Капитан дальнего плавания

 
Старый капитан в отставке, Платон Анфимович, сидел на веранде своего крошечного домика в Балаклаве. Вечер был тихий, густой, пропитанный запахом сохнущих сетей, жареной султанки и горьковатой полыни. Море внизу, у подножия скал, лениво ворочалось, точно огромный сытый зверь, поблескивая в лунном свете холодным серебром.
Старость пришла к нему не бурно, не с громом, а как-то вкрадчиво, на цыпочках, словно сумеречный туман. Сначала он перестал различать далекие огни маяка, потом ноги стали тяжелыми, точно налитыми свинцом, а любимая трубка из пенки начала казаться непосильной ношей.
Он смотрел на свои руки — узловатые, коричневые, покрытые старческой гречкой, как скорлупа перепелиного яйца. Эти руки когда-то держали штурвал в свирепый шторм у мыса Горн, эти пальцы уверенно вязали морские узлы, которые не под силу было развязать и самому дьяволу. А теперь они дрожали, когда он пытался просто поднести к губам стакан остывшего чая.
— Эх, Платон Анфимович, — прошептал он сам себе, и голос его прозвучал сухо, как шелест старой пергаментной бумаги. — Списали тебя на берег, брат. В чистую отставку.
Мимо забора пробежала соседская девчонка — тоненькая, босоногая, с огромными бантами, похожими на белых бабочек. Она звонко рассмеялась, и этот смех, чистый и прозрачный, как родниковая вода, больно кольнул старика в самое сердце. Он вспомнил другую девочку, в другом порту, сорок лет назад... У нее были такие же быстрые глаза и пахло от нее теплым молоком и фиалками. Где она теперь? Да и была ли она вообще, или это только морок, выдуманный одинокой памятью?
Старость — это не морщины и не седина, думал он, глядя на гаснущую зарю. Старость — это когда мир вокруг становится слишком громким, слишком ярким и слишком чужим. Когда ты сидишь на берегу и смотришь, как мимо проходят чужие корабли под полными парусами, а твой собственный фрегат давно сгнил в тихой гавани, и только мачты его торчат из воды, как скелет доисторического животного.
Он достал из кармана старые серебряные часы. Они тикали ровно, равнодушно, отсчитывая мгновения, которые больше не имели для него никакой цены. Платон Анфимович закрыл глаза. Ему почудилось, что палуба под ногами снова ожила, заскрипела, и соленый ветер, пахнущий свободой и приключениями, ударил в лицо, смывая пыль прожитых лет.
А море всё так же билось о камни — вечное, равнодушное и бесконечно прекрасное, не знающее ни старости, ни смерти.