Мои детство и юность. Деревня Дубня 1941-1946г

У каждого человека есть то место, которое впервые стал помнить. Помнить людей, с которыми жил и общался. И отдельные события, которые не изгладились в памяти. Для меня таким местом была деревня Дубня, которая находится в 15 км. от станции Дно, что в Псковской области. Жили мы в доме на две семьи. Наша комната была второй  по коридору от входной двери. Справа, как войти, стояла большая русская печь, за ней большой бабкин сундук и кровать, на которой спали мать и я с младшим братом. На противоположной стене в углу висели над треугольной полкой иконы. Вдоль стены стояла большая лавка, за ней стол и шкаф для посуды. У стола две табуретки. Вот и вся наша мебель. На лавке спала бабка летом или дед Вася зимой– беженец, как называла его бабка. Жил вообще-то он в чулане, что был в торце коридора, а спать приходил в комнату, когда становилось холодно. Бабка тогда перебиралась на печку. Дед Вася с большой седой бородой походил на Илью-пророка, что был изображён на одной из икон, что висела в углу. Помогал матери с бабкой по хозяйству, плёл корзины и лапти, которые обменивал у жителей деревни на продукты. Но самое главное он из дерева вырезал нам с братом игрушки в виде птиц и зверей. Мать была главной добытчицей пропитания. Она пахала, сеяла, сажала, косила, убирала и ухаживала за коровой Бурёнкой, которая была самой главной кормилицей. Вообще-то мы с матерью тоже были беженцами. Мать принесла нас с братом в деревню к бабки в 1941году из городка Сольцы Новгородской области, когда на подступах к нему шли бои с немцами. В деревне было у нас много родственников: два дяди и тетка с семьями. Они-то и помогли приобрести матери корову. Бабка была нашей нянькой, воспитательницей и домашней работницей. А мать всегда была в делах и заниматься с нами было некогда. Воспитательницей бабка была строгой и всегда под рукой держала прут, но применяла его редко, так как мы с братом сразу затихали. Шла война, но я об этом тогда не знал. В деревне было тихо. Если и нарушали тишину, то только разве петухи. Собак почему-то не было. То ли их немцы, когда приходили всех поубивали, то ли жители деревни их никогда и не заводили. Немцы в деревне не стояли, а только изредка появлялись. Я в деревне запомнил лишь двух немцев. Когда один проезжал на мотоцикле с коляской, а я с удивлением и  радостью смотрел впервые на самоходную коляску. Второй незадолго до их отступления был у нас в комнате и что-то  руками объяснял бабки, а бабка разводила руками и мотала головой. Как потом выяснилось, он просил лука, но бабка не дала. Да и дать бы не смогла, так как все продукты прятались. Прятались не столько от немцев сколько от так называемых лжепартизан. Это были полицаи из соседних деревень, которые по указанию немцев ходили по ночам и грабили под видом партизан. К нам они не приходили. А вот у моей тётки Стеши были. Как потом рассказывал её муж дядя Илья, пришли ночью. Постучали. На вопрос: Кто там? Ответили: Свои. - У нас свои все дома – ответил дядя Илья. - Открывай! Не то дом спалим – раздражённо ответил кто-то за дверью. Когда дверь была открыта, ворвались вооружённые люди. - Огня не зажигать! Мы партизаны. Нам нужны продукты – сказал один из вошедших. Не дожидаясь ответа, стали шарить по полкам. Судя по тому, что хорошо ориентировались в темноте и знали примерно, что где лежит, видно было, что кто-то из них был местным. Местных полицаев, из нашей деревни, я не помню. Приходили какие-то люди с повязками на рукавах. Как я потом узнал, это и были полицаи. Мы в ту пору с братом в основном сидели дома. А если нас, куда и отпускали, то только погулять по своёму двору. Моим приятелем был сосед, который жил в нашем доме. Звали его Лёшкой