Святейший Синод и Февральская революция

Бойся, сын мой, Господа и царя; с мятежниками не сообщайся,
Потому что внезапно придёт погибель от них, и беду от них обоих кто предузнает?
                (Притчи, 24-21,22).


Российская православная церковь исторически выступала как оплот Российской империи, защитница института монархии, поскольку идеология обосновывала божественное право монарха на власть, а социальная роль заключалась в поддержании стабильности и порядка, оправдывая существующий строй через религиозные догматы.
«Да поставит Господь, Бог духов всякой плоти, над обществом сим человека,
Который выходил бы пред ними и который входил бы пред ними, который выводил бы их и который приводил бы их, чтобы не осталось общество Господне, как овцы, у которых нет пастыря» (Числа, 27, 16-17).
Эта социальная роль Синода казалась непоколебимой, как сама Россия...

                (11 февраля 1917 г.)

«Что в настоящее время более всего необходимо?» (Сказано епископом Макарием при прощании с жителями Нижнего Новгорода).
Спешите, друзья, в эти опасные дни нашей жизни объединиться для надлежащей вседушевной охраны и укрепления того строя, который веками у нас создан, который веками оправдан, который именно теперь особенно крепок должен быть... Стойте же, друзья, непреоборимой стеной вокруг Царского Престола. ...Все на единую стражу основных начал нашей исторической жизни — православия, самодержавия и русской народности!

                (7-8 марта 1917 г.)

