это.
Песик послушно перестал рычать, но глядел недобро, без доверия. Жуков тоже не доверял этим мелким шавкам. С крупную крысу размером, а палец отгрызть может за милую душу.
Жуков решил вести себя галантно, фамильярно и слегка развязно. Как обычно, в общем-то.
- Что посоветуешь мне заказать в этом заведении? – спросил он Марью Сидоровну. – Может быть, - он криво усмехнулся, - кофе?
- Титан сломался, - вздохнула бабка, - теперь ни кофия ни чаю. Совсем нечем казенную запивать.
- Тут есть официанты, или мне самому идти к стойке?
- Официантов нет, но хозяин - душевнейший человек, и из добрых чувств обслужит моего гостя. Сереженька! – замахала она рукой. – Будь так любезен.

К удивлению Жукова, парень за стойкой без промедления покинул свое рабочее место, подошел к их столику и вежливо поклонился. Был он довольно молод, но уже начал лысеть, и потому брился наголо. Фигура и манера держаться говорили об умении постоять за себя в рукопашной схватке, полезном для владельца питейного заведения, но сейчас его лицо украшала приятная улыбка, более подходящая для приказчика магазина дамской одежды.
- Сереженька, не в службу, а в дружбу, прими заказ от этого милого молодого человека!
Сергей перенаправил сияние своей улыбки на Жукова.
- Чего выпить есть? – не стал ходить вокруг да около Жуков.
- Водочки изволите? – ответил кабатчик вопросом на вопрос.
- Хороша ли водка? – не остался в долгу Жуков.
- Кое-кто жалуется, и норовит прийти со своей. Большинство же клиентов совершенно удовлетворены.
- Ладно, давай водку. А на закуску? Сейчас даже небольшие заведения могут предложить богатый выбор: русскую кухню, европейскую или восточную. В формате закуски, конечно, но, - Жуков сделал руками жест, как будто оглаживал невидимые арбузы, - разнообразной.
- Мы - заведение скромное, - сказал Сергей. - Близкое к народу. Вся закуска - рыбная. Килька пряного посола. Килька простого посола. Килька в томате. Шпроты в масле. Сельдь атлантическая в масле. Все закуски подаются в виде бутербродов на черном хлебе.
- Хлеб-то хоть свежий? – спросил Жуков.
- Не особенно, - печально ответил Сергей.
- Я буду килечку, - сказала Марья Сидоровна. - Килечку в томате.
- Ну, тогда давай селедку на черном хлебе, - сделал непростой выбор Жуков. - Я вижу, там у тебя и вобла висит…
- Вобла только в комплекте с пивом. Но Вам же не нужно пиво.
- Не тебе судить, что мне нужно. Ты только что говорил, мол, из питья - одна водка.
- Так и есть.
- Значит, пива нет?
- К сожалению.
- А вобла есть, но только к пиву, которого нет?
- Вы совершенно правы.
- Мишенька, - прервала увлекательную беседу Марья Сидоровна, - каждая минута ваших пререканий отдаляет на ту же минуту момент, когда на столе появятся графин и блюдо с бутербродами. А бутерброды у Сережи отменные. Не то, что водка, - вздохнула старушка.
- Сил моих больше нет, - махнул рукой Жуков.

Кабатчик перевел взгляд на бабку, та кивнула, и он отправился к неприметной двери у стойки, за которой, очевидно, и скрывались аппетитные припасы и изысканные напитки. Один изысканный напиток, если быть точным.

- Не печалься, - сказал Марья Сидоровна, - что не покушаешь сейчас от пуза. Ты же пришел сюда не за этим, я верно говорю?
- Верно, бабуля, - подтвердил Жуков и кивнул в сторону солонки. – Неужели такая плохая водка, что ее надо солить, а то в горле застрянет?
- А, ты об этом, - усмехнулась бабка. – Я не солила, а перчила. Солонка – она поменьше. С перцем, действительно, пить это пойло проще. Но с бутербродами будет еще веселее. У тебя деньги-то имеются заказ оплатить, или ожидаешь банкета за мой счет?
- Деньги – есть, - сказал Жуков. – А вот патроны кончились.
- Понятно, - хмыкнула бабка. – Раз за деньги купить не смог, значит, одна только Марья Сидоровна и остается. Которая и поймёт, и спасёт, и поможет. Верно я говорю?
- Слушай, бабуля, - сказал Жуков, - я тебя уважаю, правда. Ты мне тогда очень помогла, ну прямо в тему со своей машинкой оказалась. Поклон тебе глубокий до самой землицы родной. Но я про тебя вообще ничего не знаю. Спрашивал людей, ну, не людей, так всяких глупостей наслушался, которым и верить-то стыдно.
Появился Сергей, молча поставил перед ними графин, второй лафитник и две тарелки с бутербродами. На маленьком столике, где уже стояла сумочка со злобным псом, совсем не осталось места, Жукову пришлось убрать локти, на которые он опирался, и откинуться на спинку стула. Сергей налил в рюмки, вежливо поклонился и отбыл за стойку. Марья Сидоровна дождалась, пока он удалится, взяла лафитник и сказала:
- Эх, Жуков-Жуков… Знаешь, говорят: старость – не радость. Истинная правда. Вот у тебя память хорошая?
- Не жалуюсь.
- Так выпьем же за твою хорошую память, - торжественно произнесла старушка.

Они чокнулись и выпили. Да, водка была ужасна, наждачной бумагой прошлась она по пищеводу Жукова, горящей смолой заплескалась в желудке, тут как раз и пригодилась жирная, холодная и чуть солоноватая селедочная плоть, которую не испортил даже черствый ломоть хлеба. Жуков жевал бутерброд, с трудом переводя дыхание и чувствуя слезы на глазах. Бабка же хлопнула первую не морщась, видать, привыкла к местным напиткам.

- Скажи, Жуков, пусть хорошая у тебя память, молодая, но ведь бывают случаи, что с утра не помнишь, что было вчера вечером?
- Случалось, - сипло сказал Жуков, еще переживая первую рюмку, - пару раз.
- Ага, - подняла палец Марья Сидоровна. - А бывает, что вспоминаешь такое, чего вовсе не было, и вроде быть не должно?
Жуков задумался. Пока он думал, Марья Сидоровна вновь наполнила рюмки.
- Мне как-то приснился сон, вроде матрешки, - сказал он и выпил вторую. Эта прошла уже легче, наверное, первая рюмка сожгла все нервные окончания в пищеводе. – Ну, знаешь, когда во сне засыпаешь в другой сон, в нём еще один сон, и так глубже, глубже, глубже… Бывало такое?
Бабка энергично закивала.
- Просыпаешься из такого сна тоже не сразу, а по ступенькам: из самого глубокого – в предыдущий, из него – еще на один сон ближе к поверхности, и так пока из последнего не вылезешь в обычный мир. Внутри сна просыпаться легко, закрутишься мысленно вокруг себя – и выскакиваешь на предыдущий уровень, как пробка из бутылки. Но тот раз я сбился со счета, сколько раз надо всплывать. То ли пять, то ли шесть – не помню. Вроде, сколько раз заснул – столько и проснулся, но полной уверенности нет. Мир очень похож на тот, в котором я засыпал, и всё же маленькие различия есть. Совсем крохотные. Но больше проснуться не получилось, крутись не крутись.

Марья Сидоровна заботливо налила снова, придвинула ближе к Жукову самый большой бутерброд, а сама вгрызлась в кровавую от томатного соуса кильку, не забыв перед этим опустошить рюмку. Жуков тоже выпил и продолжил:
- Я сначала сильно перепугался. Давно это случилось, я мелкий совсем был. Весь день боялся. Думал, кошмарный сон продолжается, сейчас родители превратятся в чудовищ, я от них побегу из квартиры, а там еще одна комната, за ней еще одна, потом длинная лестница, незнакомый коридор, дверь, а за дверью вновь наша квартира, а в ней мама, спрашивает: «Мишенька, куда же ты от нас побежал?» И улыбается так, что понятно – не мама она никакая, только притворяется, и точно знает, что я догадался, но обязательно надо сделать вид, будто я ей верю, иначе конец. А тут вдруг открывается другая дверь…
- Ужас-то какой! – запричитала бабка.
- Но ничего такого не случилось. К вечеру я успокоился, а когда ночью заснул и потом обратно в это же место пробудился – тогда поверил, что мир настоящий, просто накануне приснился страшный сон.
Жуков замолк, чтобы выпить и прожевать очередной кусок бутерброда. Теперь он не чувствовал даже вкуса селедки.
- Потом я вырос, началась взрослая жизнь. Бывало хорошо, бывало - плохо, чаще – что-то среднее. Но иногда думаю: вдруг я так и не проснулся из того предпоследнего сна? Понимаешь, чего-то тут не хватает. Такого, что есть в настоящем мире. Зато полно всякого, чего быть совсем не должно. Глупо это всё, смешно и по-детски. Но накатывает время от времени.

Он взялся за лафитник, но тот был пуст. Старушка налила, с грустью посмотрела на Жукова, потом вдруг перегнулась через стол и погладила его по голове. Песик ревниво завозился в своем укрытии, тогда Марья Сидоровна погладила и его.
- Бывает, - сказала она, - положишь вещь на привычное место, а потом ее там нет. Никто не брал, просто исчезла – и всё. Будто кто чужой пришел и поменял все вещи местами, ничего не найти. Старость, скажешь? В богадельню пора? Так думаешь, внучок?
- Я думаю, - осторожно сказал Жуков, - в богадельне нету стрельбища, где бы ты могла поддерживать свои навыки в форме.
- Эх, - улыбнулась с тяжелым вздохом Марья Сидоровна, - добрый ты юноша, зря в это во все угодил. Ну, да ладно, я не об этом. В старости уже по-другому работает голова, и часто одолевают сомнения, в своем ты уме или уже нет. Однажды я открыла глаза и увидела номер неизвестного отеля. Я была там совершенно одна. Потом пришли какие-то люди, ахали, плакали, обнимали меня. Они знали, как меня зовут, а я – не знала. И людей этих не знала. Они представились моими друзьями и родными. Мне сказали, что меня бросил муж, я уехала, никому не сказав, и почти две недели меня не могли найти. Я не помнила себя, не помнила ничего, что случилось раньше того момента, когда я открыла глаза. Осторожно, неслышными кошачьими шагами возвращалась ко мне память о прошлой жизни. Кроме тех дней, проведенных в номере отеля – не было никого, кто бы мог рассказать мне о них.

Теперь Жуков наполнил рюмки. Он и не заметил, как Сергей унес пустой графин, поставив на его место полный.

- Я снова вышла замуж. Мой муж был археологом, я часто ездила с ним в экспедиции по разным странам, чтобы новыми впечатлениями заполнить пустоты памяти. Однажды вечером я отчищала раскопанные за день находки, засмотрелась на узор глиняного кувшина – и обнаружила себя старой девой, доживающей свой век в деревне. Родственники редко вспоминали обо мне, но соседи уважали и считали, что я ужасно умная. Я поливала свой садик, вязала носки и давала всем добрые советы. Викарий как-то в шутку сказал, что у меня на самом деле длинная седая борода, как у мудреца, но Господь укрывает её от взора непосвященных. И, знаешь, я ничего не знала о том, как сидела в пустыне на закате с осколком древней керамики в руках. Я вспомнила об этом незадолго до смерти.

- Ты еще и умерла? – подозрительно посмотрел на неё Жуков.
- Конечно, и не раз, - ответила бабка. – Тот раз я запомнила плохо: много людей, лекарствами пахло, но больно не было. Но был и другой раз. Я тогда убила государя императора.
- Ну, ты даёшь! – Жуков даже развеселился. – Так вот взяла и убила?
- Не своими руками, но руководила процессом. Было много попыток, но хитрому тирану подыгрывал сам дьявол, гибли невинные люди, но этот подлец всё время выходил сухим из воды. Мы очень старались и, наконец, всё получилось. Царь умер. А нас, конечно, переловили, как кроликов.

