Глава 3. Там, где горы пьют облака

Глава 3. Там, где горы пьют облака

Утро после заката началось не с солнца, а с тумана. Он пришёл с моря — плотный, молочно-белый, он заливал улицы Салалы, обволакивал пальмы, прятал дома, делал реальность зыбкой, почти призрачной. Лиза стояла на балконе своего номера, кутаясь в лёгкий кардиган, и смотрела, как город исчезает в этой влажной вате. Розовый Пёс сидел на перилах, и его стеклянные глаза тоже, казалось, пытались разглядеть что-то за белой пеленой.

— Красиво, — сказала она. — Как будто мы в облаках.
— Мы и в облаках, — ответил Баэль, материализовавшийся на соседнем балконе с чашкой ромашкового чая. — Хариф приносит не только дожди, но и туманы. Сегодня поедем в горы. Там, наверху, этот туман превращается в настоящие облака, и можно ходить по ним, как по земле.

— Как по земле? — переспросил Пенкин, выходя на балкон в махровом халате и с чашкой кофе. — Мессир, вы нас пугаете. Я ещё с верблюдов не отошёл, а вы уже предлагаете по облакам ходить.

— Не предлагаю, — улыбнулся Баэль. — Просто предупреждаю. Одевайтесь теплее. Наверху будет не больше плюс пятнадцати.

Через час они уже сидели в двух внедорожниках, которые вёз их в горы Джебель-Кары. Дорога петляла серпантином, поднимаясь всё выше, и туман сгущался, пока не превратился в настоящие облака. Видимость упала до нескольких метров, и водители включили противотуманки, которые выхватывали из белой мглы только кусок асфальта и редкие придорожные камни.

— Я ничего не вижу, — пожаловалась Катюша, сидевшая с Пенкиным на заднем сиденье.
— А я и не хочу видеть, — ответил Пенкин, обнимая её. — Главное, что ты рядом. Остальное — детали.

Ржевский, сидевший за рулём первого джипа, усмехнулся:
— Пеня, ты стал философом. Это Катюша так на тебя влияет?
— Это жизнь, — важно ответил Пенкин. — И Катюша.

Внезапно машина вынырнула из облаков, и все ахнули. Они были выше тумана. Внизу, под ними, белое море облаков укрывало долины и город, а над ними сияло яркое, почти летнее солнце, и небо было таким синим, что глазам становилось больно. Горы, покрытые зеленью, уходили вдаль, и водопады, срывающиеся с отвесных скал, искрились в солнечных лучах.

— Это... это невозможно, — выдохнула Лиза. — Это как в раю.

Баэль, сидевший рядом с водителем, обернулся:
— Я же говорил. Добро пожаловать в мир, где горы пьют облака.

Они вышли на смотровой площадке. Внизу, под ногами, клубилась белая вата, и казалось, что можно шагнуть в неё и не упасть, а полететь. Воздух был прохладным, чистым, пах травой, цветами и той особенной, горной свежестью, которой так не хватает внизу, у моря.

Виктор Марьянович, опираясь на трость, подошёл к краю и долго смотрел вниз.
— Знаете, — сказал он, — я никогда не думал, что облака можно видеть сверху. Только снизу, с земли. А тут... тут совсем другой мир. Как будто всё перевернулось.
— Всё иногда переворачивается, — заметил Баэль. — Чтобы мы увидели то, что не замечали раньше.

Они пошли по тропе вдоль обрыва. Водопады гремели где-то рядом, и вскоре они вышли к одному из них. Вода падала с высоты нескольких десятков метров, разбиваясь о скалы и превращаясь в мельчайшую пыль, которая оседала на лицах, на одежде, на листьях растений. Радуга, возникшая в этом тумане, дрожала и переливалась, и казалось, что она вот-вот рассыплется на тысячи цветных осколков.

Рио подставил лицо под водяную пыль и закрыл глаза.
— Это лучше всяких спа, — сказал он. — Природа лечит лучше любого врача.
— Если только ты не простудишься, — заметила Рита, но в её голосе была только нежность.

Пенкин, забыв о своей обычной суетливости, стоял молча и смотрел на воду. Катюша взяла его за руку.
— Ты чего? — спросила она.
— Думаю, — ответил он. — О том, как мы малы. И как велик этот мир. И как хорошо, что мы есть друг у друга.

Когда голод дал о себе знать, Баэль привёл их к небольшому домику, прилепившемуся к скале прямо над пропастью. Это была не ресторация в привычном смысле слова, а скорее жилище горца, превращённое в место, где путников кормят тем, что есть в доме. Хозяин, старик с лицом, изрезанным морщинами, как высохшее русло реки, встретил их без лишних слов, только кивнул и указал на низкие скамьи, покрытые овечьими шкурами. Пахло здесь дымом, травами и чем-то кисломолочным — тем особенным запахом горных хижин, который не спутаешь ни с каким ресторанным ароматом.

