Ощущение хрупкости Глава 6

Это все равно что смотреть, как тяжело больному пациенту делают операцию на сердце. Все равно что провести долгий, нескончаемо долгий день в постели, до шеи укутавшись в одеяло, и непрерывно глазеть в белый потолок, - полная прострация. Выкурить последнюю сигарету перед сном, послушать по радио условно ободряющие новости, выбросить позавчерашний мусор, выпить три чашки крепкого кофе подряд. Все это бытовые, ничего не значащие дела и потребности, от которых у меня разрывается сердце. Погода меняется, и я больше не чувствую себя невинной, и я больше не чувствую себя по-девичьи хрупкой. Это все равно что быть замужней молодой женщиной, которую спасли от фиктивного обморока, принесли домой для того, чтобы ее, вернее, меня, уставшую и по-вечернему красивую, - изнасиловать.
Мне невдомек, что было у меня на уме, когда я шла по пятам за незнакомцем, этим парнем, который мог бы оказаться кем угодно, и в конечном итоге оказался насильником. Когда посреди ночи я вылетела из его кажущимся теперь проклятым, очерненным дома, прямо в суровые объятия зимней метели, я знала, что по крайней мере на время вернусь к отцу, буду вспоминать наши с ним игры, в которые мы играли, когда я была маленьким ребенком, и вот теперь все возвращается, и я вновь – маленькая девочка, которая после школы спешит домой к отцу, действительно любящему ее, и вечером с нетерпением ждет возвращения с работы матери, пустая любовь которой неизменно шла вразрез с чувствами отца.
В изорванных колготках, со смердящим пошлым запахом, не имеющим ничего общего с ароматом моих любимых сигарет, распространяющимся по всему телу, в старой Таниной меховой шапке, сползающей на глаза, вся в слезах, с потекшей тушью, стояла я на по-утреннему переполненной станции метро. Растолкать эти безвольные, ослепшие от усталости тела и, взяв за основу судьбу некоей Анны Карениной, броситься под беспощадный в своем хаотичном, стремительном движении вперед, поезд. Я ехала в родной дом, и от усталости у меня слипались глаза, ведь я не спала всю ночь. И все же я ни слова не скажу отцу о случившемся. Он непременно заставит меня идти в милицию и писать заявление, но я не хотела предавать совершенное преступление огласке. Не было никаких мыслей о мести, только о забвении.
Мой дом – бесконечно долгая и одинокая дорога от метро, и я сворачиваю в этот не заметный глазу переулок, чтобы не сделать ошибку, примерно одну из тех, какие я постоянно совершала в жизни. У нас с отцом очень холодный, закрытый дом, в который давным-давно не приходят гости, не появляются в нем и девушки, ибо со дня гибели Тани отец раз и навсегда запретил кому-либо из женщин переступать порог квартиры. Я знала наизусть, что он всю жизнь неистово любил аспирантку Таню, а мою родную мать – нет. Теперь мы сидели за обеденным столом в крошечной кухне, и окна лоджии были укрыты старыми газетами, и мои руки, держащие чашку с крепким горячим чаем, все еще дрожали, не позволяя их владелице оправиться от случившегося.
Отец сидел напротив меня – в свои сорок три года почти старик, с наполовину седыми волосами и какими-то замутненными, бесцветными глазами, одетый в домашнее, и как-то странно смотрел на меня, глядел так, будто видит меня впервые в жизни, и словно я – вовсе не его дочь. Я поняла, что никогда не смогу рассказать ему о случившемся в минувшую ночь хотя бы потому, что он не поймет, что за необходимость была прийти в чужой дом. Я сказала ему только, что с наступлением весны уеду из Москвы далеко и надолго. Он тяжело вздохнул и отреагировал так, что мое сердце болезненно сжалось, несмотря на то что я почти ничего не чувствовала. Мужчина не хотел расставаться со своей любимой и единственной дочкой. До тех пор, пока я не вышла замуж, я старалась заботиться о своем запущенном отце, который когда-то, уже в далекой для него молодости, лелеял надежду стать профессиональным автором. Точно так же о нем заботилась и любила его молоденькая Таня, и я, находясь вместе с отцом в этой убогой кухоньке, закрыла глаза, чтобы на время предаться воспоминаниям.
Это был 1973-й год, ровно за пять лет до нелепой и в то же время чудовищной гибели Тани. Самое начало апреля, и день близился к логическому концу, завершаясь приятным, благополучно утратившим навязчивое дневное солнце, вечером. Если в мире в это забытое мгновение весны и было что-то прекрасное, то стоило благодарить закат, насыщенный, кроваво-красный и невольно травмирующий глаза, не защищенные и не застрахованные от подобной ослепительной красоты. Природа в столице по своему обыкновению замерла, ушла на покой, оставив по себе сплошной, раскаленный беспощадным теплом асфальт, и сотни километров без травы, и ярких красочных клумб с желтыми тюльпанами. Все это великолепие сменили теперь бетонные стены, безликие и апатично-снисходительные человеческие лица, и машины, марки которых мне, пятилетней, определить не представлялось возможным.
Неповторимое, солнечное мгновение раннего апреля, сравнимое разве что с ароматом свежеприготовленного утреннего кофе. Снег практически покинул окрестности Москвы, так же, как в конце тяжелого рабочего дня яркая помада уходит с губ постаревшей, изрядно потрепанной судьбой, женщины. Мы с Таней гуляли в Измайловском парке, и девушка бережно держала меня за руку. Именно тогда я неожиданно вырвалась, побежала вперед, потому что меня заинтересовали какие-то цветы, море цветов без названия, в то время как Таня припустила за мной, и какой-то незнакомец, пожилой мужчина, громко произнес: «Стой, мама ругаться будет!».
Мама. Впервые кто-то посторонний, третий лишний, назвал лучшую подругу Таню моей мамой. Однако навряд ли нужны были какие-то подтверждения – я и без них понимала, что гуляю по парку с настоящей матерью, и вовсе не с той, что курила и злоупотребляла алкоголем во время беременности. Девушка заключила меня в свои объятия, и вдруг я увидела, что она плачет, как если бы действительно сильно хотела, чтобы я была ее настоящей дочерью. Эти слезы передались много лет спустя и отцу. Он тоже обнимал меня, как это делала когда-то его возлюбленная Таня, - воссозданная сцена из любимого мной кинофильма «Маленькая Вера», где отец и дочь находят друг друга в тесных объятиях после сильнейшего ливня, в котором чуть не потеряла свое индивидуальное «я» главная героиня Вера. Отпустив отца, я, глотая слезы, стремительно покинула его бедную квартиру. Я знала, что с наступлением весны покину город, который доставил мне неимоверное количество боли, и не скоро сумею вернуться сюда опять.