Марья Сидоровна взяла лафитник. Поверхность водки задрожала.
- Это на словах хорошо звучит: «готовность идти до конца». А когда тебя, скованную, заматывают в мешок, из которого ничего не видно, под руки заводят на лесенку, надевают на шею петлю, а потом выдергивают опору из-под ног – тогда очень страшно, и очень хочется дышать. Я думаю, что утопление - более милосердная смерть, можно хотя бы напоследок вдохнуть воды, как делают рыбы. Виселица отняла даже этот последний вдох.

Жуков молчал. Старушка тоже молчала, потом резко выпила рюмку и со стуком поставила её на стол.
- Я всего этого не помнила, когда ту, кем я только что считала себя, уводили на казнь. Меня не повесили вместе с остальными исключительно из-за беременности, дали отсрочку до родов. Вспомнила всё опять перед смертью, в горячечном жару. Для общественности мне даровали помилование и вечную каторгу, на деле же сгноили в тюремной больнице, где не было не только акушера, а даже простого фельдшера. Мою дочь забрали. Я думала, мой род – это гора, и дочь – её вершина. Но судьба срезала вершину, как грибник шляпку гриба, а ножка и корень остались гнить на радость червям и жукам.

- В другой раз я пережила свою дочь. Её единственный сын, любимый внук Мишенька стал мне светом в окошке. В юности он попал в скверную историю, но мы вместе вылезли из неё, и наша жизнь круто изменилась. Мы стали частными сыщиками, ловкими и успешными. Свет не видывал такой детективной пары: Михаил Васильевич и Марья Сидоровна, внук и бабка. Про нас писали книги, ставили спектакли, снимали фильмы. Вообще это был очень странный мир, совсем не похожий на этот. Это я поняла только когда мы с Мишенькой летели через Атлантический океан, а самолет начал резко терять высоту, и сверху на нас упали бесполезные кислородные маски.

Жукову было уже совсем не смешно.
- Таких историй случалось еще много. Помню унылую мрачную жизнь, в которой я была почти слепая, а потом мне выстрелили в голову за то, что я якобы сама кого-то застрелила. Двигатели двух грузовиков тарахтели, чтобы никто не слышал, как меня убивают. Я вспомнила тогда за мгновение до выстрела, как в детстве, когда глаза еще видели, мы с мамой гуляли по набережной, и чайка нагадила мне на рукав платья, я плакала, глядя на безобразное пятно, а мама утешала меня и говорила, что птичка просто плюнула.

Пёсик высунулся из сумочки и еле слышно заскулил. Бабка взяла с бутерброда кильку, обтерла о хлеб и протянула зверьку.
- Не любит томатный соус, - объяснила она. -  А селедку ему нельзя, солёная очень. В общем, Жуков, я не помню, как оказалась в тот вечер у залива. И откуда у меня пистолет, стреляющий очередями, как пулемёт. То, что я тогда тебе говорила, язык произносил сам, без моего ведома. Потом ноги так же сами привели меня сюда. Кабатчик поглядел на меня эдак проницательно, и дал ключ от комнаты в доходном доме неподалеку. Потом всё как-то закрутилось, нашлись люди, которым понадобились мои нехитрые умения, теперь я смогла платить за комнату, за водку и за эти чертовы рыбные бутерброды, видеть их уже не могу. А сегодня утром вспомнила всё, о чем только что рассказала. И не только это. Теперь, вот, и ты пришел. Наверное, опять конец близок. Так, говоришь, патроны тебе нужны?
- Ага, - сказал Жуков. – 7,65х17, с висмутовыми пулями. Ты обещала.
- Опоздал ты, - вздохнула Марья Сидоровна. – Продала я тот пулемётик. Ну, и патроны тоже. Мне по случаю досталось отличное оружие, я в него влюбилась просто как гимназистка в молодого учителя географии.

И она достала всё из той же сумочки увесистый пистолет, немного похожий на браунинг, но большой, тяжелый и откормленный, как хряк на продажу.
- Кольт образца 1911 года, - гордо сказала старушка. – Из-за океана приехал, голубчик. Жуков, ты себе не представляешь, насколько это страшная машинка. Инсектоиды валятся с первого попадания. Не надо строчить очередями, один выстрел – один труп. Попробуй, примерься.

Жуков взял пистолет, взвесил в руке, оглядел. По сравнению с любимым браунингом этот ствол весил как пудовая гиря, но весьма удобно лег в ладонь.
- Калибр – 0,45 дюйма, при этом отдача мягкая-мягкая, как котик лапкой шлепнул. Пуля особой формы при попадании в плоть раскрывается, как цветок, и оставляет дыры, в которые кулак войдет, не испачкавшись.
Жуков с легким ужасом глянул в дуло пистолета, куда можно было легко засунуть мизинец.
- В общем, - заключила Марья Сидоровна, - могу насыпать только патронов .45ACP. Но тебе ведь некуда их засовывать, верно?
Жуков грустно кивнул.
- Поэтому я пойду с тобой. Фенни, что случилось?

Собачонка жалобно завыла, уставившись в окно. По ту сторону стекла на тротуаре стоял огромный серый волк и с любопытством заглядывал внутрь.

***
В свете новомодных электрических фонарей искрился снег, искрился и густой зимний мех Волчицына. Марья Сидоровна с искренним восторгом обошла его кругом, рассматривая, как музейный экспонат, а волчара косил на неё то правый, то левый глаз.
- Мишенька, ты предлагаешь нам вдвоём ехать верхом на этой зверюге, как Кастор и Полидевк?
- Думаешь, не вынесет двоих? - обеспокоился Жуков. - Волчицын, - спросил он, погрузив ладонь в шерсть на холке, - справишься с двумя седоками?
- Она легонькая, - сказал волк. - Запросто.
- Говорит, справится, - перевел Жуков.
- Вы разговариваете через прикосновение? - снова удивилась МС. - Я тоже хочу попробовать.

И она бесстрашно взяла волчью морду в свои ладони, долго смотрела в желтые глаза.
- Да, унесет, - сказала она наконец. - Сильный зверь. Да только я уже старая. Без седла, без стремян... Нет, боюсь. Сделаем по-другому.
Старушка отошла на пару шагов, раскрыла свой ридикюль. Пёсик высунул голову, увидел волка совсем рядом и весь затрясся. Марья Сидоровна отстегнула цепочку от крошечного ошейника и опустила животное на мостовую. Собачонка сразу спряталась за ногами хозяйки.
- Фенни, сбегай за каретой. Быстрее, время не ждет!

Маленькая тень метнулась в направлении Среднего проспекта и исчезла в подворотне. Минуты не прошло, как из двора выкатилась извозчичья пролетка. Тащил ее битюг, которому больше пристала бы ломовая телега, груженая пивными бочками. Но могучий жеребец бежал шустро, в ночном свете казалось, что копыт у него поболее, чем бывает у нормальной лошади, и все они оглушительно били по булыжной мостовой, высекая искры и приводя окрестные строения в содрогание. Пролетка остановилась, с облучка зубасто ухмыльнулся худосочный кучер с выпученными от усердия глазами. Марья Сидоровна ловко для своего возраста вскочила в экипаж, не таясь достала пистолет и передернула затвор.

- Скачите вперед! – крикнула она Жукову. – Мы последуем за вами. Далеко ли место, где случится битва?
- Недалеко, - ответил Жуков. – Совсем недалеко. Верно, друг волк?
- Залезай, друг сыщик, - ответил ему Волчицын.

Бешеной рысью помчался он в сторону Уральского моста, Жуков с трудом удерживался на его спине. Сзади грохотала пролетка Марьи Сидоровны. Ни одной живой души не встретили они на пустынных улицах, только уже на Голодае до ушей Жукова долетели завывания аккордеона и насмешливый выговор загулявшего певца:

Так мы, значит, погуляли
И от цыган мы отвязались в тот же час
А за ка’етой они долго бежали
Махая к’ужками с водкой и вином

Но как ни могуч был жеребец, запряженный в экипаж Марьи Сидоровны, волк оказался сильнее и быстрее. Цокот копыт за спиной становился всё тише, и когда Большой Петровский мост уже замаячил впереди, бабушкина пролетка безнадежно отстала. А на мосту Жуков заметил большой черный автомобиль, возле которого происходило что-то явно нехорошее.

***
- Я, Гудлейв Олафович, - говорил Неизвестный Солдат, ведя машину через Тучков мост, - долго думал, почему мы с Вами при столь очевидной общности целей так драматически различны в способах этой цели достичь. Ведь могли быть союзниками, а оказались чуть ли не врагами. А потом понял: просто Вы смотрите на это дьявольское место снаружи, а я имел несчастье изучить его изнутри. Вы боитесь его, и правильно делаете, но не знаете, как оно устроено на самом деле, и имеете еще какие-то иллюзии. Только побывав там, Вы сможете понять, как заблуждались. Мне даже не придется Вас уговаривать – всё будет абсолютно ясно и так.
- Поэтому ты везешь меня топить в декабре месяце.
- Что ж поделать, раз с ядом и пулей ничего не получилось. Анечка будет присутствовать, она поможет, если что-то пойдёт не так. Я пока в двух словах обрисую Вам ситуацию.
Взгляд Неизвестного Солдата помрачнел, дернулся уголок рта, как от судороги:
- Когда возводили стены Дворца Убитых, людей и других существ в мире было совсем немного. Мир уже умирал, но так было всегда, а в те времена мир был молод, и смерть его тоже казалась еще молодой. Боги не всеведущи, и понятия не имеют, что творится в моменты, когда они поворачиваются к миру спиной, я уж не говорю про те случаи, когда боги терпят поражение в Вечной Битве и их место занимают совсем другие существа. Представляете, они просто собрали статистику, подсчитали средние годовые невозвратные боевые потери - и умножили на планируемый срок своего проекта. Не учли флюктуации в различных вариантах воплощенного, проигнорировали рост населения, технический прогресс, смены экономических формаций, развитие военного искусства. В результате сейчас, тысячи лет спустя, в Валгалле чудовищно тесно. Мы рубим друг друга в три смены - и всё равно место за пиршественным столом достается лишь тем, кто сел туда в первую пару сотен лет с того дня, как врата распахнулись. А до финала еще далеко, цепь Глейпнир крепко держит Фенрира, ни одно звено даже не погнулось. И разговоры среди бойцов ходят разные. Я посчитал: одна-две современных войны, с тотальным переходом на огнестрельное оружие, с боевой техникой, флотом, авиацией, отравляющими газами - и наш чертог переполнится. Мы выдавим проклятые стены своими призрачными телами и обрушим их, а потом пройдём по Асгарду и найдем каждого из тех, кто это затеял. Наши мечи выпьют их черную кровь, и придет, наконец, освобождение, а этот кошмар больше не повторится.
- Какой именно из кошмаров ты имеешь в виду? - печально спросил Гудлейв.
- Петр, который украл Ваш яд и сидит сейчас бледный на заднем сидении, называет этот кошмар сансарой. Он тоже мечтает его покинуть, но у Петров свои методы, иногда не вполне мне понятные. Я сам привык к термину "Вечное Возвращение". Все, в сущности, сводится к тому, чтобы не возвращаться любым доступным способом.
- Ты тоже кое-что не представляешь, точно так же, как и твои чертовы боги - сказал старый викинг. Ты не представляешь, какая черная волна страдания разойдется по мирам существ от этих, как ты выразился, "одной-двух современных войн". Я скажу, что тогда случится: всё сущее станет адом. Уже неважно будет, удалась твоя революция или нет, тьма поглотит всех.
- И что же хотите сделать Вы?
- Мы с Григорием Ефимовичем, - погладил бороду Гудлейв, - хотим прекратить вас кормить. Весь ваш, как ты выразился, проект. Кормить, снабжать, поставлять вам свежее мясо. Никаких больше рождений в аду. Именно с этого начинается конец цикла. Если ты хоть немножко подумаешь, то сам встанешь на мою сторону, раз так мечтаешь о союзнике.
- Я не отказываюсь полностью от такой возможности, - ответил Неизвестный Солдат. – Но, помните, Вы обещали еще раз попробовать по-моему.
- Да уж, обещал, - проворчал Гудлейв. – Поэтому и сижу тут, если ты не заметил. Но зачем так далеко было ездить?
- Место тоже имеет значение. Всё должно произойти на мосту. Вот, считайте, приехали.

