ВК 3. Грешник. Дурашка

Автор - Грешник

«Если будешь чист, то внутри тебя небо, и в себе самом узришь Ангелов...»
Преподобный Исаак Сирин Ниневийский

***

Из густого молочного тумана выскользнула корявая рука, а за ней вторая. Когти потянулись ко мне, и я рывком проснулся. Но и в машине Сани было так же жутко. Туман накатывался на мокрую грязную дорогу. То отступал от лобового стекла, то бросался на капот. Санёк чертыхался, всматриваясь вдаль, и тоже вздрагивал, когда вместе с клубами тумана выныривали нависшие ветви деревьев без листьев. Саня взглянул на меня и спросил:

- Боишься, дурашка?

Мне стало обидно, очень, до слёз. Я захотел отбросить его слова назад, но как всегда в минуты волнения язык прилип к нёбу, и я смог издать лишь глупое мычание. Но зато вспомнилась молитва ко Господу, и я довольно связно спросил:

- Почто убогаго обидиши… брата твоего не любиши?

Саня усмехнулся:

- Дурашка ты и есть дурашка, слово сказать в защиту не можешь, а молитвы говоришь связно. Где тебя высадить? Дальше вести не смогу, не положено.

Я пожал плечами, но смог сказать:

- Где стреляют.
- Стреляют... Ты бы домой шёл. Мать небось ищет!
- Я большой! – мне захотелось топнуть, как всегда я делал, когда был уверен, что прав, но больно ударился коленом.
- Большой-то большой, а умом чистое дитя.

Я хотел ответить, но опять язык не слушался меня. Вышел вой какой-то. От боли и бессилия расплакался. Отвернулся к боковому окну, поглаживая колено, посмотрел на туман и мне стало тревожно. Смотрел долго, не разговаривал с Саней. А потом посмотрел вновь вперед и увидел женщину в белом, вздрогнул. Опять пришла она.

Не знаю, что помогло мне увидеть её в тумане: слёзы или мысли, но впереди прямо посредине дороги, вся в белом стояла Богородица и с сожалением качала головой.

- Не-е-зя! - язык промычал слово не очень внятно, я схватил Саню за рукав.

Саня отмахнулся. У меня задрожало внутри. Женщина в белом уже приходила ко мне, когда умер отец, и корова Мила, и я знал, что за её спиной смерть. А у меня за спиной в кузове грузовика сидели ребята. Они ехали туда, где стреляют. Они добрые. Накормили меня. А один подарил свитер. Теперь туман не такой холодный.

Саня продолжал ехать, а я не знал, как запретить ему это. Потому решил не дать ему крутить руль. Вцепился и стал дёргать баранку то вверх, то вниз. Машина совершила поворот, я ударился головой, и Санёк добавил, отвесил оплеуху. К ним я привык. Все почему-то меня хотят ударить. А ещё обозвать плохими словами, как сейчас Саня. Главное – машина стала!

А потом Саня приказал мне:

- Выметайся вон из машины!

Я не хотел в туман! Там страшно. Но Саня обошёл машину, открыл дверь с моей стороны и выволок прямо в грязь:

- Ты не дурашка, ты дебил, ты чуть нас всех не угробил!

- Не уповай, душе моя, на телесное здравие, - мне удалось прямо-таки крикнуть на Саню, -  видиши бо, яко сильнии и младии умирают...

Саня что-то тихо недоброе пробубнил, захлопнув мою дверь, так и не впустив в машину и пошёл садиться за руль. Из кузова донеслись вопросы. Саня крикнул, что сейчас поедут, а я знал, что ехать дальше нельзя!

Забежал, стал перед капотом и замахал руками, а Саня страшно заревел мотором и посигналил.

Из кузова выпрыгнул старший и тоже, матюгаясь, заорал на меня.

Я хотел сказать, но язык подвёл. Их много же! Я понимал, что сейчас меня оттащат к кустам, но я не мог, не должен был пустить их дальше. Мне даже кинуть в туман нечем! Но я хоть и мало думаю, но вспомнил про подарок доброго старого дядьки в пагонах - он подарил мне берцы, чтобы я не ходил босой по осенним лужам, сказал: «Пригодятся!». Вот сейчас и пригодились!