Когда хозяин вынес угощение, Пенкин чуть не прослезился. На большом медном подносе дымилась лепёшка — не те плоские, фабричные, что подают в городах, а настоящая, домашняя, толщиной в палец, с хрустящей корочкой и мягкой, пористой серединой, которая, казалось, впитывала в себя всё тепло очага, у которого её пекли. Рядом стояла пиала с чем-то белым, густым, похожим на простоквашу, но пахнущую так, что у любого молочного скептика потекли бы слюнки. Это был лабан— кисломолочный напиток, который горцы пьют веками, и в его кислинке чувствовалась вся свежесть горных лугов, вся прохлада родников, вся щедрость коз, пасущихся на этих склонах.

Но главным чудом был ханид — ягнёнок, запечённый в подземной печи до такой степени, что мясо само отделялось от костей, стоило только взглянуть на него. Он лежал на отдельном блюде, окружённый запечёнными овощами — картофелем, морковью, целыми головками чеснока, которые стали мягкими и сладкими, как мармелад. Запах от этого блюда поднимался такой, что Пенкин, забыв о приличиях, запустил руку прямо в мясо и оторвал кусок, обжигая пальцы, но не чувствуя боли — только вкус, только блаженство, только благодарность тому, кто это приготовил.

— Это... это не еда, — простонал он, прожевав первый кусок. — Это молитва. Это философия. Это если бы ягнёнок всю жизнь мечтал стать ужином и наконец добился своего.

Катюша, жуя лепёшку, согласно кивала и улыбалась. Даже Розовый Пёс получил свой кусочек — Лиза макнула хлеб в соус и поднесла к его стеклянному носу. Пёс жевал с достоинством, поглядывая на горы, и, кажется, был доволен жизнью.

Баэль, который, как обычно, почти не ел, только пил свой чай, наблюдал за ними с той особенной, отеческой улыбкой, которая появлялась у него в редкие минуты умиротворения.
— Ешьте, ешьте, — приговаривал он. — В горах еда особенная. Она не просто насыщает, она лечит. И тело, и душу.

После обеда, когда все откинулись на шкуры, сытые и счастливые, Рио вдруг сказал:
— А знаете, глядя на эти горы, на эти облака, на эту еду, я вспомнил одну старую легенду. Местную. Про то, откуда взялись горы Дофара.
— Расскажи, — попросила Лиза. — Мы любим твои истории.

Рио откашлялся и начал. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная, восточная тягучесть, которую он перенял у Баэля.

— В древние времена, когда мир был ещё молод, а люди только учились понимать язык ветра и воды, жил в этих краях великан по имени Джебель. Он был так высок, что его голова касалась облаков, а ноги уходили глубоко в землю, туда, где текут подземные реки. Джебель был добрым великаном — он не обижал людей, не топтал их посевы, не разрушал их жилища. Наоборот, он защищал их от злых духов пустыни, которые приходили с юга, чтобы красть детей и мучить скот.

Однажды с юга пришла страшная засуха. Солнце пекло так сильно, что реки пересохли, трава пожухла, а люди и звери стали умирать от жажды. Джебель смотрел на это с высоты своего роста и не знал, как помочь. Он пытался заслонить солнце своим телом, но солнце было выше. Он пытался копать колодцы, но земля была сухой, как пепел.

И тогда он заплакал. Он плакал три дня и три ночи, и слёзы его, огромные, как море, стекали по его телу в долины. Там, где они падали, вырастали деревья, зацветали сады, начинали течь ручьи. Люди пили эту воду и благословляли великана. А когда Джебель выплакал все слёзы, он превратился в камень, чтобы навсегда остаться здесь и защищать эту землю.

С тех пор эти горы называют Джебель-Кара — Горы, которые плачут. И каждый год, когда приходит хариф, они снова плачут — дождями, туманами, водопадами. Чтобы люди никогда не забывали: даже великаны умеют любить.

Рио замолчал. Тишина повисла над столом, нарушаемая только потрескиванием дров в очаге.
— Красивая легенда, — тихо сказала Ирина. — И очень грустная.
— Но правильная, — добавил Виктор Марьянович. — О том, что любовь всегда требует жертвы. Даже если ты великан.
— А может, это не жертва, — задумчиво произнёс Ржевский. — Может, это просто выбор. Остаться с теми, кого любишь. Навсегда.

Баэль кивнул.
— В каждой легенде есть доля правды, — сказал он. — А в этой правда особенно горькая: мы все когда-нибудь становимся камнем. Но пока мы можем плакать — мы живы.