***
- А что это вы тут делаете? - раздалось из темноты, и на сцену вышел Жуков.

Он заблаговременно спешился перед мостом, и дальше они с Волчицыным передвигались вдоль ограждения медленно и скрытно, чтобы не спугнуть добычу. Погода играла им на руку: температура балансировала неподалеку от точки замерзания, снег не скрипел под волчьими лапами, и грязные лужи не хлюпали под сапогами сыщика. Свет автомобильной фары обрисовывал небольшое пятно у парапета моста, где уже стояли двое. Жуков подошел к ним третьим. Тот самый Михаил Васильевич Жуков, внук маршала, знаменитый на весь свет частный детектив. Оперуполномоченный Волчицын оставался во тьме, не раскрывая пока противнику своего присутствия. Марья Сидоровна должна была подъехать с минуты на минуту. Позиция для начала разговора выглядела максимально благоприятно, подумал Жуков и передернул затвор карабина, отправив в ствол первый из трех оставшихся патронов.

Гудлейв стоял у решетки ограждения, почему-то без верхней одежды. Жуков не нашел на нем признаков кобуры, но приметил на поясе нож в кожаных ножнах, конфисковал и тут же скинул вниз с моста. Неизвестный Солдат мог тоже иметь при себе всякие неприятные штуки, но сейчас его руки были заняты огромной лохматой шубой Гудлейва.

- Действительно, как мы могли начать без тебя, Жуков! – ехидно заметил Неизвестный Солдат. – Мы с Гудлейвом Олафовичем хотим решить один очень важный философский вопрос, но в сугубо практическом применении. Без преувеличений могу сказать, что этот вопрос касается абсолютно всех мыслящих существ. Речь идет о благе, о наивысшем благе. Нам нужно справиться с одним техническим аспектом...
- Гудлейв, а тебе не холодно в рубашке на ветру стоять? – прервал его монолог Жуков.
- Холодно, конечно, - зябко повел плечами Гудлейв и бросил взгляд на замерзшую реку.
- Ну, так оденься пока, - добродушно посоветовал Жуков. – Возьми у него шубу да согрейся немного. Кто знает, сколько мы тут будем беседовать. Только медленно, без лишних движений и без глупостей, - он повел стволом карабина.

Григорий вздохнул и принял шубу у заботливо поднесшего её Феликса, а Жуков подошел к парапету и быстро глянул вниз. Луч автомобильного прожектора не долетал туда, но от воды в проруби исходило чуть заметное голубоватое сияние, и в этом холодном свете сыщик разглядел Аню. Если раньше он мог только верить на слово Волчицыну, что эта девушка – русалка, то теперь все сомнения отпали. Русалка сидела на льду, опустив хвост в воду, и тревожно глядела на Жукова. Одежды на ней не было никакой. Снежинки и несколько сосулек поблескивали в белых волосах, жестких после морозного купания на холодном ветру.

- Никуда не уходи, красавица! - крикнул ей Жуков, с трудом оторвал взгляд от маленькой груди с хирургически острыми сосками и повернулся к парочке у парапета. Возле Гудлейва уже стоял волк и мрачно нюхал полу его шубы. Раз напарник решил выйти из тени, значит, чует опасность.
- Два шага назад, - велел он Неизвестному Солдату, стволом карабина указав направление. – Знаешь, я совсем недавно тоже наблюдал, так сказать, решение вопроса, касающегося всех мыслящих существ. И не мыслящих тоже. Очень важный вопрос, и очень скверное решение. И я никак не мог на него повлиять, при всём желании. Просто наблюдал. Больше так не хочу. Представь, что я – арбитр в вашем споре. Слушаю. Только быстро, пока я тоже не замерз.
- Всё очень просто, Жуков. Валгалла. Приют мертвых воинов. Мы оба хотим закрытия этого филиала ада. Но я хочу переполнить Чертог Убитых. Завалить его трупами, так сказать. Для этого как нельзя лучше подходит начавшаяся недавно Великая Война. А не хватит её – за ней последует еще более Великая, каких не бывало еще в истории. Эту войну не надо разжигать, она уже идет, без нашего участия. Главное – не мешать, и эта война станет последней. После нее – восстание в Валгалле, взятие Асгарда и - свобода! Для каждого, прошу заметить, существа.
- Мне, как внуку маршала, довольно смешно слушать про такой план, - сказал Жуков. – Ты, наверное, только стрелять да глотки резать умеешь, а про стратегию и тактику даже в книжке не читал.
- Я не помню, какие читал книжки, - сказал Неизвестный Солдат.
- А я вообще книжки не читаю, - заметил Гудлейв. – Мы с Григорием Ефимовичем, - он снова ласково погладил свою бороду, - люди простые. Предпочитаем действие. У юного воина горят глаза, он радуется, глядя, как миллионы существ испускают дух не по-доброму, но не потому, что жесток сердцем, наоборот. Он просто никогда никого не убивал по-настоящему.
- А меня? – спросил Волчицын.
- Ну, и почему же ты тогда стоишь передо мной и спрашиваешь об этом, а не лежишь спокойно в могиле? – возразил Гудлейв. – Я считаю, а уж Григорий Ефимович – так просто уверен, что нужно немедленно остановить войну и создать все предпосылки, чтобы она ни в коем случае не возобновилась. Тогда рождения в воинском чертоге ада прекратятся, мы переживем тяжелые времена, надежда укрепит нас, и не мы – так следующее поколение узрит свет Изначального.
- Вы, Гудлейв Олафович, ласково мне пеняли, мол, руки чистые, сердце невинное, ничего-то я не понимаю. А сами, между прочим, Валгаллу обходите за семь верст и семьдесят семь времен, не были там и не собираетесь. У Вас же полной картины нет! Вот, Жуков, слово за слово, порешили мы: он сходит в Чертог Убитых и сам посмотрит на то, с чем борется, а потом уж станем мозговать, как дальше быть.

Жуков уставился на Гудлейва, не забывая, впрочем, держать на прицеле Неизвестного Солдата:
- То есть, ты сейчас собирался с моста в прорубь сигать?
- Самому нельзя, мы на яде проверили. ЖеДю меня бы подтолкнул.
ЖеДю мигнул фарой в подтверждении его слов.
- А белорыбица внизу дежурит, чтобы ты точно не всплыл, если воля к жизни проснется?
Тут Гудлейв опустил глаза:
- Она сама хотела присутствовать. Жуков, ты не подумай плохого. Я эликсир вечной жизни пью, как лекарство. Схожу, посмотрю, вернусь.
И он продемонстрировал плоскую бутылку, на дне которой плеснулась зеленоватая жидкость.
- И ножичек с собой таскал, чтобы точно по адресу попасть? - не унимался Жуков.
- Он говорит, что любая жертва, отсекающая кусок вечности от Валгаллы, будет оправдана. И не кривит душой. Я должен проверить его правду, хоть она и чудовищна.
- Вы что, совсем тут все больные? - спросил Жуков почти спокойно.

- В чем-то ты, наверное, прав, - сказал Неизвестный Солдат. – Но ты и сам ничем не лучше, раз угодил сюда вместе с нами.
- Меня попросили, - возразил Жуков. - Наняли. Дали задание. И вообще я алкаш, вы мне все кажетесь с похмелья.
- С какого похмелья? - усмехнулся Неизвестный Солдат. - Ты полчаса назад хлестал водку со своей бабкой. Кстати, где она?
- Скоро подъедет, - успокоил его Жуков - Ну, положим, на морозе процесс переработки спирта организмом ускоряется.
- Трезвеешь быстрее, - сказал из-за плеча Гудлейв, - а процессы как шли, так и идут. Скоро твоей проблемой станет не похмелье, а полная трезвость. Это будет нелегко. Давай, солдатик!

Жуков обернулся, когда рука Неизвестного Солдата уже закончила движение, никелированный пистолет оторвался от его ладони и начал свой полет по направлению к Гудлейву. Жуков не успел бы перехватить оружие в воздухе даже будь он молодым и гибким. Тогда он сделал единственно возможное в этой ситуации - нажал на спуск.

Пороховые газы погнали контейнер с картечью по каналу ствола. От огромной температуры пластик размягчился и не дал снаряду закружиться в нарезах. Это благотворно подействовало бы на сноп дроби, но в случае с картечью вышло неоднозначно. Половинки контейнера отскочили в стороны, едва он вышел из дульного среза, и дальше картечины полетели свободно, но только четыре из пяти. Пятая, к которой прикипел кусочек пластмассы, ушла резко влево и вверх, встретила по дороге пистолет, крепко помяла его затворную раму и сбила с ожидаемой траектории полета. Вместе они шлепнулись на лед: бесполезный кусок стали и довольный кусочек висмута, выполнивший своё предназначение.

Оставшиеся четыре висмутовых шарика летели по направлению к груди Неизвестного Солдата, когда дверь автомобиля распахнулась, оттуда выпрыгнул Петр Савельевич и оказался на пути следования картечи. Если бы Жуков думал со скоростью полета пули, он успел бы удивиться, зачем это существо всю осень передавало ему информацию о намерениях и передвижениях группы, не требуя ничего лично для себя в качестве платы, а теперь спасает лидера ценой собственной жизни. Но он ничего такого не успел, просто увидел, как из точки, где только что был Петр Савельевич, вспыхнула, ударила в небо, плавно изогнулась и ушла за горизонт ослепительная семицветная радуга. Погасла она быстро, но отпечаток долго полыхал на сетчатке, даже если зажмурить глаза.

- Красиво ушел, - сказал Неизвестный Солдат. – Ничего, кроме света. Хотя, было бы интересно летом покопаться на дне реки прямо под местом, где мы стоим. Готов поспорить, что лепреконский горшочек золота там найдется, и не один.
Жуков передернул затвор.

- Всё, что хочешь ему сказать, скажи сначала мне, - произнес механический голос, и мотор «Деланэ-Бельвиля» зарычал, готовясь толкнуть автомобиль вперед и сбросить Жукова с моста в заботливые объятия русалки.
Жуков перевел ствол на ЖеДю.
- Это висмут, глупая железка, - сказал он. – Твоя баллистическая магия не поможет.
- Но я попробую, - ответил ЖеДю.
И немедленно получил четыре картечины в свой бочкообразный капот, а пятая вдребезги разнесла последнюю исправную фару.

От каждой пробоины, как стрелки на чулках, потянулись расползающиеся швы по поверхности металла. Автомобиль покоробило, капот вспух и порвался, ЖеДю вывернуло наизнанку, начиная с радиаторной решетки и заканчивая выхлопной трубой.
Оказалось, что всё это время внутри ЖеДю таился остов старого "Москвича", брошенного в лесу, чтобы не платить за утилизацию, без стекол, с вырванными приборами и даже без колес. Вывернувшись наизнанку, этот "Москвич" оказался снаружи, а царственный "Деланэ-Бельвиль" скрылся неведомо куда вместе с маленькими сияющими шариками висмута. Волчицын подошел и осторожно потрогал подгнившее крыло. Жуков вновь передернул затвор и тоже подошел. На дерматиновом водительском кресле лежал непонятный предмет, который он сначала принял за лава-лампу. Цилиндрический корпус из стали, сквозь большое овальное окошко видна стеклянная колба, заполненная прозрачной красной жидкостью. И в этой жидкости ритмично сжималось и разжималось маленькое человеческое сердце.