Не в силах объяснить я сел на асфальт и стал стягивать берцы, молясь, как умея:
- Како не имам плакатися, егда помышляю смерть...

Командир велел двум бойцам убрать меня с дороги. Но я успел уже стащить один берец и неловко кинуть в туман на дорогу, а второй кинул уже встав на ноги, дальше. Мои ноги почувствовали холод и тут прогремел большой бах.

Бах столкнул меня на землю, уши заболели, я их зажал. И тут же кто-то сильно укусил меня за бок, и это могло быть только чудище, которое приснилось мне. Но я уже знал, что всё хорошо, и что я правильно сделал - я слышал колокола...

***

Чудище не отставало, кусало за бок и говорило мелко дробя слова, а Саня звал: «Вань, а Вань, открой глаза…»

Я слышал колокола, мне нравился их звон всегда, но тут послышался громкий голос:

- Иван! Я уже вызвал «скорую», посмотри на нас, - и кто-то похлопал меня по щеке.

Я с трудом разлепил глаза, свитер уже не казался тёплым, весь живот стал ледяным. Хотелось увидеть женщину в белом, а увидел красивого ангела и батюшку рядом. Это обрадовало:

- От Бога посланный, утверди живот мой…

Саня снял свою куртку и накрыл меня. Воротник попав на губы не давал вслух читать молитвы, но зато ангел погладил меня по волосам.

Мне казалась, что «скорая» заблудилась в тумане, что возникающие клубы дыма из пасти чудищ, уводят доктора далеко от меня. Я висел между небом и землёй и только ладошка ангела не давала мне взлететь. Мигалки появились, и не одна. Я боялся синих огней, они будили тревогу. Однажды мигалки увезли меня в город, в полицию. Я как раз сидел под забором и грыз просфоры. Я отобрал их у служительницы собора. Очень хотелось есть. Тётки вначале испугались, а потом пошли на меня стараясь отнять просфоры, но я не отдал, убежал. И съел их мало, но мигалки приехали, а люди в форме, затолкали в машину, за решётку.

Вот тогда я и познакомился с отцом Романом. Он добрый, приехал и забрал меня, а потом накормил у себя дома. И я остался жить у него надолго. Как умел помогал матушке. У отца Романа с матушкой не было детей. Потому матушка жалела меня, даже в больницу возила. Говорила, что я «не-без-на-дёж-ный», что могу заговорить. И мне хотелось говорить тоже. Матушка и отец Роман учили меня молитвам. Но особенно я любил бывать в соборе, когда пел хор. Им командовала матушка. Вот прямо в соборе после службы упала и умерла. Я много плакал, а отец Роман нет, он собрался и ушёл в монастырь. Я тоже хотел уйти с ним, но отец Роман велел возвращаться домой. А я поехал туда, где стреляют. Я слышал, что там все нужны. И даже дурашки, как я. А может и нет, но я очень хотел узнать…

В этот раз мигалки сверкали совсем по-другому. Саня и парни отошли к пятнистой машине. Батюшка воскликнул: «Вот и «скорая», и сапёры подъехали…»

Ко мне подошёл доктор, откинул куртку посмотрел на живот и, достав шприц, стал набирать лекарства. Я очень боялся уколов. Я не хотел разбудить приснувшую боль, но, как и обычно, получилось невнятное мычание и потому зашептал «…яко дарова нам толикаго помощника и целителя…». И тут небеса послали мне чудесный знак: туман хоть и держался накрепко за дорогу, на которой я лежал, но сквозь него проглянуло мутное солнце. Оно повисло на кресте купола белостенной церкви, и я даже не взвизгнул от укола. А потом уснул.

***

Я не помню сколько пролежал на кровати больницы. Мне отчего-то казалось, что за окном всё время висит туман, закрывая солнце. Может прошло два дня, а может быть я встрял в вечность. Укусы чудища болели, на них даже наклеили бинт, и строгая медсестра приходила и резко отрывая белую липкую ленту, била меня по рукам, когда я хотел закрыть рану. Я звал её Зойка, так звали мою злую сестру, которая не умела жалеть.