Солнце уже клонилось к закату, когда они собрались уезжать. Хозяин дома вышел провожать их, и в руках у него была корзина, полная свежих фиников — янтарных, прозрачных, переливающихся на свету.
— Это вам, — сказал он на ломаном английском. — В дорогу. Чтобы помнили.

Виктор Марьянович попытался заплатить, но старик только покачал головой.
— Гость — дар от Бога, — сказал он. — За гостей не платят. Их благодарят.

Они спускались обратно в облака, и каждый держал в руке по финику, думая о своём. О великане, который плакал, чтобы напоить землю. О любви, которая сильнее смерти. О том, что даже в самые тёмные времена есть место для света.

Вечером, когда они вернулись в отель и разошлись по номерам, Лиза вышла на балкон. Розовый Пёс сидел на перилах и смотрел на море, которое уже слилось с темнотой.
— Не спишь? — спросила Лиза.
— Не сплю, — ответил Пёс. — Думаю о великане.
— О чём именно?
— О том, что он выбрал. Остаться камнем, но защищать тех, кого любит. Это ведь и есть любовь, да? Не когда ты рядом, а когда ты готов стать камнем, чтобы они жили.
— Наверное, — тихо сказала Лиза. — Только это очень грустно.
— Это не грустно, — возразил Пёс. — Это правильно. Потому что даже камни помнят. А пока помнят — они живы.

И тогда, словно услышав их разговор, из темноты появился Баэль. Он стоял на соседнем балконе, в своём неизменном пальто, и в руках у него была чашка чая. Он посмотрел на них, улыбнулся и начал читать:

"Now herkneth, lordynges, and ye shal here
A tale of the mountaynes, bothe fer and neer.
In olden days, when the world was yong,
A geaunt there was, with a merie song.
He stood so hye, his hed touched the sky,
And the cloudes aboute his shuldres did fly.

He loved the land, and the people so smal,
And he kepted hem safe from harme and from gall.
But a droughte cam, and the rivers did drye,
And the people did wepe, and the beestes did crye.

The geaunt wept, and his teares did flowe,
And where they fell, the grene did growe.
He wept three dayes, and three nightes longe,
And his teares became a river stronge.

And when his teares were all wept oute,
He turned to stone, without a doubte.
But the land was grene, and the water ran,
And the people were safe, by the geaunt's plan.

So when ye see the mountaynes so hye,
And the water that falleth from the sky,
Remember the geaunt, and his teares so depe,
That for his love, his soul did kepe." (1)

Он замолчал. Тишина была такой, что слышно было, как плещется волна где-то далеко внизу.
— Спасибо, Мессир, — прошептала Лиза. — Это было... как глоток того самого чая. Тёплого и горьковатого.
— Не за что, — улыбнулся Баэль. — Легенды для того и существуют, чтобы их рассказывали. И чтобы их помнили.

Он исчез так же внезапно, как и появился. А Лиза ещё долго сидела на балконе, глядя на звёзды, которые уже зажглись над морем. Розовый Пёс молчал рядом, и его стеклянные глаза тоже смотрели в небо.
— Знаешь, Розик, — сказала наконец Лиза, — я думаю, что этот великан был счастлив. Потому что он знал, зачем живёт. А мы все ищем, зачем, и не всегда находим.
— Найдём, — ответил Пёс. — Обязательно найдём. Главное — не переставать искать.

Она поцеловала его в макушку и ушла в номер. А Пёс остался сидеть на перилах, глядя на звёзды и думая о великане, который стал камнем, но остался живым в памяти людей. И о том, что даже игрушечный пёс может быть частью этой памяти — если его любят.

Примечания:
(1) перевод со среднеанглийского:

Горная легенда

Внемлите, рыцари и дамы,
Я расскажу преданье вам
О тех горах, что величаво
Хранят былину по горам.

В дни стародавние, бывало,
Когда мир молод был и чист,
Жил великан; челом доставал
Он до небес, как будто лист.
Тучи на плечи ниспадали,
Когда он песни распевал.

Народ свой малый он любил
И от напастей сторожил.
Но засуха пришла — и воды
Иссякли, мор прошёл по году.
Народ рыдал, и скот ревел,
И великан не утерпел.

Заплакал он — и слёзы градом
На землю хлынули; тем ладом
Три дня и три ночи текли,
Пока поили дол, поля.
Когда ж иссякла влага вся,
Он обратился в горы, в камень,
Но светел был его пламень.

Земля ж осталась зелена,
И быстрая неслась волна
В реке, им созданной; народ же
Был спасён им; и ныне всё ж
Когда увидите вы тучи,
Что льют потоки с горных круч,
Воспомните великан могучий,
Чья любовь была как луч.