Жуков повернулся к Волчицыну и спросил:
- Где Семен?
- Откуда же мне знать? Небось, как обычно, где-то неподалеку.
- Семен! - заорал Жуков, потрясая карабином.
- Не надо так кричать, - сказал нетопырь.
Его освещали только далекие городские огни с берега, и он казался ньюфаундлендом, залезшим зачем-то на крышу автомобиля. Черные крылья скрадывала ночная мгла.
- Что это за хрень? – вопросил его Жуков.
- Почему ты спрашиваешь именно меня?
- Ты должен разбираться в устройстве внутренних органов человека. Ты же упырь.
- Никогда не заглядывай на кухню любимого ресторана, это убережет от разочарований. Я не ем плоти, только кровь пью. Могу и эту попробовать.

Семен подозрительно ловко окрутил крышку сунул туда нос, понюхал, лизнул.
- Это не кровь, - сказал он, поморщившись. – Спирт, глюкоза, анилиновый краситель. Даже не кошениль.
- А почему оно бьётся?
- Видишь – проводки. Электростимуляция.
- Дайте, я гляну, - попросил Волчицын.
- Вот, правильно, - кивнул Семен. – Волколак наверняка лучше знаком с анатомией.
- Это сердце, - сказал Волчицын. – Человеческое.
- Сразу видно специалиста! – фыркнул Семен.
- Женское, - продолжал Волчицын. – Биологический возраст на момент отделения от тела – 7-8 лет, вряд ли больше. После этого сердце не росло и не старело, только понемногу изнашивалось.
- Это уже интереснее. Я читал в одной книге, что живое детское сердце – сильнейший магический артефакт. Но технология его извлечения…
- Соседка, - сказал Волчицын. – Девочка соседская, Элеонора. Восьмой год ей шел. Со всеми вместе ведь искал, когда она пропала.
- А потом дар прорезался. Баллистик, твою мать. Мертвых воскрешать как на работу ездит.
- Больше не ездит, отъездился.

Жуков подошел к Неизвестному Солдату. Тот никуда не уходил, и не пытался причинить вред Гудлейву, который стоял рядом и с интересом глядел на происходящее вокруг.
- Ты был в курсе, что это за… - Жуков чуть было не сказал «существо», но поймал себя за язык и, чуть запнувшись, выговорил, - изделие?
- Подробностей не знал, - пожал плечами Неизвестный Солдат, - но чувствовалась за ним какая-то боль.
- И у длинношеего тоже боль?
- У этого больше всех, он же сансарическое существо.
- И у русалки?
- А как же. Мы, Жуков, как только собрались все, сразу пошли к махатме Ленину. Теперь я знал, где его искать. Мы встретились, и каждый из нас загадал по одному желанию. А сегодня наступил срок их исполнения.
- Прет хотел превратиться в лепреконью радугу?
- Петр Савельевич попросил Владимира Ильича сделать так, чтобы хорошее больше не превращалось в плохое. Но оно так делало только для того, чтобы Петр Савельевич питался разницей между качественным и испорченным. Он сам был причиной распада мира. Теперь Петра Савельевича нет, и миру больше не нужно распадаться из милосердия к нему.
- Ты хочешь сказать, что хорошее теперь всегда будет хорошим?
- Понятия не имею. Но Петр Савельевич больше не будет в этом виноват. Он закрыл долги, и теперь свободен.
- Что попросил ЖеДю?
- ЖеДю хотел, чтобы зло больше не могло откупаться добром от своих грехов. Он хорошо знал, как это работает: чем больше делаешь добра, тем реже вспоминаешь сделанное тобой зло. Но сколько ни сыпь добро в бездонную бочку Вселенной, когда-то посеянное зло все равно взойдет, окрепнет и даст плоды уже безо всякого твоего участия. Боль искупается болью, кровь – кровью, смерть – смертью. Такая вот математика.
- Он теперь свободен?
- Да, у него больше нет причин для дальнейшего движения. А, знаешь, чего просила бедная русалочка? Она хотела, чтобы любви хватало на всех. Но любви и так хватает на всех, а чтобы ее стало еще больше – надо творить новый мир. Или ты думаешь, что миры возникают сами по себе? Всех их создают жадные до любви существа. У русалки Ани это получается просто превосходно, поэтому ее и призвали в состав Пяти. Она всегда была свободной, просто ненадолго об этом забыла. Теперь вспомнит.
- Она тоже уйдет?
- Если захочет. Свободное существо самостоятельно решает подобные вопросы. Ну, а я загадал, чтобы Валгалла переполнилась, и существа больше не могли там рождаться.

***
В воздухе замельтешили изумрудные крылья, и зеленый дятел, птица-посланник и птица-индикатор, опустился на чугунную ограду моста ровно посередине между Гудлейвом и Неизвестным Солдатом.

- Привет, Жуков! Привет, вся честная компания! - произнес дятел голосом Александра Альбертовича, скромного торговца оружием. Этим он продемонстрировал еще одну свою функцию: птица-ретранслятор.
- Мы с дятлом очень спешили, чтобы сообщить тебе важную новость: условия твоего контракта выполнены. Вот ты, вот русалка, - дятел оглянулся на реку, - и она никуда отсюда не денется. Отдельного пункта о её доставке в конкретную точку в договоре нет. Мы счастливы.
- Однако, - дятел склонил голову набок, как курица, - плату за свои услуги, Жуков, ты получил поэтапно, в процессе выполнения заказа. Еще полчаса назад ты расследовал вместе со своей любимой бабушкой Марьей Сидоровной Жуковой самое важное дело в своей жизни – последнее. Вы поехали на финальную перестрелку вдвоём. Вам случалось и веселиться, и грустить. Тебе есть, что вспомнить, кроме её алкоголизма и безобразного угасания в старческом маразме. Услуга оказана, оплата произведена. Мы ничего друг другу не должны.
- А я чего? - сказал Жуков. – Я претензий не имею. Мне еще подполковнику объяснять, куда эти все подевались и причем тут я.
- Видишь, как нехорошо, - сказал дятел. – После трудной работы душа хочет праздника, даже если на средства от этого праздника и жила всё это время. А тут вместо праздника маячат неприятности по линии исполнительной власти. Поэтому я и говорил про гран-при. Ты помогаешь в моём деле, а я отдаю тебе Марью Сидоровну целую и невредимую, и ловите с ней злодеев, пока печень не треснет.
- Чего сделать-то надо? – подозрительно спросил Жуков.
- Пристрели его, наконец, - дятел показал клювом на Гудлейва. – Тебя уже сколько существ об этом просят!

Жуков поглядел на Неизвестного Солдата, тот подмигнул. Жуков поглядел на Гудлейва, тот развел руками.
- А если я пристрелю его? - спросил Жуков, показав стволом на Неизвестного Солдата. - Что тогда изменится?
- Да помилует тебя создатель этой вселенной, - закатил глаза дятел. – Лично мне вообще всё равно. Хоть стреляй в него, хоть памятники ставь по всему миру. Он и так мертвый. Но если ты выстрелишь - потратишь последний висмутовый заряд. И далее будешь мне совершенно неинтересен.
- В браунинге еще один, - заметил Жуков.
- Слабый патрон, - покачал головой дятел. – Он тоже понадобится, но для другого.
- Сейчас подъедет Марья Сидоровна, привезет .45ACP.
- А вот подъедет она или нет - целиком зависит от решения, которое ты примешь.
- Шантаж и взятие заложников? – прищурился Жуков.
- Ну, во-первых, у тебя ничего нет такого, что бы я мог взять в залог. Ты же не думаешь, что Марья Сидоровна тебе принадлежит? Свобода воли, Жуков, каждый выбирает сам. Я могу только кривляться и дурить головы, но окончательное решение вы принимаете самостоятельно.
- Я своими глазами видел, как ты запугал Симо, как заставил его выстрелить по Храму Входа.
- Ты верно говоришь, я его пугал. Но что, если угрозы были пустыми? Он не стал проверять, и это был его выбор. Вы, люди, вообще слишком доверчивые.

Дятел почесал клювом под правым крылом.
- Это, в принципе, не твоя задача, но русалку тоже хорошо бы застрелить, и тоже висмутом. Как раз браунинг подойдет.
- Серьезно? – спросил Жуков и посмотрел вниз. Аня явно прислушивалась к разговору, и выглядела обеспокоенно.
- Жуков, она вся такая белая и загадочная ходит потому, что кровь у нее давно зеленая и насыщена эликсиром вечный жизни настолько, что вода вокруг светится. Поэтому бояться особо нечего. Но она заскочила туда, откуда ей не выбраться самой. Так было и задумано. Теперь ей предстоит разделиться на русалку и человека, а Высшие Силы уж решат, куда какую часть отправить. Хотя, и так очевидно, что человеческий труп, прилипший к прекрасному телу русалки, только тянет её на дно, и что будет с трупом потом – совершенно не имеет значения.
- А этого, значит, целиком на дно? – Жуков повел стволом в сторону Гудлейва.
- Григорию Ефимовичу Распутину предстоит утонуть, - сказал дятел. – В этом мы с безымянным воином солидарны. Война должна продолжаться. Я кое-что знаю про ад, чего не знает Неизвестный Солдат. Не будет никакой загробной революции. Если в Валгалле станет тесно – там просто выскочит нарыв, из которого вскорости изольётся новый ад, более просторный и более страшный. Места хватит на всех. Что, не думал о таком варианте?

Этот вопрос адресовался уже Неизвестному Солдату, но он ничего не ответил.

- А вот к Гудлейву Олафовичу Журавлеву ни я, ни моя контора не имеем ни претензий, ни вопросов. Пусть прячется в лесу, пока звезды не погаснут, или шатается по ветвям и пучкам вероятного и возможного, пока ноги не заболят. Ну, что, Жуков, договорились?

Жуков поднял карабин и навел на дятла:
- Саня, - сказал он, - тебе случалось встречать старых котов, которые играют с бантиком на веревочке как малые котята? Вот и Гудлейв – такой старый кот. Ой, простите, волк! Твой Распутин – его игрушка, и кто я такой, чтобы отбирать игрушки у старого кота. Ой, простите, волка! Давай, я лучше пальну в тебя. Заодно узнаем, есть ли в твоем дурацком дятле хоть какая-нибудь природа, или это просто говорящее чучело.

Зеленый дятел затрепетал перьями, как гигантская птица колибри, поднялся в воздух над парапетом, завис на уровне глаз Жукова и сказал:
- Можешь подумать до восхода. В декабре ночи длинные. Где искать меня – сам знаешь.
- Не знаю, - возразил Жуков.
- Личная резиденция Александра Артуровича Крапивницкого, - ответил дятел и полетел прочь. Ночная тьма мгновенно поглотила его.

Григорий потрогал место, где только что сидел адский посланник, покосился на Жукова и внезапно принялся раздеваться. Он вновь скинул шубу, снял сапоги, штаны и остался только в голубой рубахе, едва прикрывавшей срам, с вышитым на груди гербом в венке из золотых колосьев. Григорий скатал снятое в тючок, перехватил ремнем, наклонился над ограждением и крикнул:
- Анюта, лови!
Швырнул одежду вниз, затем ловко вскочил босыми ногами на парапет и прыгнул. Жуков бросился к краю моста и увидел, что старец Григорий и его одежда достигли зимней реки одновременно: перевязанная ремнем одежда чуть не сбила с ног Аню, но та удержалась сама и удержала тюк, а Гудлейв Олафович солдатиком ушел в полынью, через несколько тревожных секунд вынырнул, отфыркиваясь и тряся мокрой бородой, ухватился за край льда и без особого труда вылез из воды. Попрыгал, согреваясь и отряхиваясь, с поклоном принял одежду из рук Ани, мокрую шелковую рубаху оставил лежать на льду у края полыньи, а шубу накинул прямо на нижнюю сорочку. Потом Гудлейв помахал всем рукой и быстрым шагом направился по льду куда-то в направлении Большой Невы. По дороге к нему присоединилась невысокая фигура в черном пиджаке и в кепке. За спиной у фигуры висел тяжелый футляр, должно быть, с аккордеоном. В неверном ночном освещении Жуков заметил, что удаляющаяся фигура в кепке отказывается подчиняться законам перспективы, и даже чуть подросла с расстоянием, зато размеры Гудлейва становились всё меньше с каждым шагом. Вскоре стало казаться, что по льду Малой Невы идет человек с рюкзаком в сопровождении большой лохматой собаки.  Оживленно беседуя, они постепенно затерялись меж языков зимнего морозного тумана, которые нередко появляются над замерзшими водоемами даже в ясный солнечный день.