Рядом на кроватях лежали парни – настоящие солдаты. Почему меня подселили к ним, я не понимал. Я же совсем не солдат. Только и они тоже выглядели другими, не такими, каких я видел в кино. Моисей плакал. Так его называл сосед, которого звали Шахтёр. Но у Моисея было другое имя. Добрый дядька-врач обращался к нему Денис, похлопывал по руке и утешая его, говорил: «Ничего-ничего, всё образумится, вот увидишь!»

Здоровяк-Бицепс лежал от меня далеко. Он иногда подходил ко мне и дразнил: «Я же в чёрта верю, а в боженьку нет!» И я верил, потому что задирал не только меня. Я закрывал глаза и шептал ему: «…Страх твой, Господи, всади в сердца раб Твоих…»
Мне становилось легче, особенно, когда дед Миша, у которого голова была в бинтах, поддерживал меня и читал молитвы со мной. Когда пришла его жена, оказалось, что дед совсем не дед. Он моложе моего покойного бати. Я понял это после того, как жена сбрила его щетину, торчащую во все стороны. Раньше усы деда Миши были как у моржа, которого я видел когда-то давно.

Миша ушёл после двух перевязок, его выписали. А вот Бицепс остался, и приходил часто, присаживался на пустую кровать и спрашивал, где я потерял ум, почему мычу и зачем мне корова мамкой стала? А потом смеялся громким плохим смехом. А я не только не мог, но и не знал, что ответить, ведь я и правда у нашей коровы молоко сосал маленький, прямо из вымени. А всё потому, что мамка часто пила водку, гадкую и вонючую. Я не пил её, даже когда мамка заставляла. Молоко у коровы было вкусным, пока она тоже не померла, как и батя мой.

***

Туман рисовал, сплетался в колечко, потом поднимался столбом вверх, и из него выскальзывали руки-крюки и тянулись ко мне, пытаясь ухватить за плечи. А потом я увидел большое чудище, не глазами, а нутром. Оно бы проглотило меня, если бы не женщина в белом, она крестила чудище, а потом показала на лестницу. Вначале я подумал, что зовёт на небеса и обрадовался, но она указала вниз… и тут я проснулся, потому что кто-то ласково позвал меня:

- Ваня! Тебе больно?

Я открыл глаза. Возле меня на кровати сидел ангел. Тот самый, что гладил меня на дороге. Я не поверил и спросил:

- Боголепно бысть воистину житие твое, Ангелом явися любезно…
- Я не ангел, Ваня. Совсем не ангел. Тут Саня, помнишь шофёра, ехал назад и попросил передать тебе гостинцы – берцы и свитер. А меня зовут Света.

- Свете светлый, светло просвети… - мне было очень приятно разговаривать с ней.
Хотелось сказать много, но опять вышло только мычание, и я расстроился.

Света поняла мою печаль, потому сказала:

- Не грусти. Отец Виталий передал тебе сладости. Прихожанки напекли пирожков, принесли конфеты и печенье. Ты, наверное, любишь сладкое?

Значит церковь, солнце и колокола мне не привиделись! Тогда понятно откуда Божья матерь пришла.

Я согласно кивнул головой, сладкое действительно любил. Но есть один я не мог, мне хотелось угостить Моисея. Сегодня ночью он громко плакал. Я показал на сладкое и на Моисея. Света поняла, раздала всем понемногу гостинцы. Только Бицепс не взял, буркнул: «Маленький я что ли!»

Когда Света вернулась ко мне, я вдруг понял, что не могу быть с ней, потому что дурашка. А мне она очень-очень нравилась, так бы жил рядом, хотя бы не в доме, а на улице, но поблизости.

