Они

Одинокое горное село висело на отвесных скалах, как хрупкое гнездо стрижей — кривое, ветхое, вечно готовое обессиленно рухнуть в бездну, охваченную густым туманом. Бабушка Нуцалай была последней жительницей, кто ещё помнил, как здесь когда-то давно пелись праздничные песни и кружились свадебные хороводы. Теперь же она каждую ночь измученно шипела на призрачных соседей, что ОНИ ей не дают спать: стучат в ставни своими корявыми лапами, насыпают под порог высушенные бараньи кости, заставляют воду в кувшинах чернеть. «Опять к вам гости пришли», — смеялись над уставшей женщиной молодые девицы у источника, но в глазах у них пробегали тени потаённого страха. В горах не принято вслух называть тех, кто живёт меж узких щелей в камнях ;иначе можно накликать на себя беду.

В её последнюю ночь в селении, вокруг старого обветшалого домика (точнее, еле как пережившей годы непогоды хижины), стали медленно загораться яркие светящиеся огоньки, рассыпанные по зелёной поляне, как стая светлячков. С каждым мгновением их становилось все больше и больше и ОНИ светились ярче полуночной луны на небе. Потом, когда им стало скучно просто светиться, ОНИ стали плясать, как сумасшедшие под абрикосовыми деревьями и напевать свою очень неприятную повторяющуюся мелодию, постепенно въедающуюся в разум: «Ах, ла-ла-ла, ах!». И так по кругу вечности, пока ночь не кончится! 

«Наверное, свадьба у них! Ночью!» — подумала уставшая Нуцалай, возмущенно повертелась в кровати и повернулась лицом к турецкому ковру на стене.

В такие ночи, ей всегда приходилось считать узоры на ковре, чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивого пения невидимых соседей. Огоньки очень наслаждались собой и своим диким ритуалом, они никак не хотели прекращать этот ночной кошмар. Вдруг, Нуцалай уже не выдержала и открыла сонные глаза, чтобы побыстрее выбежать на веранду, выглянуть в распахнутое настежь окно и увидеть их. Только она знала, как ОНИ выглядят — кошмарные существа, вечно меняющие свой облик, чтобы их никто не смог узнать. Яркое свечение было лишь прикрытием, под которым скрывалось страшное уродство.

— Пошли вон, шайт;аби! — неожиданно громко крикнула она танцующим. А в её мыслях молнией пронеслась тревожная мысль: «Нельзя называть!…»

Сразу же ОНИ остановили свой бешеный танец, прислушались к звукам, осмотрелись вокруг, а затем пристально присмотрелись к домику. Устремив сотни ярких взглядов на Нуцалай, ОНИ ослепили её своим неестественным свечением. Что-то невидимое и бестелесное, может быть их рука, сильно подтолкнуло её сзади. Женщина чуть не выпала из окна от шока, но вовремя схватилась обеими руками за подоконник, свалилась вниз и ударилась головой об пол. Стало уже намного темнее.

— Здесь делать нечего! — прокричали нечеловеческими голосами в небо блуждающие огоньки и резво поскакали по горным тропинкам куда-то ввысь, моментально скрывшись за пышными белыми облаками.

Поляна вмиг опустела, словно бы там никогда никого и не было. После этого ночного инцидента и тяжёлой черепно-мозговой травмы, в селении Нуцалай стало жить совсем невыносимо. Она решилась на отчаянный шаг ; сделать то,  что у горцев считалось верным признаком скорой погибели.

— Я ухожу жить на свою дачу. — пробормотала Нуцалай, надев своё старое, съеденное молью пальто и укрывшись шерстяным шарфом от холодных горных ветров.

Она ушла в полночь, увязав в узел все свои обереги от нечисти да кофейную турку. Никто не искал её, посчитав женщину одной из многих бесследно исчезнувших посреди скалистых утёсов. Выжить в здешних суровых условиях — уже большой подвиг, а сумасшедших (то есть, беспомощных) духи леса уносят прочь быстро: то ли в бездонную пропасть, то ли в крепкие объятия горных обитателей…

Через три долгих месяца, когда талые снега наконец сошли с горных вершин, старцы хмуро поглядели на последнего осла, единственного пережившего зимний голодомор — тощую серую тень с провалившимися боками. «Пусть приведёт её, если ещё жива», — бросил кто-то на вечернем вече. Седло накинули на него старое и детское, будто заранее зная, что везти назад придётся не взрослую женщину, а нечто намного меньшее.  

Измождённый осел неторопливо брёл по тропам, которые знал лучше людей. Там, где скалы сходились в теснине, он останавливался, будто слушая чьи-то голоса в щебне. Ветер с гор приносил кисло-сладкий аромат шиповника и мокрой овечьей шерсти.  
Дача Нуцалай оказалась совсем не дачей, а глубокой тёмной пещерой в одной из скал, завешанной пыльными турецкими коврами. На пороге лежали её башмаки, наполненные абрикосовыми косточками. Внутри пахло семенами льна, сыростью и плесенью. На столе стоял холодный бараний бульон в миске, а в углу вырастала козья шкура — она разрасталась, превращаясь в настоящее живое животное. Бешеная коза мычала и кричала, становясь все больше и больше.

Осел измученно заржал. Негромко, это был, как бы тихий предсмертный стон. Безликая тень покинула тело животного и поползла по стенам пещеры, присоединяясь к козе.

На печи (откуда-то там взялась печь), под алой рябиновой ветвью, лежала толстая связка писем. Все адресованы селу, и все неотправленные. «ОНИ учат меня языку леса», — писала Нуцалай красными чернилами, которые пахли железом. — «Когда я сплю, ОНИ кладут мне на грудь свои когтистые лапы, тяжёлые, как коровьи копыта. ОНИ говорят, что скоро придумают для меня новое тело…» 
 
Последнее письмо было без слов — лишь бледный отпечаток губ, синий, как у утопленницы. 

Вдруг, из пещерной тьмы вышла бабушка Нуцалай. Она была в одних порванных тряпках. Лицо её было истерзано кровавыми следами от когтей, словно на неё напала стая волков. Ишак медленно подошёл к женщине, она попыталась оседлать его. Садится — а животное обессилено падает на землю, словно на нем уже сидит кто-то ещё.

Осел вернулся один. На седле лежали письма. Сельчане долго смотрели в его опустошённые глаза, не решаясь приблизиться. В ту же ночь у источника обнаружили таинственные следы: не копытца, не лапы, а нечто среднее — будто кто-то ходил на цыпочках, обмотав ступни шерстью.  

Теперь, когда дикий ветер дует с горных ущельев, в селении запирают дома детей. Говорят, ОНИ стали ещё смелее. Иногда на закате видят, как по тёмным тропам бредут яркие светлые огоньки с мешками за спинами — словно собирают с горцев долги. А в пещере Нуцалай до сих пор горит свеча, освещая брошенное жилище, которое теперь населяют только лишь тени животных на стенах. Кроме последнего осла, больше никто и никогда не видел её. 

Старцы шепчут, что старого осла надо заколоть, дабы избавить село от нечистой силы. Но они боятся даже смотреть в его сторону: его глаза стали слишком похожи на человеческие. С тех пор, по ночам запуганные жители селения зажигают свечи и ставят их возле окон: чтобы ОНИ не смогли больше никого ослепить.