- Кто это с ним? – спросил Жуков.
- Ленин, - ответил Неизвестный Солдат. – Если поторопишься и догонишь, сможешь спросить его о чем-нибудь. Или загадать желание.
- Твоё, что ли исполнилось? – спросил Жуков ехидно.
- Теперь я уж и не знаю, чего хотел на самом деле, - сказал Неизвестный Солдат и вновь исполнил свой коронный номер со стаей голубых бабочек, разлетающихся в разные стороны.

***
- Вот мы и снова вдвоём, друг волк, - сказал Жуков.
- Еще русалка, - ответил Волчицын.
- Да и черт с ней, пусть плывет куда хочет.
- Да некуда ей особо плыть. Вон, к берегу пошла.
- И мы пойдем.
- Куда теперь?
- Как куда? В резиденцию Александра Артуровича Крапивницкого, конечно.
- Ты знаешь, где это?
- Совсем недалеко. На 9-ой линии. По удивительному совпадению резиденция чертовой морды и квартира моей любимой бабки Марьи Сидоровны – это один и тот же адрес. У бабки был сосед по коммуналке – Крапивницкий А. А. Так на двери было написано. Я его никогда не видел лично. А когда он меня нанимал – не назвал фамилию. Жена еще у него якобы больная, никогда из комнаты не выходила. Страшно подумать, что это за жена такая.
- Думаешь, там он Марью Сидоровну держит?
- Посмотрим. Хочу поговорить с ним без посредников.
- Хорошо, пошли.

Волчицын на секунду остановился возле автомобильного скелета, вновь коснулся жестяного крыла.
- Хорошо, что ты не был знаком с ЖеДю лично.
- Почему?
- Не смог бы выстрелить, - просто сказал Волчицын. – Сердце у тебя?
- Угу.

***
Русалка встретила их, когда они искали лестницу, ведущую к дорожному полотну нового вантового моста на остров Декабристов. Снежинок в ее волосах прибавилось, и заметнее стала разница между белым цветом волос и белым цветом снега. А, может быть, просто не было рядом голодного духа, готового эту разницу с удовольствием слизнуть. На Ане была длинная дубленка и высокие ботинки на рыбьем меху.
- Дай ствол, - сказала она, не здороваясь.
- Ты веришь в эту чушь? – спросил Жуков. – Это ж черт, он всё врет.
- Дурак ты, Жуков, - сказала Аня. – Думаешь, я не знала, когда сюда отправлялась? Такая цена.
- А ты точно уверена, что та часть тебя, которая выживет – это именно ты?
- Я не просто так люблю благодарский абсент. Куда бы меня не забросило – там буду я. А висмут просто подрежет лишнее.
- Не страшно? – спросил Жуков, протягивая ей браунинг.
- Страшно, - ответила Аня.
- Оставайся здесь, - сказал Волчицын.
- Было бы забавно, - слабо улыбнулась она. – Но зачем тогда стоило всё это затевать?
- Например, чтобы попасть сюда, - ответил Волчицын.
- Постой со мной, пока я тут, - попросила Аня.
- Жуков, иди, я тебя догоню, - сказал Волчицын.
- Передавай привет Кате из «Улыбки», - сказал Жуков и двинулся к лестнице.
Он поднимался на мост по крутым железным ступенькам и не оборачивался. Наверху несмолкаемый гул автомагистрали глушил все посторонние звуки, и щелчок одиночного пистолетного выстрела не имел шансов сюда долететь.

Обычно мосты, которые попадались Жукову в жизни, были прямыми в плане и пересекали преграды по кратчайшему пути. Этот мост начинался из скопления зданий, где трудно было проскользнуть, никого не задев, вот и мост извернулся по причудливой траектории, а поднявшись над городом, где уже ничего не мешало, решил: давайте-ка сделаем крутой вираж, чтобы всё вокруг подробно разглядеть, да и видовой силуэт на фоне вечернего неба будет выглядеть стильно. Сейчас еще продолжалась ночь, и город горел подведенным с электростанций электричеством, поджигая своим светом пасмурное небо и уничтожая, казалось бы, навсегда такое понятие как ночной мрак. Пилоны поднимались высоко в небо и тоже изгибались, как и вся природа этого моста. Лишь могучие тросы, веерами отходящие от пилонов, были прямыми как струны. Мост висел на этих струнах, и Жуков вместе с ним. Проходя между пилонами, он вспомнил, как смотрел глазами Семена на проплывавшую под ним землю, а слева и справа поднимались и опускались огромные нетопыриные крылья из черной кожи, растянутой между длинными тонкими пальцами.

За мостом снова начинались дома, но уже подступали к нему осторожно, с опаской, теснясь на благоразумном расстоянии. Странные это были дома, гораздо выше старожил, они были раскрашены в яркие цвета, как это делают на севере Европы, чтобы снизить расходы на докторов, лечащих депрессивные расстройства. Здесь же цвет служил своеобразным камуфляжем: он скрывал, что перед нами никакие не дома, а муравейники.

Инсектоиды потратили тысячи лет, чтобы заставить людей жить скученно. Существам с замедленным метаболизмом не было необходимости спешить. Идеи о групповом выживании и объединении племен, торжество земледелия, планы первых городов и проекты многоквартирных домов – всё это приходило к людям исподволь, будто они сами до всего додумались. А когда город напирал силу и богатство, к нему начинали стекаться муравьиные дорожки. Муравьи не трогали молодые растущие поселения, зато уверенно собирали дань с городов в периоды их расцвета. Они осторожно подворовывали всё, что плохо лежит: тащили еду, строительные материалы, порой не брезговали прихватить яркий блестящий предмет. Но самый праздник у инсектоидов начинался, когда город погружался в экономический упадок или погибал от ран, нанесенных неподвластными ему силами. Тогда они растаскивали вообще всю, не особо таясь и значительно ускоряя агонию города.

Вот только с домами вышла проблема: человек пугался зданий, сооруженных по образу родных построек инсектоидов. Приходилось придумывать украшения, изменять формы оконных проемов, декорировать фасады, скрывать их растительностью. Сейчас в моде яркие цвета: дешево и эффективно. Жуков положительно оценил дизайнерское решение раскрасить здание в цвета старого имперского флага: черный, желтый, белый. Ну, не черный, темно-серый. Ночью выглядит как черный.

Волчицын догнал Жукова после Уральского моста. За ним понуро брела Аня.
- Осечка? – участливо спросил Жуков.
- Нет, всё получилось. Русалка Аня Журавлева отправилась домой. Я видела, как она уходила. А человек Аня Журавлева осталась тут. Я не знаю, как мне себя ощущать, как живую или как мертвую.
- Мертвые себя не ощущают, - сказал Волчицын. – Я же говорил, что всё получится.
- Ощущай себя, как новорожденную, - предложил Жуков.
- Что это вообще за место? – спросила Аня.
- Это мир абсолютной трезвости, - сказал Жуков. – Я никогда еще не погружался в этот мир так глубоко. Тут гигантские огненные муравьи тайно паразитируют на человеческой расе. И здесь нет места сказкам.
Аня протянула Жукову пистолет рукояткой вперед.
- Оставь себе, - сказал Жуков. – Мало ли что.
- Все равно патронов больше нет.
- Я подскажу пару адресов, где тебе продадут за наличные патроны 7,65х17 без лишних вопросов, если назовешь моё имя.

***
Во дворе у двери черного хода сидел на лавочке дворник Антон. Сидел он по-оттепельному, без шапки. Дворник часто страдал бессонницей, особенно в конце декабря, в самую темную пору года. Жуков поздоровался с ним и спросил:
- Крапивницкий дома?
- Дома, - кивнул Антон.
- А Марья Сидоровна?
Антон опустил глаза.
- Не знаю, Жуков, правда. Я отлучался ненадолго, она могла в этом время войти. А Александра Артуровича я видел своими глазами.
- Знакомься, - бодро сказал Жуков. – Это Миша Волчицын, он оборотень в погонах. Но наш оборотень, нормальный. Это Аня Журавлева. Не пялься на нее, это не кошка, а рыба.
- Я - человек, - сказал Аня из-за его спины.
- Молчи, когда тебя не спрашивают, - отрезал Жуков. – Сначала найди патроны к пушке, прежде чем еще раз надумаешь меня перебить. А это Антон, он ваш земляк.
- Я дворник, - сказал Антон.
- Привет, - сказала Аня.
Волчицын кивнул.
- Это я оставлю тебе, - сказал Жуков и поставил на лавку контейнер с сердцем Элеоноры. – И вот еще возьми, - он вынул из кармана банку с остатками мёда. – Задолбался таскать. Можно будет этим подкормить сердечко.
- В каком это смысле – «подкормить»? – спросил Антон, разглядывая сердце через стеклянное окошко.
- Ну, как рыбок кормят. У тебя есть рыбки? У меня тоже нет. Но Семен говорил, что жидкость, в которой плавает сердце – это подкрашенный спирт с глюкозой. А в меду полно глюкозы. И фруктозы. Сердцу будет вкусно. Это знаменитый паучий мёд, он натурально волшебный.
- Я помогу с кормлением, - сказала Аня.
- Подождите меня немного, я быстро вернусь, - сказал Жуков и вошел в дом.

Он не захотел воспользоваться тесным лифтом, в котором самому нужно было закрывать дверь, и стал подниматься по лестнице. На втором этаже Жуков увидел открытую дверь и заглянул туда. Рабочие так и не вернулись, заваленное обоями и полиэтиленом тело Сверчка никто не обнаружил, и запах в комнате стоял соответствующий. Жуков поднялся еще на два этажа. С косяка двери квартиры Марьи Сидоровны кто-то снял все кнопки звонков и таблички с именами, лишь уходящие в стену проводки топорщились тараканьими усиками. Дверь открылась без усилий. Квартиру готовили к ремонту, не осталось и следа от прежних жильцов. В комнате Лизы не было даже обоев. В комнате Марьи Сидоровны стоял в эркере на подоконнике одинокий горшок с драценой. Жуков выглянул в окно на улицу между 8-ой и 9-ой линиями, ничего интересного там не обнаружил и вернулся в коридор. За поворотом показалась последняя дверь. На ней, как и всегда, висела латунная табличка с гравировкой: «Личная резиденция А. А. Крапивницкого». Жуков постучал для очистки совести, не дождался ответа и распахнул дверь.

***
На улице, несмотря на оттепель, стояла довольно промозглая погода. В коридоре квартиры уже ощущалась привычная натопленность. А из двери комнаты Крапивницкого ударило смертельным жаром, как из предбанника кузнечного цеха. С каждым шагом внутрь температура нарастала. Жуков шел в узком коридорчике между завалами всякого хлама: были там бумажные пакеты с древесным углем и мешки с антрацитом, бидоны с керосином, штабеля канистр с дизельным топливом, старые автомобильные покрышки, ждановские шкафы и буфеты, толстые полиэтиленовые пакеты с цементом, безжизненные холодильники и связки хромированных стальных труб. В алькове, где могла бы находиться кровать больной супруги Александра Альбертовича, стояли четыре железных колонны, между которыми висели шторки из асбеста, зажатого между стальными сетками, и отблески огня пробивались из щелей. Рядом помещался сваренный из арматуры стул, на котором сидел Александр Альбертович Крапивницкий.
- Где бабка, Санёк? – спросил его Жуков.
Он легко узнал Александра Альбертовича, хоть тот сейчас и не походил ни на человека, ни на черта, ни на зеленого дятла. Саша Крапивницкий был гигантским муравьём. Огненным муравьём, жалящим муравьём, муравьём-вором.