Котом. Почему Котом? Не знаю. Был он меня старше лет на пять. Жил он с матерью и сестрой, которая была намного его старше. Если меня из-за малолетства никуда не пускали, то он шатался, где хотел. Сидел дома только в непогоду. Шатался не всегда без пользы. Однажды принёс большую щуку, которую поймал в речке. Несмотря на объяснение сестры, что если он поймал, то щука принадлежит ему. Он сказал, что ловили они вдвоём, и половину он должен отдать. Разрезал щуку пополам и часть с головой понёс своему приятелю. Таким был мой сосед Лёша Кот. Женщина из соседнего дома приводила к нам играть своих детей. Мальчик Витя был мой ровесник. А его сестрёнка была ровесницей моему брату. Я играл с Витей, а брат с его сестрой. Иногда приводили из Заручевья моего двоюродного брата Толю. Заручевье – это часть деревни, что находилась за ручьём, который протекал по дну глубокого оврага, что делил деревню на две половины. Приводил Толю его отец. Наш добрейший дядя Петя, которого мы почему-то звали папашей. Приходил всегда с каким- то гостинцем, которые раздавал, как правило, Толя. Однажды Толя принёс мне в подарок перочинный ножик с перламутровой ручкой. Хотя ножик был с поломанным лезвием, он мне очень понравился. Я его долго хранил, пока его не украл в третьем классе Васька Сухаров. Меня мать тоже как-то сводила к тётки Стеши, которая жила недалеко. Там жили мои двоюродный брат Миша, старше меня на семь лет и сестра Тося, старше на восемь лет. А также к дяди Вани, который жил тоже недалеко. Там жили двоюродные сёстры Лена, старше на два года, и Валя старше на семь лет. Но вот перестал ходить к нам мальчик Витя с сестрой. На мой вопрос: Почему не приходит мальчик Витя? Взрослые молчали или говорили, что не знают. Только спустя какое-то время, я узнал, что мой дружок Витя, умер. Умер и мой двоюродный брат Толя. От меня этот факт тоже долго скрывали. Что такое умер, я уже знал. Однажды мать взяла меня в часовню, что стояла на краю оврага. Там в гробу лежала молодая красивая тётя. На вопрос, что с ней будут делать. Мать ответила: Свезут на кладбище, выроют ямку и закопают. Я это представил, и мне стало жаль тётю. Мы, дети войны, умирали словно солдаты на фронте. Война лишила нас медицинской помощи. Ведь мой дружок Витя умер от банальной пневмонии, а брат Толя от скарлатины. Мне с медицинской помощью повезло. Привязалась ко мне какая-то короста, которая, несмотря на старания взрослых, не проходила. Губы мои походили на незаживающую рану. Мать обратилась к жительнице деревни, которая работала медсестрой на аэродроме у немцев. Помочь она мне не смогла, но посоветовала матери показать меня немецкому врачу, пообещав договориться с ним о приёме. И вот мы с матерью в один из осенних дней отправились в дальний путь. Аэродром находился в семи километрах от нашей деревни. Шли долго. Мать больше меня несла, чем я шёл. Наконец подошли к платине, которой была перегорожена речка Полонка. По другую сторону находилась территория аэродрома. Вместо пропуска часовому у плотины мать показала мои больные губы. И часовой нас пропустил. Долго ждали в коридоре, когда нас позовут. Наконец вышла медсестра, знакомая матери и мы вошли в большую светлую комнату. Врач усадил меня на высокий стул. Поднял к верху мой подбородок, посмотрел. И ничего не сказав, подошёл к шкафу, достал какой-то пузырёк и передал матери. Сестра перевела, как пользоваться мазью. Мать за лечение рассчиталась корзинкой яиц, которые ей пришлось нести вместе со мной. Когда будучи взрослым, я этот случай рассказал матери, то она удивилась. - Как ты это мог запомнить? Ты же был маленьким. И добавила, чего я не мог запомнить. –Только  два раза я твои губы намазала и всё прошло. Запомнилось мне и время освобождения нашей местности