Стало горько-горько. Но печалиться Богородица не велит. Потому решил рассказать ей о Моисее. Я ведь уже понял, что они сильно похожи. Не лицом, а тем, что в груди у них живёт: боль. А я не такой! Ни в груди, ни в уме. С трудом вспомнил новую молитву, она плохо запоминалась, нашёл слова нужные из неё и шепнул:

- …яви милость Свою на одре болезни возлежащему и раной уязвленному…

Света кивнула в сторону Моисея, как бы спрашивая: ему ли? Я закрыл глаза, соглашаясь. Света погладила меня по голове и пошла к Моисею. Тот вначале смущался, а потом они разговорились. А я, совсем забыл про страшный сон, стал разворачивать конфеты одну за другой. Сразу положил несколько в рот и закрыл глаза от блаженства. Сладкого сока становилось всё больше, я сглатывал, но не успевал выпить весь, и струйка вытекла из уголка губ. Я вытер ее ладонью, а потом облизал и ладонь…

Но моё счастье длилось недолго. Во дворе больницы что-то громыхнуло: громко, гулко, содрогнулись стены, зазвенели разлетевшиеся стёкла. Я сразу вспомнил, Богородица указывала мне на лестницу. Надо бежать. Я вскочил, хотя еще плохо ходил. Вытряхнул подушку из наволочки, откинул её, а в наволочку засунул конфеты, пирожки, свитер и берцы, потом хотел поторопить всех, но как обычно только замычал, потом нашёлся, топнул и сказал, как можно громче:

- Укажи нам путь истинный, - поспешил, прихрамывая к выходу.

В коридоре прозвучала сирена тревоги и странный равнодушный голос велел слушаться медиков и выполнять их требования. Но я знал, что надо выполнять веления Божьей матери, надо бежать вниз. Выскочил в коридор, увидел суетящихся людей, а ещё заметил инвалидное кресло, схватил и покатил его назад в палату. Подтащил к Моисею и Свете, стал мычать и показывать жестами на выход.

Света послушала меня, Моисей тоже. Медленно, он переполз с помощью Светы на кресло. Я обрадовался и стал тащить Свету, стараясь как можно быстрее вывести их к входу. Посмотрел на Бицепса и показал рукой на дверь, но он лежал и не собирался уходить:

- Паникёры!

Моисею стало больно, но он старался не плакать. Мы были уже у лестницы, когда прогремел новый стрекочущий свист, окончившейся новым бахом. Я присел, но глаза не закрыл. Они не закрываются, когда я пугаюсь. И увидел, как из нашей палаты вырвались: пыль, дым и какие-то шмотья.

Врач, который бежал вверх по лестнице, велел нам побыстрее идти в подвал. Но остановился на мгновенье, развернул Моисея спиной к лестнице и показал, как его можно скатить вниз. Даже помог Свете, спустил до половины лестницы стонущего Моисея, а потом опять побежал вверх. Когда колёса скатывались со ступеньки на ступеньку, тело Моисея дёргалось, как зарубленный курчонок.

Первое моё желание было убежать, но я не мог оторвать ног. А потом медленно побрёл к нашей палате.

***

Врач уже был в палате и держал свою руку на шее Шахтёра. Недолго. А потом грустно махнул, прошептал: «Преставился…» и пошёл к Бицепсу. Он громко стонал, даже выл как наш Барбос, когда мамка била его палкой. Когда доктор хотел посмотреть откуда льётся кровь, Бицепс стал матюгаться. Я заткнул уши, как велел делать отец Роман. Доктор посмотрел по сторонам, потом похлопал по карману халата, вытащил бинт и стал перевязывать рану Бицепса. И вдруг я увидел слёзы на глазах этого большого человека. А доктор теперь уже Бицепсу сказал:

- Ничего-ничего, образумится. Всё рано или поздно заканчивается. Ты потерпи малость, сейчас за тобою придут, - и ушел в коридор.

Я тоже хотел уйти следом, но вдруг увидел женщину в белом она стояла за спинкой кровати и двумя руками велела вытащить Бицепса в коридор. Я от удивления замер: между спинкой кровати и стеной кулак не засунуть, но она там стояла свободно.
Как же мне вытащить Бицепса? Он же, больше меня намного, и явно тяжёлый, как машина! Я подошёл посмотреть поближе и задел ногою какой-то предмет, он поскользил по полу. Ага, подумалось мне, его надо потащить по полу.