Саша заметил, как перекосилось от отвращения лицо Жукова, и слегка шевельнул жвалами. Жуков только через пару секунд догадался, что обычно его мозг интерпретировал такое движение муравьиных мандибул, как добродушную, чуть насмешливую улыбку.
- Да, Жуков, мы такие.
- Вы – какие? Кто вы вообще такие?
- Черти. Рога видел? – и Крапивницкий качнул усиками.
- Вы все черти?
- Ага. Мы все черти.
- Волчицын говорил, что вы любите жить среди людей, а не у себя дома…
- Волчицын не прав буквально в каждом слове. Мы как раз у себя дома. Это вы обитаете среди нас.
- Ты хочешь сказать…
- Я хочу сказать, милый мой Жуков, что любое место, где живут черти, является адом. Разве не очевидно?
- И что, выхода совсем нет? – спросил Жуков печально.
- А что тебя здесь смущает? – удивился Саша? – Нормальный мир. Бывают ады похлеще, а тут даже степень страдания редко поднимается до невыносимой отметки. Можно даже ни разу этого не ощутить за стандартную человеческую жизнь.
- Я хочу видеть свою бабку, Марью Сидоровну. Меня крайне смущает её отсутствие.
- Приятно видеть такое упорство и целеустремленность! Но ты не выполнил условия дополнительного соглашения. Григорий Распутин жив и здоров, мало того – он вошел в контакт с махатмой, и у него впереди богатое духовное будущее. Мне предстоит много сложнейшей работы, чтобы справиться с последствиями этого неразумного решения. По-хорошему, следовало бросить тебя здесь одного. Но мне жаль терять отличные кадры. Ты не безнадежен.

Крапивницкий поднялся со стула и отдернул шторку, закрывавшую внутренность алькова. Жуков увидел на месте кровати обугленную дыру в полу. Сразу под слоем паркета и досок чернового пола начиналась огненная нора, уходящая вглубь сущего, игнорирую конструкцию дома, этажность, коммуникации и соседей снизу. Именно из этого бездонного пылающего колодца и накатывали волны жара, обжигающего кожу и слизистые оболочки.

- Незадолго до смерти к Марье Сидоровне на несколько минут вернулся разум. Она попросила сиделку дать ей любимый кольт мужа. Пистолет не был заряжен, Марья Сидоровна просто хотела держать в руке знакомый привычный предмет, как ребенок - любимую погремушку. Она умерла с оружием в руках, и сейчас находится в совсем другом аду. Без согласования с северными богами вам больше не встретиться. Но ты спросил меня, нет ли выхода из ада. Он, конечно, есть, но ведет в другой ад. Я по знакомству могу похлопотать, чтобы это оказался именно тот ад, где тебя ждет Марья Сидоровна. Ты уже ходил ленинской тропой, шатался по лабиринту мертвых путей. Огненные тоннели – это примерно то же самое. Но горячо, можно обжечься. Да и души выходят из огня преображенными, не всем такое нравится.
- Раз это ад, - сказал Жуков, - и я в нём нахожусь, значит, душа всё-таки бессмертна? Или это из-за эликсира?
- Душа, конечно же, бессмертна, и никакой эликсир тут ни при чем. Но, что важнее, она свободна. И если вдруг душа принимает решение умереть – ничто во Вселенной не сможет ей помешать.

Жуков долго смотрел в огненную бездну, потом сказал:
- Когда вся эта история началась, до весны оставалось 74 дня. Мир был удивительным, но простым, а время – линейным. Я мог просто оплакать свою бедную бабку, погоревать о ней и со временем собрать жизнь заново по кусочкам. Но после всего, что случилось со мной, этих кусочков стало слишком много, и они никак не складываются в общую картину, все время остаются лишние детали. И из этих деталей запросто можно собрать еще одного Жукова, да и не одного. Ты говоришь, у меня осталась лишь одна дорога - сквозь огонь в следующий ад? Думаю, ты лукавишь, и это не единственная рабочая концепция.

Жуков повернулся и вышел из комнаты Крапивницкого, хлопнув напоследок дверью. В коридоре он сразу приметил стул, стоявший на любимом месте Канцельбаума. Этажерки уже не было, пропал и телефонный аппарат, но Жуков и не собирался звонить. Он уселся на стул, снял правый ботинок и сказал непонятно кому:
- Я никогда больше не повторю эту ошибку.
Потом приладил карабин, нащупал большим пальцем ноги спусковой крючок и выстрелил последним висмутовым патроном себе в голову.
;

Эпилог

Падает снег
Ты не придешь сегодня вечером
Падает снег
Мы не увидимся, я знаю
Снежная пустыня
Вечное молчанье
Я чувствую, что умираю
Тебя нет здесь

Сальваторе Адамо


Жуков открыл глаза и увидел желтовато-серое ничто. Несколько очень долгих мгновений он осознавал себя, в результате понял, что лежит на спине, раскинув руки, и смотрит в небо. Жуков быстро сел и огляделся. Он наблюдал так много разного снега в этом проклятом декабре, что и тут ожидал увидеть либо бескомпромиссно белый пейзаж, либо вечерний бело-голубой, на худой конец белесый с грязными потеками от случайной оттепели. Но встретила Жукова осенняя степь до горизонта с редкими голыми деревьями.
 
Он приметил вдали возле деревца некий объект, выпадающий из общей картины, и побрел к нему. Вблизи это оказался квадратный обеденный стол, чуть неровно поднимающийся из травы. Рядом стояли три венских стула. К спинке каждого скотчем были прилеплены бумажки с надписями, начиная от дерева по часовой стрелке: «Один», «Фрейя», «Высшие Силы».
Жуков походил вокруг, посмотрел во все стороны. Всюду степь и скелеты деревьев. Подождал немножко, да и двинулся дальше. Трава под ногами выглядела так, как будто засохла только вчера. Может, прихватило внезапным заморозком, или невидимое солнце именно вчера окончательно устало греть бесплодную пустошь. Жуков умом понимал, что тут не было никакого «вчера», не будет завтра, и время остановилось именно сегодня. Но воспоминания о небылом и предвосхищения неслучившегося еще омывали его со всех сторон, хотя и слабели с каждым шагом.

Обернуться его заставило движение воздуха. До этого ничто не шевелилось, не холодило и не грело. Жуков еще не так далеко отошел от дерева, под которым стоял стол, и отлично разглядел, как рядом остановилась изящная одноколка-эгоистка, запряженная парой кошек: мощной желтоглазой рыжухой, вроде норвежской лесной или мэйн-куна, и изящной маленькой тайкой, почти белой с бледно-абрикосовыми пойнтами. Из коляски выпрыгнула невысокая женщина с короткими темными волосами. Она критически оглядела стол, кинула на него пачку бумаг, залезла с ногами на один из стульев и углубилась в чтение принесенных документов. Кошки тем временем ловко скинули упряжь и направились к Жукову.

- Привет, Жуков, - сказала Ася Верещагина.
- С благополучным прибытием! - усмехнулась Ника.
- Что это такое? - спросил Жуков.
- Ты, наверное, и сам понял, - ответила Ника.
- А почему - степь? - спросил он, чуть подумав.
- Это не степь, - сказала Ася, - а саванна. - Твой биологический вид выделился из прочих обезьян и сформировался именно в такой местности. Тут ваш настоящий дом, и по эту сторону смерти вас встречают именно здесь.
- Разве в саванне бывает осень? - подозрительно заметил Жуков.
- Вы покинули свой дом, - ответила Ася. - Он скорбит о каждом из вас, стареет и умирает вместе с вами.
-  А как же эликсир вечной жизни?
- Жизнь и так вечная, - пожала плечами Ника, - и я не знаю никого из тех, кто в курсе, кому бы это нравилось. Эликсир - это не стопроцентное здоровье, бесконечные патроны и абсолютная броня. Для тебя, например, это просто возможность остановиться в таком вот месте и подумать, как быть дальше.
- И сколько я тут могу думать?
- Сколько угодно, хоть целую вечность. Но тебе тут быстро надоест.
- А вы сюда зачем пожаловали?
- А мы, - радостно сказала Ася, - воспользовались служебным положением. По долгу службы доставили Фрейю на переговоры с Одином, заодно и тебя повидали. Эта история с Неизвестным Солдатом наделала много шума, а когда оказалось, что бедняга действовал не в одиночку, а под влиянием Фрейи, пришлось подключать Высшие Силы.
- Я, как официальный представитель Высших Сил, тоже участвую в этом саммите, - гордо сообщила Ника.
- И, пока не началось, мы хотим попрощаться с тобой и поблагодарить за всё, - сказала Ася.
- Попрощаться? - уточнил Жуков.
- Ну, да. Я закончила книгу. Дальше у тебя будет другой автор.
- И кто же?
- Вот как раз подобными вопросами ты и сможешь здесь заняться. Но особо затягивать с решением не советую. Чем дальше - тем меньше приличных вариантов. Всё как в жизни.
- А как... - начал Жуков, но сам себя одернул. - Ладно, надоело мне задавать глупые вопросы и получать глубокомысленные ответы. Постараюсь разобраться сам. Могу я хоть одним глазком глянуть на Одина?
- Не рекомендую, - покачала головой Ника. - Он, знаешь, тоже может заметить тебя своим единственным глазом, и это совсем тебя не порадует.
- Тогда покеда, - сказал Жуков. - Можно вас погладить на прощание?

Кошки обступили его, Жуков опустился на корточки и погладил: левой рукой - рыжую, а правой - белую. Белая кошка встала передними лапами на колено, потянулась, потерлась мордочкой о его скулу и ощутимо куснула за мочку уха.
Жуков уже собрался уходить, как вспомнил еще один важный вопрос:
- А что насчет висмута? – спросил он. - Висмутовая картечь. Неизвестный Солдат говорил, что заряд из висмута убивает только ложную часть существа, а истинная выживает. Где же теперь моя истинная часть? Или это она и есть?
- Он сказал правду. Вопрос в том, из каких именно частей ты состоишь.
Жуков задумался.
- Душа и тело? - спросил он неуверенно.
Ника хихикнула:
- Ага, конечно. Разум и чувства. Гордость и предубеждение. Добро и зло. Ася, ну, скажи уже ему. Сейчас-то он точно никому не проговорится.
- Жуков, на пороге Вечности смешно цепляться за ложные дихотомии, - вздохнула Ася. - Ты не оборотень, а человек, и состоишь не из двух, а из трех частей, вернее, из трех историй. Первая - это история, которую ты придумываешь для себя. Про тебя самого и про мир вокруг. Вторая - это история, которую ты сочиняешь для других. И, наконец, третью историю о тебе рассказывают эти самые другие.
- Кому рассказывают?
- Друг другу, кому же еще.
- И какая из историй истинная?
- Это неправильный вопрос. Смерть завершает первые две истории, их становится некому рассказывать. А вот пока существа говорят друг другу о тебе всё, что угодно - третья история будет длиться и длиться. И не важно, жив ты, мертв, или вообще никогда не рождался.
- То есть, я буду мертвым, а кто-то будет травить про меня байки. И это ты называешь вечной жизнью?
- Я же не виновата, что такова твоя природа, - пожала плечами Ася. – Если подумать, первые две истории вообще не имеют никакого значения.
- Для меня – имеют!
- Ну, и где теперь ты? И кем будешь через мгновение?