от немецкой оккупации. Однажды зимним вечером вместо того, чтобы уложить нас с братом спать, нам было велено одеваться, как идти на прогулку. На мои вопросы – Зачем? Взрослые отвечали – Так надо! Всё постельное бельё, подушки, одеяла были уложены в  два больших узла. Мать с бабкой с тревогой всё время посматривали в окна. Тревога их передалась и мне. Только брат оставался спокойным. Походив вокруг узлов, он взобрался на один из них, улёгся и уснул. Мать с бабкой, одетые для улицы, сидели на лавке. Уселся рядом с ними и я. – Бабы! Замостье горит! - услышали мы женский крик с улицы. Все побежали к окнам. Но с них было ничего не видать. Все, в том числе и я, побежали на улицу. Там были уже наши соседи тётка Нюра и её дочь Рая. Лёхи Кота не было. В ночи за деревней виднелось красное пятно. Но интерес к этому пятну у меня быстро пропал, и я стал прогуливаться по тёмному двору, пока мать не увела меня домой спать. Спал я долго, когда проснулся светило солнце, узлы были разобраны, брат бегал по комнате, а по улыбающемуся лицу матери я понял, что  опасность миновала. А дело было таким. После тяжёлых боёв за станцию Дно немцы стали отходить, сжигая деревни на путях отхода. А так как дома поджигали, не предупреждая находящихся там людей, то людям приходилось покидать дома, не забрав самое необходимое. Об этом предупредили местные полицаи своих родственников, а те всю нашу деревню, чтобы готовились быстро покинуть свои дома. Но нашей деревни повезло, она занесённая снегом, находилась в стороне от дорог, по которым отступали немцы. А вечером того же дня к нам на ночлег пришло множество солдат. Видимо, какая-то наша часть пришла в деревню на отдых. Они заняли весь наш пол. Но не все легли сразу спать. Кто за столом писал письма. Двое, сидя на лавке, играли в шашки. А один, сидя у стены, пиликал на губной немецкой гармошке. Я бегал то к шашистам, то к гармонисту. Брат неотступно следовал за мной. Кончилось всё это тем, что наигравшись вдоволь в шашки, солдаты подарили их мне. А гармонист подарил мне гармонь. И когда бабка, чтобы мы не мешали людям отдыхать, погнала нас на печку спать, я полез на печку с подарками, где их, как мне казалось, надёжно спрятал. Проснувшись утром и спустившись с печки, я увидел, что солдат, словно ветром сдуло. Даже никаких следов не осталось. А не сон ли это был, подумал я, и полез на печку проверять подарки. Подарки были на месте. После освобождения жить стало легче и веселее. Наконец мы стали получать от отца письма с фронта. Мать устроилась во вновь созданный колхоз. Нашлись родственники деда Васи – беженца и увели его с собой. Событие это было печальным, так как мы лишились изготовителя и дарителя игрушек. Дядя Ваня с семьёй переехал жить в Дно. Там сохранился его дом. Но самое главное для нас с братом – это то, что стали нас одних отпускать гулять на улицу. Вот однажды, гуляя с ним по двору, мы обнаружили в соседском  заборе дыру. Напротив дыры, в метрах пяти, стояла яблоня с низковисящими яблоками. По очереди, пролезая в дыру, мы, сорвав по два яблока, бежали назад к дыре, чтобы положить яблоки на нашей стороне забора. За таким занятием нас бабка и застукала. – Как вам не стыдно! – кричала она. – Это же воровством называется. Выручил нас подошедший дядя Петя. – Да, не ругай ты их, бабка – говорил он. Ну, своровали немного яблок. Да они свои яблоки воровали, не чужие. Дед их эту яблоню посадил. Так я узнал, что не только весь дом деду принадлежал, с участком которым мы пользовались, но и большой соседский сад. А чуть позже я узнаю, что и рига с большой печью и большой колхозный амбар, что стояли недалеко от дома, всё когда-то принадлежало нашему деду. Бабка по этому поводу говорила: - Пришли другие времена и всё забрал