«Возлюбленные чада Святой Православной Церкви! …доверьтесь Временному правительству; все вместе и каждый в отдельности приложите все усилия, чтобы трудами и подвигами, молитвою и повиновением облегчить ему великое дело водворения новых начал государственной жизни и общим разумом вывести Россию на путь истинной свободы, счастья и славы».
Таким образом, Святейший Синод уже 7–9 (20–22) марта официально отрешился от девиза, определяющего российскую национальную идею: «За Веру, Царя и Отечество». А Временное правительство декларировало о недопущении возврата монархии лишь 11 (24) марта (а до решений Учредительного собрания и не имело права решить это законодательно).
Ведь всего лишь месяц назад, приводя к присяге петроградское дворянство в Казанском соборе, митрополит Петроградский Питирим просвещал молодую русскую элиту: «Вы обязаны стоять на высоте вашего призвания: беспредельной верности Отцу-Царю... ваших доблестей ждёт Великий Государь». А в статье «Царь-Освободитель» епископ Суздальский Павел писал о русском обществе в период реформ императора Александра II: “С него сняты были узы вековой неволи, и оно получило права гражданской свободы». На какой же путь свободы теперь, устами синодальных публицистов, теперь следовало вставать, низложив и арестовав Божьего Помазанника (о котором в Писании прямо сказано словами Псалтири (104: 15): «Не прикасайтесь к помазанным Моим»?
И вот уже в начале марта Святейший Синод предписывает на великой ектении после прошения о Синоде возглашать: «Еще молимся о Богохранимой державе Российской и благоверном Временном правительстве ея». А потир содержит «благоверных правительствующих синклит». Владыки, это Гучков-то благоверный, распространявший фальшивые письма императрицы Распутину, разваливший армию Приказом №1? Это Керенский, сидевший в Крестах за подрывные революционные листовки, столп православного благочестия?
Далее Синод публикует на страницах своих ведомостей воззвания этого самого благоверного правительства «Решительно отбросив приёмы управления прежней власти, угнетавшей народ...» «Граждане России, жители деревни! Нет больше старой власти, расточавшей народное достояние...» «Помните, что поражение наше приведёт к прежнему, старому порядку» (М. Родзянко, 6 марта 1917 г.)
А к каким порядкам вы привели, «благоверные»?
В воспоминаниях вполне сочувствовавшего февральскому перевороту секретаря графа Л.Н. Толстого Валерия Булгакова, оказавшегося в Петрограде 27 февраля 1917 года (даты по старому стилю), содержатся уникальные свидетельства очевидца:
    «…Ночь с 27-го на 28-е число носила до известной степени решающий характер для судеб революции. В эту ночь, как передавали, происходило повсеместное избиение полицейских. Один из них был убит под нашими окнами».
    Вот что вскоре рассказал ему студент-технолог, работавший в военной комиссии. По его словам, из 7000 городовых, числящихся в Петрограде, за дни революции убито было около половины.
«Гуляющие», как бы играя, не только палили магазины, «спекулянтские» склады, суды, полицейские участки. Прямо на улицах, «во имя свободы», они устраивали ритуальные сожжения «врагов народа», выявленных сообща толпой, – их привязывали к железным кроватям, которые водружали на костёр! А это можно рассматривать как подсознательную ретрансляцию архетипов языческой культуры, богатой на обряды «битья» неугодных идолов, сжигания, например, на масленицу, чучела уходящей зимы. Картину предания огню «символов старого порядка» они воспринимали не иначе, как буквальную иллюстрацию к распространённому клише – «Жертва на алтарь революции».
    Трупы городовых ещё несколько дней плавали в Обводном канале, куда их бросали. Особенно много было убито и избито полицейских в ночь с 27-го на 28-е февраля.
Дневниковая запись М.М. Пришвина за 28 февраля: «Две женщины идут с кочергами, на кочергах свинцовые шары – добивать приставов».
И это православные владыки назвали стремлением к истинной свободе?
Справедливости ради следует сказать, что на сторону революции встали не все пастыри и архипастыри. Был удалён из Харьковской епархии правящий архиепископ Антоний (Храповицкий), сказавший на проповеди в колнце литургии: ««Когда мы получили известие об отречении от Престола благочестивейшего императора Николая Александровича, мы приготовились, согласно Его распоряжения, поминать благочестивейшего императора Михаила Александровича. Но ныне и Он отрёкся и повелел повиноваться Временному правительству, а посему, и только посему, мы поминаем Временное правительство. Иначе бы никакие силы нас не заставили прекратить поминовение Царя и Царствующаго Дома».  Екатеринбургский епископ Серафим (Голубятников) также был уволен за то, что вовремя не успел «перестроиться». 2 марта он произнес проповедь, в которой назвал членов Государственной Думы «кучкой безумных бунтарей».  Среди рядовых священников таких защитников нашлось немало, их тоже увольняли. Некоторые до лета 1917 года продолжали поминать на богослужениях царскую семью.
«Благоверное Временное правительство» принялось просвещать мирян на страницах синодальных «Церковных ведомостей» на случай проигрыша Россией Мировой войны (не себя же винить в разложении фронтовой дисциплины?!) «Прусский фельдфебель примется хозяйничать у нас и наведёт свои порядки. И первым делом его будет восстановление власти императора, порабощение народа». Владыки молчали, послушно предоставляя типографию подобному бреду. По всей видимости, генерал  Деникин в значительной степени был прав, когда писал, что «голос пастырей с первых же дней революции замолк, и всякое участие их в жизни войск прекратилось», а съезды духовенства «не имели реального значения». Армейским батюшкам в революцию стало, по-видимому, ещё тяжелее, чем гражданским. О невозможности вести проповедь, свидетельствовал, например, протопресвитер Г. Шавельский. В мае 1917 года он посетил Барановичский район. «Я до настоящего времени, – рассказывал Протопресвитер, – продолжаю вспоминать с ужасом о своей поездке <…> Мне приходилось в некоторых частях по часу выжидать, пока собирались на мою беседу распущенные солдаты. В 63-м Сибирском полку, когда я заговорил более решительным тоном, толпа двинулась на меня, и я мог бы быть убит, если бы старые унтер-офицеры, заслонив меня, не дали мне возможность добраться до автомобиля и уехать от разъяренной толпы». Порой даже самым талантливым проповедникам не удавалось повлиять на воинов. Протоиерей Иоанн Голубев в мае 1917 года говорил: «За 25 лет службы в должности военного священника я успел узнать душу русского солдата, научился говорить с ним. Нервы у меня были железные. Но сейчас нервы мои не выдерживают, не нахожу я слов для своих речей <…> Начинаю говорить кротко, ласково, сердечно, как говорил бы отец со своими детьми. А из задних рядов раздаются реплики «Воевать хочешь, бери винтовку и воюй. Ты нам лучше расскажи, как разделить панскую землю, чтоб всем было поровну и каждый обрабатывал землю собственными руками».
Пройдут какие-нибудь пять месяцев, и синодальные ведомости (№№36-37) разразятся передовицей:
«Священный Собор Православной Российской Церкви всему православному народу русскому.
Надвигается всеобщее разорение. Нашей армии и городам предстоят ужасы небывалого голода. Уже закрываются фабрики от недостатка топлива; вскоре миллионы рабочих останутся без работы и без средств к жизни (не останутся, в красной гвардии «буржуев» и вас, владык, грабить пойдут. Прим. авт.) Совесть народная затуманена противными христианству учениями. Совершаются неслыханные кощунства и святотатства: местами пастыри изгоняются из храмов. Захват чужого добра провозглашается, как дозволительный. Люди, живущие честным трудом, становятся предметом глумления и хулы. Забывшие присягу воины и целые воинские части позорно бегут с поля сражения, грабя мирных жителей и спасая собственную жизнь. А в это время на несчастную Россию надвигается ужас междоусобной войны.
Наша Родина стала притчею во языцех, предметом поношения среди иноземцев из-за алчности, трусости и предательства её сынов.
В начале нынешнего сентября в одном селе под Орлом был зверски убит уважаемый священник, отец  Григорий Рождественский со своим юношей-племянником на глазах жены; а собравшиеся прихожане, увидев плавающего в своей крови убиенного пастыря, принялись растаскивать всё имущество осиротевшей матушки, рожь, овёс, яблоки, всё, что попадало под руки. Вот до какого страшного времени дошла наша, когда-то святая, Русь.
Откуда это печальное превращение? От лукавых лжеучителей, которые натравливают людей друг против друга и против своих духовных отцов (Владыки, если бы не пала старая власть, эти лжеучители так в Цюрихе с Женевой бы и сидели. Прим. авт.) Гнев Божий уже открылся над страною  нашей, меч его занесён над нашим народом».
«К нашему несчастью,-заключает Собор,-не народилось ещё власти воистину народной, достойной получить благословение Церкви Православной...»
Позвольте, уважаемые владыки, разве не благословляла Церковь власть, которую бросили вы поминать на ектеньи пять месяцев назад? Разве не учил ещё так недавно народ Иоанн Кронштадтский: «Тайна бо уже деется беззакония, но дотоле не совершится, доколе не возьмётся от нас державный... И тогда явится беззаконник, которого Господь убьёт Духом уст Своих (2 Сол. 7,8). Бедное отечество! Когда-то ты будешь благоденствовать? Только тогда, когда бувдешь держаться всем сердцем Бога, Церкви, любви к Царю и Отечеству, чистоты нравов...»