Соловьи и кукушки. Начало лета 2023 год

Машка топтала песок — шла к дому по свежей насыпи у двора. Какого чёрта стрёкот сверчка переплетался с пением соловья? Сверчок — это ж август? В этом году многое было странно.
Двадцать третье мая. Сирень уже отцветала и саднила трупным запахом. Если у вас до этого были в жизни умершие, то параллель неизбежна. Проходишь где-то мимо, где-то далеко от этого прекрасного куста в пору цветения и в пору его увядания, и чувствуешь этот запах — будто Её Величество Смерть шла мимо и оставила свой аромат, как галочку поставила.
В две тысячи двадцать третьем году её Величество Смерть стала заглядывать всё чаще к тем, к кому не дОлжно, но обнимала она их ласково и убаюкивающе. Заглядывала своими пустыми страшными глазницами в глаза матерей, которые молились безудержно и в экстазе взывали к небесам. Баюкала в ледяных объятиях детей умерших солдат. Смерть всегда была в принятии, всегда безразлична. Она любила каждого, кто попадал к ней. В её костлявых руках каждый находил покой.
Смерти было всё равно, как к ней попадали.
Машка сидела, втягивала сигаретку, слушала соловушку и думала о тех, кто там. Как это, когда привозят гроб с сыном?
Смерть заботливо утешала родных. Пустыми глазницами и ледяными объятиями она окутывала и заставляла замирать. Замирать. Иначе как это можно пережить? Смерть знала, как. Она дарила свою любовь, пусть своеобразную, но любовь и заботу ближним того, кого забрала.
Две тысячи двадцать третий. Страшно всем. Всем, у кого отцы, сыновья, мужья, братья — хоть кто-то, кто мог пойти защищать свою семью, город, страну, Родину. Всем женщинам страшно.
Беззаботно и умиротворённо пел соловей, соревнуясь с кукушкой в заботе о мире для Земли. Маня слушала, и от этого пения становилось не по себе. Убили её одноклассника. Всем чатом собирали деньги маме. От класса. От живых детей. Среди которых уже нет её сына.
Маня сидела на крыльце, курила и вспоминала. Не могла вспомнить, в каком классе это было. Скорее всего, во втором. Серёжка принёс печенье «курабье». В бумажном пакете, на котором оставались пятна жирного, высокого качества, продукта. Мане не покупали такого печенья просто так, среди года. В сорок два могла этому усмехнуться, а тогда, в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом, Серёжка угостил всех и остатки печенья положил в раздевалке.
Машка не могла спокойно сидеть на уроке. Отпрашивалась по несколько раз в туалет и бегала к манящему пакету с жирными вкусно пахучими пятнами. В итоге оказалось, что она съела всё за один урок, пока волшебный запах манил её и губил одновременно.
— Приличная семья! Главбух и главный инженер-электрик на сахзаводе не смогли накормить внучку, — стыдила тётя Валя, мама Серёжки. А дома Манюне нещадно влетело от бабушки…
Соловьи сегодня пели, будто кто-то запрещал им петь до этой весны. Манюня умела представить так, как ни один режиссёр не сможет срежиссировать. У неё было четыре сына. Она по умолчанию могла представить — и не могла. Одновременно. Как все. И не как все. Но и в принятии, и в посыле на три известных буквы она была наравне со всем женским населением своей страны в это время.
Кукушка соревновалась с соловьём. Трели и «ку-ку» были непередаваемы. Выдох дыма — и Мария представила окоп, соседа Олега, который не возвращался домой с прошлого года, трупы вокруг. Олег такого не рассказывал. Но рассказывала соседка, которая потеряла родного брата и замерла. Ходила, нянчила детей, рвала траву кроликам — всё в состоянии зомби.
Замерла.
Замереть — это один из способов ухода от реальности. Марья знала это как психолог.
Соловьи пели всё настойчивей. Соловьи пели про жизнь. Машка не могла долго о плохом.
Пришла её кошка Бусинка. Буська была пушистой, ласковой и доброй. Забралась на колени к хозяйке и, будто понимая, что та чувствует, начала тихо мурлыкать и стирать своим пушистым хвостом печальные думы. Ночь обволакивала и проникала внутрь транквилизатором, замораживая кончики рецепторов. Машке срочно, прямо сейчас необходимо было поделиться кучей мыслей и чувств с кем-то, но Саша спал, а больше никто не поймёт. Заварила себе чай с мятой и села за ноут.
Курабье. Она безумно любила курабье и не позволяла себе его есть. Такое своеобразное самой себе наказание, избранное за тот случай во втором классе. Неосознанное до сегодня. Пока не села слушать соловьёв. Пока не задумалась о Серёжке, что провоевал всего девятнадцать дней до смерти.
Школьный чат, её школьный классный чат, её. ЕЁ чат. То, чего в жизни было минимум — личного и реально только ЕЁ, — откликнулся на горе очень скоро. Стёрлись буквы классов, стёрлись принципы, авторитетности и звания. За сутки чат пополнился плюсиками денег и сочувствия. Невозможно перевести деньги бездушно. Боль, страх, сопереживание — каждый проживал чувства, насколько было возможно с его психологической и душевной конституцией. Каждому стало страшно и больно, даже тому, кто не смог признаться себе в этих реакциях.
«Ку-ку», — кукушка безмятежно пела свою песнь. Спокойно вокруг. Тихо. Здесь, у нас. В Воронеже безмятежно поют соловьи. Тихо. Соловьи и кукушки. Пусть так будет всегда. Пусть и там скорее наступит мир, где не вoйна, куда уходят защищать нашу Родину наши мужчины.
Посвящается моему однокласснику Сергею Вороне.