колхоз. О том, что дед в 1933году был раскулачен, а в 1937 году посажен как враг народа, нам тогда об этом не говорили. Но мы всё-таки послушались тогда бабку. Чужое есть чужое, если даже когда-то было своим и больше яблок не воровали. В том же году меня мать водила в гости к тётки Насти, которая жила в деревне Заклинские Горки, что были в пяти километров от нас. Там праздновали яблочный Спас. Пройти надо было три небольшие деревни и пересечь железную дорогу. Я впервые прошёл такой длинный путь своим ходом. Всё мне было интересно. Но запомнилась мне не всё, увиденное по дороге. Мать впервые мне показала дедовы деревья. Это были деревья, которые посадил мой дед во время столыпинской реформы, когда делили землю. Посадил он два ивовых прутка у дороги на границах своего участка. За долгие годы эти прутки превратились в толстые раскидистые ивы на многие годы, обозначив участок. Расстояние между ивами было метров 10 – 15 не более. Конечно, в тот раз я их не запомнил. Позднее мне кто-то ещё раз их показал. Росли они на половине пути от нашей деревни и деревней Заполье. Потом, я идя по той дороги, всякий раз их находил и смотрел на дедовский участок, который с каждым разом уменьшался за счёт приближения лесной полосы к дороги. Правда, одна ива погибла в пятидесятых годах, но вторая, ближняя к нашей деревне, жила долго. За железной дорогой мы с матерью увидели десятка два крестов с надетыми на них касками. Это было кладбище. Кладбище, которое я впервые в жизни увидел, было немецким. Потом оно исчезнет, не оставив  следа. Дня Победы я не помню. Радио в деревне не было, поэтому новости приходили поздно. Помню, в ту пору бабка получила похоронную на своего младшего сына, в которой сообщалось, что её сын, член экипажа самоходного орудия, геройски погиб при взятии Берлина. Но и после гибели сына бабка, как и прежде, продолжала молиться, каждый вечер, подолгу стоя перед иконами. И что она теперь просила у бога, знает только один бог.  В деревню стали возвращаться уцелевшие на войне солдаты. Выглядело это так. За околицей деревни собиралась толпа, которая ждала, когда появится герой со станции Вязье в сопровождении близких, которые встречали его на станции. Когда солдат подходил к толпе, она его окружала. Жали ему руку, обнимали, а потом толпа сопровождала его до дома. Помню, встречали одного молодого солдатика и когда пошли по деревне, я оказался идущим с ним рядом. Солдат меня заметил и подарил мне свои погоны. Погоны были зелёного цвета с красной окантовкой и совершенно новые. Я сразу же потерял интерес к шествию и довольный побежал домой. Не ошибусь, если скажу, что возвращение каждого солдата было праздником всей деревни. Где-то всякий раз играла гармонь и слышались песни. «Далеко, далеко, где кочуют туманы, где от тёплого ветра колышется рожь …» - пела подруга моей матери в один из таких дней. Я хорошо представлял рожь, что росла за деревней вместе с васильками, но никак не мог представить кочующие туманы, пока не заменил слово туманы на белые облака, которые перемещались над нашей деревней. Я мог давно гулять по деревне, где мне хотелось. Но проводил время больше недалеко от дома, с мальчишками, которые жили в домах напротив нашего. Однажды, когда я играл с одним мальчиком, бабка позвала меня и сказала, чтобы с этим мальчиком Крупениным она больше меня никогда не видела. Я спросил: Почему? Он плохой мальчик. Чем он плохой? – спросил я. -- Я сказала плохой, значит плохой - с раздражением ответила она. Так как бабка была для меня большим авторитетом, то мне общение с этим мальчиком пришлось ограничить. Общался только тогда, когда уверен был, что бабка об этом не узнает. Только позднее я узнаю, что  дед или отец этого мальчика в 1937 году подписал