Я расстелил одеяло Бицепса и показал на него, как мог жестами объясняя, что ему надо лечь на него. Бицепс отказывался, но тут опять послышался бах в другом конце коридора. Я опять присел и больше не глядел на Бицепса, а он позвал меня и уже сидел на одеяле. Я рукой предложил ему лечь, он повиновался. Сам уцепился за угол одеяла и напрягся, пытаясь сдвинуть здоровяка с места. Но мне не удалось! Уж, очень он казался тяжёлым. И тогда я сказал сам себе: «Господи! Се корабль Твой есмь: исполни меня грузом добрых дел».

Я опять уперся ногами, напрягая свой живот и Бицепс сдвинулся с места. Только потом я понял, что он помогает мне здоровой ногой. Так чуток понемногу я двигал его в коридор, и когда мы всё-таки ушли из палаты, опять сильно бахнуло. Страшный зверь смрадным дыханием толкнул меня со всей силы и стукнул о стену, да так сильно, что потемнело в глазах.

Меня кто-то тряс, я с трудом разлепил глаза. Это был Бицепс:

-Вань, а Вань, ты хоть живой?

Я что-то промычал в ответ. В тот момент мне было всё равно. Мне просто хотелось заснуть.

- Вань, слышишь, Вань! Там в коридоре дальше доктор лежит, я не доползу. Может, ты сможешь? Посмотри жив ли он?

Я сел. В голове всё кружилось. Помню в детстве я любил кружиться и думал, что так катаются на карусели. Я так хотел прокатиться хоть раз! Но вот до сих пор и не получилось. Встать я не мог, потому пополз на коленях. До доктора далековато было, но я дополз. Увидел его голову, вернее то, что от неё осталось. А ещё увидел Богородицу, которая гладила доктора по голове и что-то шептала. И тут я понял, что доктор умер. А в палате напротив доктора, пола не было! Словно большой и страшный зверь пробил там дырку. Я так боюсь чудищ! Потому поднялся на ноги, и уже как мог, держась за стену, пошёл к Бицепсу. Здоровяк всё понял:

- Погиб значит наш доктор…

Я согласно кивнул головой.

- Знаешь, что, Вань, давай пойдём к лестнице. Дотащить ты меня явно не сможешь. Ты помоги мне подняться. Буду за тебя держаться и прыгать.

Сколько мы провозились с Бицепсом, чтобы поставить его не знаю. Долго, наверное. Но так и не смогли. Здоровяк никак не мог подняться на одной ноге, и к тому же у него и на животе был бинт. И я не мог долго напрягаться. У меня же укус чудища болел! Бинт даже кровью покрылся. Зойка ругаться будет.

Наконец мы сели, прислонившись спинами к стене. Бицепс вдруг сказал:

- Ты знаешь, что, Вань, иди один. Не дойдёшь, так хоть на коленях доползёшь. Стены немцы пленные из камня строили после войны, потому ещё и стоят. Но новые сволочи пристрелялись, пока не раздолбают госпиталь, не успокоятся.

Я сильно замотал головой из стороны в сторону. Я не мог уйти, Богородица велела нам вместе уходить.

- Спасибо тебе, Ваня. И прости, что обижал. Ты хоть и щуплый, и в башке мозгов немного, но ты настоящий мужик!

И вот тут я никак не мог понять: хорошо это или плохо. Хотя помнил, что слово это слышал раньше по-разному: то оскорбительно, то восхищённо.

И тут мы увидели Свету. Она поднялась по лестнице и принесла коляску. Вдвоем мы кое-как затащили Бицепса на неё, и Света покатила его вначале по коридору, а потом по лестнице, как учил её доктор, которого больше не было с нами.

***

В подвале уже сидели и лежали люди. Все волновались, прислушивались. Тут бахи были потише, но всё равно страшными, а ещё с потолка осыпалась какая-то дрянь.
Бицепс всё спрашивал и спрашивал у парней, а где медики? Всё вскоре выяснилось, потому что к нам спустилась Зойка:

- А заткнулся бы ты, Васильев! Нет докторов. Нет!
- Сбежали?!
- Погибли… Первый влетел в ординаторскую… разнёс… - её передёрнуло.

Стало тихо, настолько, что по моей спине пробежал холодок. Кто-то предложил:
- А может кому позвонить? Пусть забирают нас. Холодно, долго тут не продержимся.