Жуков умолк. Он закрыл глаза и попытался представить, каково это – не быть. За закрытыми веками была та же самая картина: пожухлая равнина и две девушки перед ним, одна - рыжая, другая – крашеная блондинка. Но теперь из солнечного сплетения Жукова уходила к небу толстая полупрозрачная пуповина, заполненная вихрем света. Свет не грел и не слепил, слегка пульсируя в такт дыханию. Жуков задержал дыхание, вихрь остановился и всё начало меркнуть, потемнело небо, фигуры Аси и Ники стали далекими и зыбкими, благоуханный черный мешок, наполненный звездами, опустился на него, и лишь когда звезды принялись гаснуть одна за другой, Жуков открыл глаза.

- Как же бабушка? – спросил он. – Я увижусь с ней?
Ася с грустью посмотрела на него.
- Это уже не зависит ни от тебя, ни от меня. Если кто угодно вспомнит о тебе с Марьей Сидоровной, придумает и расскажет новую историю о вас – тогда детективное агентство «Жуков и сыновья» возродится и продолжит свою деятельность в Вечности.
- Конечно, Жуков, - улыбнулась Ника. - Кто знает, может быть, сама Ася передумает и вернется к циклу «Детектив на завтрак». Обязательно почитаю. Люблю детективчики.
Она погладила Жукова по щеке, рассмеялась и побежала к столу переговоров.

;

Послесловие Михаила Волчицына

Жуков вернулся довольно быстро, мы с Аней даже не успели замерзнуть.
- Марья Сидоровна дома? – встрепенулся дворник.
- Она переехала, - ответил Жуков. – Теперь здесь никто не живет. Можете занимать любую комнату. Но последнюю слева по коридору я бы не советовал – там много хлама, и пожар недавно был. Пусть сначала нормальный ремонт сделают.
- У меня никаких вещей нет, - пожаловалась Аня. – Ни одежды, ни посуды.
- Правильно, откуда у новорожденной одежда, - сказал я.
- В кладовке много всякого барахла, оставшегося от прежних жильцов, - успокоил её Антон. – Всё в хорошем состоянии, совсем хлам я на помойку отнес. На первое время хватит обосноваться. Потом найдете работу, справим документы, и жизнь наладится.
- Сколько времени? – спросил его Жуков.
- Без десяти пять, - ответил Антон. – Скоро метро откроют.
- На метро я не успею, поезд уйдет. Надо на вокзал. Довезешь меня, друг волк?
- Давайте, я такси вызову, - предложил Антон.
- Но я тебе всё равно провожу.

***
Паровоз №293 стоял под парами на третьем пути. Маленький состав включал в себя тендер и единственный пассажирский вагон. Жуков постучал в запертую дверь с архаичными бронзовыми ручками, но никто ему не ответил, и занавески на окнах не шевельнулись. Зато от паровоза донесся неразборчивый крик. Это Гудлейв звал нас в кабину.
- Тесновато, - сказал Жуков, оглядев кабину. – В вагон точно нельзя?
- Точно, - ответил Гудлейв. - На Удельной еще Владимира Ильича захватим. Но он только до Териоки, а нам до конечной. Не так долго ехать, в тесноте да не в обиде.
- Ух ты! – воскликнул Жуков. – Никогда Ленина не встречал. Интересно, узнает ли он свою винтовку.
- Я тут останусь пока, - сказал я. – Есть еще незавершенные планы.
- Дело твоё, - кивнул Гудлейв. – Но имей в виду, железнодорожное сообщение крайне нерегулярное. Как нашему мэру взбредет в голову – так и выезжаем. Это его личный вагон там прицеплен, если что.
«Уважаемые пассажиры, - зазвучал над платформой электрифицированный женский голос, - скорый поезд «Санкт-Петербург – Благодарск» отправляется с третьего пути. Просим провожающих покинуть кабину машиниста».
- Давай, друг сыщик, - сказал я. – Скажи подполковнику, что я не увольняюсь, но мне требуется длительный отпуск. Бумаги пришлю обычной почтой.
- Да я и сам туда ненадолго, - сказал Жуков. – Отчитаюсь, всех проведаю – и вернусь. Ой, - хлопнул он себя по лбу, - у меня же кот дома остался! Совсем про него забыл со всей этой суетой. Можешь взять его на воспитание, пока я не вернусь?
- Не вопрос, - ответил я. – Кидай ключи.
;

Послесловие Неизвестного Солдата

Я с трудом узнал это место. От полноводной реки остался узкий ручеек, который волк или даже некрупный пес мог бы перейти вброд, не замочив брюха. Но путь воды – одна из самых устойчивых вещей в мире, и ручей шустро журчал, прорезая сугробы живым темным потоком под бетонной плитой, лежавшей на месте старинного каменного моста. А огненная река… Напоминанием о ней остался лишь красноватый торфяной оттенок воды в ручье.

Махатма Ленин стоял на мосту на том же месте, где я его встретил первый раз. Только одет был теперь по погоде – в длинном теплом пальто и в подбитой мехом кепке с опущенными ушами.
- Здравствуй, Отто! – сказал он мне. – Куда же привел тебя твой Путь?
- Обратно и привел, Владимир Ильич. Сами видите.
- Добился ли ты успеха на этом Пути?
- Смотря что назвать успехом. Сперва меня вел Приказ. Потом, после встречи с Вами, мною двигал Замысел. А теперь… Теперь я не вижу никаких сторонних сил, направляющих моё движение. Даже тех, которые я по невежеству принимал за свои собственные.
- А как же друзья, сопровождавшие тебя на Пути? Остались ли у тебя перед ними обязательства?
- Они получили каждый свою награду, и получили её не от меня. Я думал, что призвал их солдатами на священную войну, а сейчас вижу, что мы просто некоторое время шли вместе, чтобы не было одиноко в дороге.
- Так и все существа на свете лишь скрашивают друг другу малый отрезок Пути. Но без этой радости мир потерял бы всякий смысл.

Снег у ног махатмы шевельнулся, и я заметил небольшую белую кошечку, которая внимательно смотрела на меня голубыми немигающими глазами.
- Ты назвал его Отто? – спросила она махатму.
- Да, Отто фон Шварц. Годы жизни 1927-1945.
- Фольксштурм, что ли?
- Нет, британский подданный, потомок эмигрантов. Доброволец.
- Ну, раз доброволец… Отто, что бы ты хотел от махатмы для себя лично? – спросила кошка. – У тебя одно желание.
Я ответил не сразу. Каждое слово, произнесенное этими двоими, разворачивалось ветвящимся узором картинок и смыслов, и когда они все обрушились на меня, то не осталось ничего, кроме боли и тоски. Голубая бабочка с моего виска взлетела и закружилась над мостом, и открылось то, что она доселе скрывала – пулевое отверстие. А вместе с бабочкой отлетели прочь боль и тоска.

- Ничего, - сказал я. – Ничего не хочу.
И повалился в снег, как когда-то давно, в далеком холодном марте. Падая, я подумал, что кровавый ужас Валгаллы, бесконечный путь по огненной реке, погоня за беглым викингом, голубая бабочка – всё это привиделось мне в краткий миг между ударом пули и черной пропастью небытия. Да и вспомнившиеся смыслы, картинки, снег, пуля – точно такое же бесплотное наваждение. Последнее, что мелькнуло перед глазами – автомобиль «Деланэ-Бельвиль» с разбитой фарой, усатый насупленный Петр Савельевич, тонкая фигурка Ани на льду и ухмылка Жукова, который так в меня и не попал.

***
- Что с телом делать, Владимир Ильич? – спросила Ника.
- Местные традиции предписывают закапывать трупы в землю, - ответил махатма. – Похороните его, пожалуйста, где-нибудь неподалеку. Только не здесь, а на горке, в стороне от воды и от огня. Буду здесь еще проходить – загляну на могилку. Удивительное, все-таки существо! Из столь мрачных глубин вырвался на свободу, да еще и других с собой провел – такое не каждому удается. Нет, на этом мире рано еще ставить крест. Так и передай.
- Высшие Силы будут извещены, - сказала Ника и церемонно поклонилась.
;

Послесловие Лизы Манк

В детстве меня часто водили в гости к тетке, жившей на Васильевском острове. Я тогда еще не ходила в школу, и могла прочитать написанное, только если буквы были большими и печатными. Поэтому, носясь по коридору огромной коммунальной квартиры, я была убеждена, что надпись «Канцельбаум» на маленькой двери в конце коридора – это фамилия жильца, который там живет. Когда я спросила о Канцельбауме тетю, она долго не понимала, кого я имею в виду, и решила, что я всё выдумала. Но когда я отвела ее к двери и показала табличку, тётя долго смеялась, потом подняла меня на руки, чтобы я рассмотрела табличку вблизи. Там были и другие буквы, гораздо меньше размером. С помощью тёти я прочитала надпись целиком: «Ответственный за пожарную безопасность – КАНЦЕЛЬБАУМ М. Г.»

Тётя объяснила мне, что когда-то давно в каждой квартире висели такие таблички. Ответственным назначали обычно завхоза, управдома, или истопника, и он был обязан время от времени осматривать помещение и следить, чтобы жильцы не спалили дом примусами и керосиновыми лампами. Потом, когда провели электричество и газ, должность упразднили, а табличку так и не удосужились снять. Никто уже не помнил, кто такой был этот Канцельбаум. А за дверью была просто общая кладовка.

Меня почти не расстроило это объяснение. В той же квартире жила добрейшая бабушка Марья Сидоровна, она пускала меня играть у себя в комнате, поила чаем и кормила конфетами. Ее комната была особенной, там имелся дополнительный почти балкон, но не балкон, а, как называла его Марья Сидоровна, эркер. Если отодвинуть занавеску, там обнаруживалось не окно, а еще один кусочек комнаты с тремя окнами, глядящими: одно - налево, другое – прямо, третье – направо, как в башне волшебного замка. За этой занавеской хорошо было играть в прятки или просто смотреть на людей, собак и машины. Марья Сидоровна любила рассказывать страшные истории про домовых, колдунов, леших и русалок. От нее я узнала, например, что оборотни бывают не только волками. Некоторые люди, обычно – женщины, умеют перекидываться в кошек. Во дворе дворник подкармливал окрестных кошек, и когда они собирались вокруг него и нетерпеливо мяучили в ожидании ужина, я пыталась по неочевидным признакам определить, кто из этих зверьков – настоящие кошки, а кто, смолотив порцию вареной рыбы, встанет за углом на две ноги и пойдет по своим человеческим делам, неотличимый от других прохожих.
Однажды Марья Сидоровна рассказала мне по секрету: когда строили этот дом, жадный подрядчик воровал стройматериалы, в результате несколько перекрытий обвалились, похоронив под собой пятерых рабочих. «Их тела так и не нашли, - говорила она шепотом, - кости замурованы в стенах дома, а души бродят, как неприкаянные привидения, и пугают жильцов». Я тут же поняла: Канцельбаум – это один из мертвых рабочих, который поселился в тётиной квартире. Наверное, он тут где-то и замурован. Я долго простукивала стены, нашла несколько мест с глухим звуком, но так не решилась попросить тетю просверлить дырки и посмотреть, что же там внутри. Я даже придумала Канцельбауму любимое место в квартире: он обычно сидел на стуле возле этажерки с телефоном и отпускал ехидные замечания обо всех, кто проходил мимо. Несмотря на ехидство, он был довольно добрым привидением, даже совмещал некоторые обязанности домового: помогал жильцам находить потерянные вещи, отвечал по телефону, когда никого не было дома.

Много лет спустя, когда тётка умерла, оказалось, что она завещала мне свою комнату, и я, не задумываясь, переехала туда, чтобы меньше времени тратить на дорогу в институт. Марья Сидоровна едва узнала меня, да и я её тоже: очень уж она постарела. Сейчас, когда мы стали соседями, она тоже приглашала меня к себе, поила чаем, но всё чаще от старушки пахло перегаром, а рассказы про лесную и городскую нечисть становились путаными и бредовыми. Как-то раз она поведала, что её покойный муж – не кто иной, как маршал Георгий Константинович Жуков, а внук Мишенька – знаменитый на весь свет частный детектив. Мне стало совсем грустно. На моей памяти никто не навещал Марью Сидоровну, кроме меня, никто даже не звонил ей по общему телефону. Правда, она утверждала, что внук провел отдельную телефонную линию прямо к ней в комнату, чтобы консультироваться по вопросам сыска в любое время суток. Но я никогда не видела там телефона, и не слышала, как он звонит.