на моего деда кляузу, в результате которой дед был репрессирован, отправлен в ГУЛАГ, где и погиб. То есть был подписан смертный приговор деду. Поэтому вся моя родня не общалась не только с подписантами, но почему-то и с членами их семей. Время шло. Кто остался живыми в войну, все вернулись. Но отец не возвращался. Более того, он долго не писал. Письмо пришло от него только осенью. Из Китая, где он участвовал в войне с Японией. Затем его перевели в Киевский военный округ, где он планировал остаться на военной службе и как только возможность будет, забрать нас туда. Но не получилось. Его демобилизовали летом 1946 года. Для его встречи на станции Вяэье мать взяла в колхозе подводу ( лошадь с телегой ). За околицу деревни встречать вышли только мы с бабкой да тётка Стеша с Мишей и Тосей. Отца никто в деревне не знал, кроме родственников, да уже и война стала забываться. Был тёплый солнечный летний день. Я с нетерпением всматривался вдаль дороги. И вот, наконец, показалась подвода, а рядом  идущие мать с отцом. Метров за сто от них мы с братом побежали им навстречу. Первым отец подхватил меня на руки, так как я подбежал первым. А потом брата, которого донёс до самого дома. А я гордо шагал с ним рядом, удивляясь, какой он большой. Я ведь его совершенно не помнил, когда он уходил на войну. Наш дом был третий с краю деревни. Так что мы быстро оказались возле дома. Я не ошибусь, если скажу, что всё внимание встречающих было приковано к двум большим чемоданам, которые отец занёс домой. Отец это чувствовал и любопытство удовлетворил. Чемоданы были открыты, и всё содержимое было выставлено на обозрение. Там оказались японские халаты, китайские столовые приборы с палочками для еды и прочие сувениры, которые отец вывез из Китая. На них можно было полюбоваться и снова спрятать в чемодан, так как носить японскую национальную одежду никто не собирался даже дома. Были там предметы и детской одежды, но всё, по заключению присутствующих, было для девочек. Нам с братом для носки непригодное.  Правда, там была ещё какая-то ткань, из которой можно было что-то сшить и это представляло тогда большую ценность. Потом, когда отец рассказал матери, что один японец предлагал в подарок миллион иголок для шитья, но он отказался. Практичная мать говорила: Лучше бы ты привёз иголки. Я бы их продала, и мы бы выручили большие деньги. Не смотря, что нам с братом никаких подарков не досталось, мы были рады, что отец вернулся целым и невредимым. Правда, под щекой у него был шрам и где-то внутри сидел осколок, который надо было удалять. Но отец говорил, что он его не беспокоит и удалять его пока не будет. Как фронтовик отец имел награды. Орден Красной звезды красовался на его офицерском кителе. Мы первые дни крутились с братом около отца с утра и до вечера. Задавали ему всякие наивные детские вопросы, которые могли только придумать. И, наверное, успели ему порядком надоесть. И случилось то, что я не мог себе и представить. Он меня крепко высек ремнём. Сначала я плакал от боли, а потом когда убежал, спрятавшись за баню, плакал от обиды на несправедливость. Я совсем не понимал, за что был наказан. Когда бабка брала прут после неоднократных напоминаний, мы с братом сразу прекращали баловаться, зная, что может быть больно. Здесь же было совсем по-другому. Сквозь слёзы я смотрел на мелкие жёлтые цветы, что росли за баней, и мне казалось, что я такай же мелкий и жалкий как они. И от жалости к себе мне ещё больше хотелось плакать. Сидел я за баней до тех пор пока меня не нашёл двоюродный брат Миша, который меня успокоил и увёл к себе домой. После этого случая я стал бояться отца и более того избегать. Под разными предлогами старался уйти из дома. Так как никто этому не препятствовал, мне