Зойка ответила:

- Связи то нет. Обрубилась. Вся!

И тут Света вдруг сказала:

- А давайте я в церковь схожу. У Отца Виталия машина есть, и потом, может что подскажет дельное.

Все дружно закивали. Света собралась идти, но тут я увидел, что на верхней ступеньке стоит Божья Матерь. Я понял, что Свете нельзя идти одной. Потому я забежал на лестницу и замотал головой:

- Нет! – и ударил себя в грудь, все почему-то согласились. Даже Света, она вернулась и взяла Моисея за руку. Он стонал…

***

Я поднялся, на первом этаже был дым. Он нехорошо пах. Мне стало страшно, вдруг это чудище из пасти смрад извергает. Однажды я видел такой дым над крышей нашего дома: вроде мамка это сделала, соседки говорили. Только мамка из дома не вышла, её потом чёрную вынесли. Я посмотрел в подвал, и понял, что идти надо, мне не хотелось ещё чёрных как уголь людей видеть.

А идти оказалось трудно. Болел укус чудища, ноги мёрзли – берцы я забыл одеть. И свитер тоже забыл. Вот тут я расплакался, так было горько! Ну, почему в моей голове уживается только одна мысль?! Когда я хочу запомнить ещё что-то, то голова начинает сильно болеть.

Я дошёл до гладкой дороги, и понял, что опять разрастается туман. Он подбирался ко мне, а я и так не знал в какую сторону идти. Решил идти туда, где меньше тумана, потому что в тумане живут чудища! И тут послышались шаги. Кто-то бежал, я от страха закрыл глаза. Присел на корточки, притаился, и даже не дышал. И вдруг услышал:

- Ваня! Ваня, ты где?

Это была Света. Я откликнулся. Она вынырнула из тумана и подала мне берцы и свитер. Как я обрадовался! Всему.

Мы вдвоём пошли по дороге. Я взял Свету за руку, хотя понимал, что не должен так делать. Её тёплая ладошка согрела меня больше, чем свитер. И главное, она не выдернула руку!

Послышался гул.

-Машина! – Света обрадовалась.

Оттащила меня на обочину, а сама стала махать руками, пробуя остановить военные машины. Но первая пронеслась быстро, обдав нас гарью и грязными каплями. Вторая тоже не послушала Свету. По звуку я понял, что идет ещё одна и вышел на дорогу. Света тащила назад, но я упирался.

Водитель заметил нас поздно, пытался затормозить, но огромная машина плохо его слушалась и приближалась к нам, вырастая до немыслимых размеров. Я закрыл глаза. Мне было страшно. Я молился: «… помилуй и подкрепи мя, да вся посылаемыя от Тебе беды и напасти…претерплю…».

Машина не зацепила нас, а затормозив, съехала в кювет. Я открыл глаза. Выскочил шофёр, выпрыгнули ещё двое. Шофер с кулаками пошёл на меня. А я стоял накрепко, помня, что чудище с огнём скоро доберётся до парней в подвале.

Хорошо, что Света могла говорить; хорошо, что и пошла со мной. Видимо старший что-то доказывал Свете, а она тараторила и тараторила, как наша соседка, когда мамка у неё петуха украла. Я подошёл, хотя карусель всё убыстрялась, с трудом стащил свитер, задрал майку с кровавым пятном… и тут понял, что земля прыгнула ко мне на лицо.

***

Я проснулся от резкого запаха, Света что-то держала у носа:

- Вань! Вань! – она звала меня и плакала. Я опять захотел взять её за руку, но не смог – не хватило сил, и я от обиды всхлипнул.

Но Света обрадовалась. Поняла, что я живой, опять погладила меня по голове. И стало очень-очень приятно.

- А знаешь, Ваня, если бы не ты, никто бы не спасся! Капитан завернул те первые две машины и солдаты помогли вытащить всех из подвала. Но проверить по палатам не сумели. Пожар… - она шмыгнула носом, совсем как я, - А сейчас нас везут в областной госпиталь. Так что там тебя на ноги поставят.

Я согласно закрыл глаза. Но я знал, что мой ангел по имени Света, послана мне Божьей матерью.