Театрал

Когда я учился в пограничном училище в городе-герое Москве, была уникальная возможность в посещении театров. Нам как курсантам, а значит, малообеспеченным, находящимся на государственных харчах людям, предлагались дешёвые билеты на откидных стульях. В начале и в конце ряда во многих театрах того времени были откидные стулья. На них сидела охрана, когда проводились в театрах мероприятия с участием политбюро или других высокопоставленных персон.
   Стоили эти билеты копейки, на рубль давали три билета. Но в связи с тем, что нас как будущих офицеров старались приобщать к высокой культуре, то, если ты купил билет в театр, увольнительная тебе обеспечена. Замполит за этим следил строго, спасибо ему.
   Таким образом, я посетил все театры, находящиеся на тот момент в городе-герое Москве: Центральный академический театр Российской Армии, Большой театр, Малый театр, МХАТ, Театр на Таганке, Ленком, Театр мимики и жеста, Сатирикон, короче, всех театров и не вспомнить, тем более сейчас они многие изменили своё наименование.
В Большом театре я смотрел «Севильский цирюльник». В Малом театре — «Поднятая целина». В Театре на Таганке и концерт Владимира Семёновича Высоцкого, и «Гамлет» в его исполнении. Он был и наш, и всех людей любимчик, поэтому эти незабываемые встречи запомнились на всю жизнь.
    Вот о театре МХАТ хочу рассказать отдельно. Нам в училище по договорённости с политотделом приходил один из театральных деятелей и вёл у нас литературный кружок. Фамилию его не помню, но помню, что он был без одной руки. Учил он нас, как держаться на сцене, как правильно читать стихи: паузы строковые, куплетные, кусковые. Слова ударные, как их обнаружить. В общем, учил нас художественному чтению. Скажу так, он был мастер своего дела. На всех выступлениях перед публикой я выступал уверенно, читал стихи так, что зал был весь в моей власти, а по окончании чтения стихов были продолжительные овации.
    А выступали мы не только в училище, но ездили с концертами по подшефным предприятиям и даже на заводе «ЗИЛ», где я читал «Девушка и смерть» Максима Горького.
Однажды он нам предложил подрабатывать в театре МХАТ в массовках. Конечно, это было всё согласовано с руководством училища и, видимо, с руководством МХАТ. Мне поручили играть капитана дальнего плавания. Фраза была короткая про моря и морскую романтику. На фоне общего спектакля был ресторан, где мы сидели за столиком и выпивали. Когда доходила очередь до меня, я произносил свою фразу:
— А знаете ли вы, что такое открытое море? Когда не видно ни берегов, ни маяков, и только волны хлещут о борт корабля, и сердце радуется, вот она, романтика!
Вот и весь мой монолог. Но платили исправно три рубля за один концерт. А нам тогда в месяц платили 15 рублей военную стипендию. А тут такая подработка. Конечно, мы нигде не расписывались в получении денег. Нам говорили:
— Вот вам на мороженое, и всё.
Но один случай закончил нашу театральную карьеру в училище. Готовили мы концерт к Дню пограничника. Я выучил и должен был прочитать со сцены стихотворение Багрицкого «Контрабанда». Но там в одном месте есть слово, которое в СССР было громко говорить неприемлемо.

«Чтоб звёзды обрызгали
Груду наживы:
коньяк, чулки
И презервативы…»

Мне как-то самому хотелось это слово заменить на детективы. Как говорится, пограничная чуйка меня об этом предупреждала. Но руководитель убедил, что текст менять нельзя. Ну я и прочитал стих со сцены нашим пограничникам и начальству с генеральскими погонами в том числе.
    После концерта сразу комиссия ринулась за сцену и давай нашего руководителя кружка трепать. Он им показал книгу, из которой взяли стих. Там всё как положено: Госиздат, город Москва. Благодаря этому меня не наказали, а ведь могли бы. Эх, не послушал я свою пограничную чуку, а зря.
Кончилось всё тем, что поперли нашего руководителя кружка с училища и наш кружок прикрыли.
    Но к театру я ещё раз вернулся уже в лейтенантских погонах. В городе Холмске Сахалинской области, где я служил, при местном Доме культуры открылся Народный театр. Я об этом узнал и решил пройти кастинг. Как только я прочитал им пару стихов, меня сразу приняли и дали учить роль Есенюка, начальника эшелона из пьесы «Эшелон» советского драматурга Михаила Рощина.
     «Михаил Рощин определил жанр этой пьесы как трагическая повесть для театра. Мне хочется процитировать слова автора, которыми он предваряет начало этой истории, потому что в них суть и лучше не скажешь: «Я посвящаю эту повесть своей матери, потому что речь здесь пойдет о войне, но не о сражениях и бойцах, не о героях-воинах, кому и положено быть мужественными и стойкими, а о тех, кто выжил и выстоял, когда, казалось бы, нельзя было ни выжить, ни выстоять. Наши матери были простые женщины, самые простые, слабые женщины – те, кого принято называть простыми, слабыми женщинами. И даже если каждый день, словно молитву, мы будем повторять слова благодарности за то, что мы живы, за то, что мы есть – такие, как мы есть, — что мы сидим все вместе сегодня в тепле и уюте театра, то и тогда не уменьшится и не истончится перед ними наш долг...», писал Александр Коршунов.
    На премьеру пьесы я пригласил всё начальство своего КПП, было и руководство города. Отыграли мы вроде не плохо. Аплодисменты не смолкали, вызывали на бис. Мы выходили, отыгрывали маленький эпизод. У меня там по сценарию родился сын, и когда Есенюк (которого играл я) возвращается с рыбалки, ему сообщают, что у него родился сын, из зала мой сын подал реплику: — Это я родился! Всё зааплодировали.
Но и здесь мне долго не пришлось быть театралом. Перевели меня к новому месту службы, и от театра осталась только одна бумажка с подписью режиссёра.
Вот и вся моя театральная жизнь.
                18.03.2026, Разумное