это удавалось. Брат – свидетель моей экзекуции, хотя и продолжал крутиться возле отца, стал тихим и осторожным. Продолжалось это не долго. Неожиданно для меня отец собрался и уехал искать работу. И вновь жизнь пошла, как и прежде, как будто ничего и не произошло. Об отце напоминали лишь его чемоданы, которые никто не раскрывал из-за ненадобности. А в деревне появилось много интересного. Прежде всего, это тракторы. Тракторы были колёсные цельнометаллические. Цельнометаллическими были не только колёса, но и сидения, поэтому трактористу  всегда приходилось покрывать их телогрейкой. А за бывшим дедовским гумном установили молотилку с конным приводом. Лошадь или бык должны в упряжке ходить по кругу и вращать шестерни, которые передавали вращение валиковой проводки, уложенной в деревянный лоток. А проводка передавала вращение молотилки. Как-то лазая у привода, я сильно поранил ногу о гвоздь, который торчал в лотке. Но я не растерялся. Нашел подорожник, обмотал им рану. Чем-то завязал и так ходил, скрывая случившееся от взрослых, чтобы не ругали. Рана зажила быстро, но остался шрам, след от которого остался на долгое время. Целыми днями я где-нибудь шатался. Один или в компании. Больше всего мне нравилось быть в компании с братом Мишей. Он был старше, давно ходил в школу, но главное интересно умел рассказывать о том, о чём не знали мы – дети младшего возраста. Водил он нас купаться на беседку. Беседкой назывался пруд, вырытый на нашей речке больше похожей на ручей. Вырыл его когда-то в старину местный помещик, построив на его берегу беседку. Сама беседка не сохранилась, оставив почему-то своё название пруду. Пруд был глубокий, а вода всегда холодной, даже в самую жаркую пору. Так незаметно прошло лето. Наступила осень.  Я бы мог пойти в школу, но из-за неустроенности жизни родителей в школу меня не отдали. Правда, это обстоятельство меня ничуть не расстраивало. Отец вернулся поздней осенью, когда с деревьев слетали последние листья, а на дворе стояла дождливая сырая погода. Страх быть сурово наказанным, не зная за что, крепко сидел в моей голове и управлял моим поведением. Я старался от отца держаться подальше, не задавая ему никаких вопросов. Поэтому не знал куда поедем и когда поедем. Мать же на подобные вопросы неизменно за ответами направляла к отцу. В это время к нам на огород стала прилетать сорока. Прилетала она каждый день примерно в одно и тоже время, садилась на ветку смородины, что росла перед окном и с любопытством смотрела на наши окна. Бабка рассказала отцу, что много, много лет назад также прилетала сорока и в семье случилась беда, умер её младший сын Вася. На следующий день, когда прилетела сорока, отец прячась за занавеску, приоткрыл окно и выстрелом из пистолета убил сороку. Мне было жаль сороку, но и беды не хотелось. Наконец, к нашему дому подъехал большой грузовик. Его- то родители и ждали. Сначала на машину загрузили нашу кормилицу Бурёнку. Положили ей на дорогу сена. Затем погрузили отцовские чемоданы. Брата отец забрал с собой в кабину, а мы с матерью полезли в кузов к Бурёнки. Машина тронулась, и медленно пошла по, раскисшей от дождей, дороги. А я махал, провожающей бабки, рукой пока она не скрылась за поворотом. Ехали мы не долго. В Дно машина остановилась у дома, где жил дядя Ваня. Здесь предстоял ночлег. Впервые, после их отъезда из деревни, я увидел своих двоюродных сестёр Валю и Лену. Они занимали отдельную комнату, где мы с братом и провели время. А вечером у взрослых было застолье. Играл патефон и было весело. На следующий день мы снова садились в машину по своим местам, чтобы отправиться к месту назначения, о котором я так и не знал. Все мысли мои были в деревне Дубни, к которой я так привык и которую жалел.