Однажды мне приснилось, как Канцельбаум бродит по коридору. Почему-то я раньше не задумывалась, какое у него лицо, а тут вдруг увидела: молодой, небритый, в очках, глаза веселые. Возле комнаты Марьи Сидоровны он остановился, приложил ухо к двери, потом вдруг прошел сквозь стену и исчез. Я хотела постучать, предупредить Марью Сидоровну, но Канцельбаум возник в коридоре снова, держа в руке бутылку рома «Havana Club». Заметил меня, ухмыльнулся и погрозил пальцем, потом приложил тот же палец к губам и быстро скрылся в кладовке вместе с бутылкой.

А потом я познакомилась со Степаном Ломоносовым, но это уже совсем другая история.
;

Послесловие Неждана Журавлева

- Неж, я поехала.
- Погоди, куда так поздно?
- Нина позвонила, хлебозавод перенес поставку на вечер вместо утра.
- Что там случилось?
- График поменяли. Они предупредили, что так случится, но точной даты не называли. И тут вдруг внезапно.
- Ты хочешь сказать, так будет каждую пятницу?
- И вторник. Нет, Неж, я её подменяю только пока у неё болеет ребенок.
- Ты можешь нанять кого-нибудь на подмену.
- И платить ему зарплату из кармана твоего отца?
- Мы семья, и карман у нас общий.
- Вот, я и стараюсь, чтобы семейный карман моими усилиями получал хоть маленький, но плюсик. Неж, правда, не начинай всё снова. Мне это нужно.

***
Звук Аниного мотоцикла так же уникален и неповторим, как рисунок её радужки. Когда перекидываешься, слух обостряется. В волчьем виде я с легкостью мог отследить её маршрут в городе по звуку. Поэтому был уверен, что Анюта поехала именно на работу, а не к тайному любовнику. Как это было и вчера, и позавчера, и с того самого дня, как она высказала желание взять в свои руки единственный легальный актив семьи Журавлевых - небольшой продовольственный магазин в центре города. Папа купил его исключительно для отмывания оборотных средств, и никакого положительного сальдо по его официальной экономической деятельности мы не ожидали. А вот Ане удалось.

И, все-таки, как бы убедить её хотя бы на зиму пересесть с колясочного мотоцикла на нормальную машину…

Отчасти я даже рад, что она уехала. Сегодня вечером поставка. Семён – серьезный партнер, и не позволяет себе переносить время сделки без действительно убедительной причины. Но если он сталкивается с Аней… Они посмеиваются надо мной, говоря, что я напитался из здешних болот типично северным лицемерием, но мне всегда ужасно не по себе от их веселого цинизма. И неприятно думать, что Аня общается с вампиром вне деловых отношений.

Я считаю, что из моей Анюты получается отличная мать семейства. И в самом прямом примитивном смысле: одной Женечкой нам не следует ограничиваться. И в смысле глобально-всеобъемлющем. Папа, конечно, вечен, и никуда не денется. Но он существо увлекающееся. Сегодня он – ключевая фигура благодарского бутлегерства, и искренне этим доволен. А что будет лет через пятьдесят – не ведомо даже Высшим Силам. Пусть власть переходит плавно. Экономика тут простая, да и политика – тоже. Поддерживать их я могу бесконечно долго, но нужна символическая фигура, хранящая Смыслы. У Анюты это выходит замечательно.

Но сегодня Семену изменила пунктуальность. Вместо гигантской летучей мыши, груженой приметными зелеными бутылками, над озером взмахнула крыльями и бесшумно опустилась на край погрузочной площадки совсем другая птица. Серая неясыть зыркнула на меня желтыми кошачьими глазами, на мгновение показалась, и вправду, кошкой, но быстро прибавила в росте и весе и превратилась в особу, из-за которой Гудлейв Журавлев и вынужден был носить неофициальное прозвище «крестный дядя», а не «отец». Потому, что в качестве крестного отца у нас уже имелась крестная мать, и звали её Ася Верещагина.

- Привет, Неждан, - сказала Ася. – Семен прилетит сегодня на полчасика попозже, ничего ведь страшного, да?
- Добрый вечер, Ася. Какие пустяки, полчаса – плюс, полчаса – минус. У меня сегодня нет других планов.
- Превосходно! Тогда перейдем сразу к делу. Помнишь, как ты обратился ко мне с просьбой в прошлом декабре?
Жить в Благодарске и не обращаться время от времени с просьбами к Асе невозможно. Но и она может обратиться с просьбой к каждому. И, надо отдать ей должное, обычно не злоупотребляет этим правом.
- Напомни, пожалуйста. Я не отказываюсь от обязательств, просто память подводит. Полгода с лишним прошло.
- Очень хорошо, что не помнишь, так и должно быть. Я напомню тебе через минуту, но сначала ответь на первый вопрос: ты доволен тем, как у тебя всё складывается?
- Ты про бизнес?
- Про бизнес, про твоё место в мире, ну, и про семью. Спокойно ли у тебя на душе?

Это очень опасный момент, когда старший партнер задаёт такие вопросы. От ответов может зависеть твоя судьба.

- Бизнес, - осторожно начал я, - находится в режиме максимального благоприятствования, сбыт стабилен и имеет тенденцию к росту. Место в мире тоже устраивает: я не люблю праздности, не ценю публичность и не страдаю комплексом ответственности. Семья? Мой отец – потрясающее существо, жена – драгоценное украшение моей жизни, дочь… Где она, кстати говоря, шатается? С обеда её не видел.
- У ручья охотится, - сказала Ася. – Я видела, когда подлетала. В общем, по большому счету всё хорошо? А душа?
- Душа у меня трепетная, ты знаешь, - ответил я. – Всё время эдак немножечко трепещет, как осина на ветру.
- Сейчас ты вспомнишь, зачем приходил тогда ко мне. Будет нелегко, но потерпи, вскоре ты снова всё забудешь. А пока не забыл, ответь на второй вопрос: ты доволен тем, как я выполнила твою просьбу?

Я открыл было рот, чтобы спросить Асю, и сразу забыл, о чем собирался спрашивать. Потому, что отец подарил мне на прощанье волчью шкуру и ушел навсегда много лет назад. Кажется, он боялся мести своих богов и хотел вывести меня из-под удара, но я был тогда подростком и вполне мог приписать ему благородные намерения задним числом, а потом в них и поверить. Кошки из Ничейного леса приглядывали за мной, чтобы не случилось большой беды, но по большому счету я вырос в одиночестве, в большом пустом доме посреди леса. Я полюбил охотиться в волчьем облике, и встретил на охоте друга. Он, как и я, был необычным оборотнем. Если я перекидывался, надевая пропитанную магией волчью шкуру, то Волчицын, так звали моего друга, изменял свою природу с помощью восточных медитативных практик. Родились-то мы оба людьми. Но я прятался от людей в лесу, а он с самого начала отправился к ним навстречу, и теперь служил в городской милиции оперативным уполномоченным. Под влиянием Волчицына я стал появляться в городском обществе и постепенно в него встроился, пусть и на правах забавного лесного бирюка. А потом встретил Аню, и это вдребезги расколотило мою жизнь.

Каждая ее мельчайшая черточка была черточкой моей Анюты, драгоценной и любимой до безобразия. И складывались они в ту же самую картину, это была Аня, никаких сомнений, я бы не перепутал. Но добавлялось что-то еще. И это "что-то" зажгло во мне белый тревожный огонь. Анюта, конечно, этот огонь разглядела и принялась раздувать.

Опомнился я, лишь когда оказался отцом-одиночкой в разваливающемся отцовском доме на берегу живописного озера. Да и как - опомнился, просто слегка приоткрыл глаза на реальное положение вещей. Увидел эти вещи, снова закрыл глаза и стал понемногу угасать.

Но остался еще друг, которому невыносимо было на меня такого смотреть. Однажды Волчицын приехал поздно вечером с большой спортивной сумкой и сказал:
- Неж, может, это не моё дело. Но тебе нужно пойти к Асе. А если одолеют сомнения - просто загляни в эту сумку.
В сумке лежала отгрызенная голова моего счастливого соперника.

И я пошел к Асе. Она удивилась только тому, что я так долго терпел. У неё уже был подготовлен план. Своими силами распутать этот клубок было нереально, и Ася нашла в ранних произведениях нашего мэра заброшенный литературный цикл про Михаила Васильевича Жукова и его престарелую бабку Марью Сидоровну, комическую пару детективов-любителей. Отряхнула с них пыль, подчистила легенду – и впустила в мой сюжет. Наверняка параллельно она решала за счет этой ревизии еще кучу проблем других просителей, да и свои собственные – тоже, мне это безразлично, потому что эффективность Асиной редактуры оказалась просто пугающей.

- Ну, Неждан, не тяни. Ты доволен тем, что получилось? Не жалеешь ни о чем?
- Ася, я ведь всё это забуду?
- Конечно. Но если хочешь, я оставлю тебе одно воспоминание, на выбор.
- Я же должен чем-то заплатить за это.
- Как обычно. Мне часто приходится заниматься подобными вещами, и для этого, как ты заметил, требуются помощники. Если мне понадобится помощь, и я обращусь к тебе с просьбой, ты не откажешь мне, что бы я ни попросила.
- Цена высока, но у меня нет других вариантов. Да, я не жалею.
- Что бы ты хотел запомнить?
- Я бы хотел запомнить Жукова. Из благодарности.

***
Семен в тот вечер опоздал и ужасно извинялся, ссылаясь на внезапное поручение от Аси. Тут не поспоришь, по пустякам она дергать не будет. Я позвонил в магазин, Аня еще ждала машину с Сестрорецка. Женя набегалась, поймала в сумерках зазевавшуюся белку и пошла спать без ужина, папа укатил еще днем по своим делам. Я решил пройтись по лесу на закате в человеческом обличие, поэтому зашел домой за оружием. У волка имеются острые зубы, а у человека – заряженное ружье.

Мое ружьё достался мне вместе с домом: когда после заселения мы с папой выносили всякий хлам, оставшийся от прежних хозяев, в стене кладовки обнаружили встроенный металлический шкаф, где стояла старинная армейская винтовка, перестволенная под довольно редкий охотничий патрон 9,6х53, небольшой запас этих патронов и пыльная стеклянная банка. Соседи говорили, что раньше этот дом принадлежал вдове маршала Жукова, потом её внуку, но он давно уехал из наших краёв. Наверняка в военной семье было и другое оружие, а эту экзотическую поделку бросили за ненадобностью, чтобы не возиться с утилизацией. Меня ружьё вполне устроило. В банке же, когда стерли пыль, нашлось немного засахарившегося меда на дне, а все пустое пространство от поверхности меда до неплотно закрученной крышки заполняла блестящая паутина во много слоёв, увешанная мертвыми засохшими пауками. Это было настолько причудливо и необычно, что папа не выбросил банку, а поставил ее в своем кабинете на специальную полочку, чтобы демонстрировать несговорчивым клиентам во время напряженных переговоров.

В это время года ночи еще довольно светлые, и когда я пришел на Ктыриную поляну, то сразу приметил: кто-то здесь был. Костер погас совсем недавно, в углях лежал окурок сигареты с темно-коричневым фильтром, наверное, «Новость». Раньше никто не оставлял здесь посланий, а теперь на лавочке у костра красовалась надпись шариковой ручкой, заметная даже в сумерках. При свете спички я прочитал:

«Здесь был Ж. Никого не нашел и покинул это заколдованное место.»

И ниже, другим почерком:

«Ты в зоологии полный ноль. Это кошка, а не кот. Загляни полюбоваться на котят, пока всех не раздали. В.»




11.03.2026. СПб – Рощино – автобус №11