Можжевёловые ягоды

Анна Павловна миновала монументальные ворота кладбища — строгие и неминуемые, как символ неизбежного угасания весёлой и благополучной игры жизни.

Механические часы отсчитывают время чёрных и белых шахматных фигур, завершая сделанные ходы роковым падением взведённого над ними красного флажка. Замершие фигуры сгребаются вперемешку в крепко сколоченную темноту шахматной доски — матч закончен.

Анна Павловна шла по чисто выметенной жаркой аллее между смиренными пристанищами бывших королей, ферзей, ладей, слонов, коней и пешек. Теперь они были одноцветными и равными, словно никогда и не было горячих шахматных турниров, квалификаций, жеребьёвок, отложенных партий, гамбитов, цугцвангов и эндшпилей.

Анна Павловна ничего не понимала в шахматах, и это её стыдило, поскольку её муж Любомир Митт был известным словенским гроссмейстером.

Они прожили счастливо тридцать лет. На памятнике мужа вместо эпитафии была выгравирована шахматная доска, состоящая из половинок с двумя датами. Словенский язык Анна Павловна выучила безо всяких затруднений и иногда машинально употребляла словенские слова и выражения. Отчего смущалась и торопилась перевести смысл сказанного, чтобы не ставить недоумевающего собеседника в неловкое положение.

Широкую аллею пересекали небольшие дорожки, делящие территорию кладбища на упорядоченные квадраты. Перекрёстки были похожи как близнецы. На каждом стояли мусорный бак и металлическое корыто с молчаливо нависшими тёмными кранами. Анна Павловна не помнила, какой перекрёсток ей нужен — этот или следующий.

— Desno! — прошептала Анна Павловна и повернула направо.

Она не ошиблась. Справа, в гуще усыпанных ягодами можжевёловых кустов, за невысокой оградкой, стояла гранитная плита с шахматной доской. Анна Павловна присела, передохнула:

— Zdravo, Любомир, вот и я.

Она помолчала. Потом встала, поцеловала на доске клеточку короля и зажгла принесённую лампадку. Села.

— Каждый день с тобой разговариваю, а во снах встречаемся.

Она снова умолкла. Потом оживилась:

— Соседка Антонина привет тебе передала. Она тоже к своему Алексею собралась, помнишь его? На пять лет моложе тебя? Теперь тут, рядом лежит, по другую сторону. Соседями в жизни были, вот и сейчас… тоже…

Анна Павловна всхлипнула, но справилась, быстро перебирая пальцами кружевной батистовый платочек.

— Анька! — раздался неподалёку энергичный женский голос. — Ты чего меня у входа не подождала? А я башкой верчу, выискиваю, а она тут. А у меня кадка с розой, забыла?

— Ой, Тонь, забыла, прости, — Анна Павловна торопливо промокнула глаза. — Тяжело было?

— Не то слово, — выдохнула Антонина, плюхаясь рядом с Анной Павловной. — Чуть не родила, прости господи, пока эту кадку с розой пёрла. Роза шикарная, знаешь, такая зимостойкая, типа канадская, что ли.

— А зачем такой розе кадка? — удивилась Анна Павловна, затыкая платочек за манжет блузки.

— Затем, что кругом соседи, — отмахнулась Антонина. — Начнут скандалить, что моя роза к ним корнями полезла. А у самих участок по макушку снытью зарос. Нет, в кадке моей розе надёжней, никто гавкать не будет.

— Тонь, мы же на кладбище, ты потише говори, — примирительно сказала Анна Павловна. — Ni treba delati iz muhe slona, то есть я хотела сказать…

— Да поняла я, Ань, поняла, — фыркнула Антонина. — Никто не делает из мухи слона, не умничай тут, ты жизни не знаешь. Жара сегодня, плюнуть нечем. У тебя вода есть?

— Не, не взяла, — растерялась Анна Павловна.

— Ты глянь, это забыла, это не взяла, а ещё умничает, — возмутилась Антонина. — Ты на кладбище шла, а на кладбище вода нужней остального. Монумент протереть, овал помыть, цветник полить, руки сполоснуть. Поняла?

— Vidim, — устало сказала Анна Павловна.

— Чего ты видишь, иностранка несчастная? — спросила Антонина.

— Ну, в смысле, что поняла я, — поправилась Анна Павловна.

— Поняла она, — проворчала Антонина. — Про словенский помнит, а про воду — нет.

— А чего ты сама воды не взяла? — неожиданно очнулась Анна Павловна. — Ты же на кладбище шла? Забыла?

— Не забыла, — сказала Антонина. — Я всю свою воду в кадку с розой вылила, жалостливая я, ферштейн? Это я тебе по-немецки! Не одна ты языки знаешь, Анечка! Кстати, если пить захочешь, скажи, я к крану схожу.

— Хочу, Тонь, — виновато сказала Анна Павловна. — Есть во что налить?

— Найду, — поднялась Антонина, опираясь об ограду. — Ну как тут твой гроссмейстер «е2–е4»? На месте?

— Иди, Тонь, пожалуйста, — сказала Анна Павловна. — А то мне таблетку запить нечем.

— А чего раньше молчала? — встревожилась Антонина. — Двинешь кони — и что я с тобой делать буду? Ты тяжелее кадки, я тебя одна не допру.

— Тонь, — сказала Анна Павловна.

— Короче, кричи, если что, — сказала Антонина, исчезая в кустах можжевельника. — Я тут срежу по прямой, блин, кусты колючие.

Анна Павловна молчала. Достала платок, прижала к глазам.

— Любомир, draga moja (любимый мой), мне так плохо без тебя, я старая, а тоскую по тебе, как в молодости, когда ждала тебя с твоих турниров. Только с этого ты никогда не вернёшься, Любомир, Любомир, Любомир мой.

Плечи Анны Павловны содрогались от безутешных рыданий. Она потянула из рукава кружевной платочек, но остановилась и, охватив голову руками, уткнулась лицом в колени.

В можжевельнике пел свиристель — красивая птица с красноватым хохолком и жёлтой окантовкой на хвосте. Её голос был похож на мелодичный звон колокольчика.

Анна Павловна невольно вслушалась в её пение, понемногу успокоилась, подняла голову, отёрла слёзы, поправила волосы.

— Zal mi je, draga (прости, милый), — Анна Павловна попыталась улыбнуться. — А вчера мне приснилось, что я летаю, как в детстве. И я не боялась, а на самолёте всегда боюсь. Когда мы летали к твоим родителям, я просто умирала со страху. Но я так сильно тебя любила, Любомир, больше, чем себя.

Губы Анны Павловны снова предательски дрогнули.

— Ань! — раздался голос Антонины. — Это мы идём, не пугайся.

Кусты раздвинулись, и Анна Павловна увидела Антонину и неизвестного мужчину средних лет в захватанной шляпе, выцветшей оранжевой футболке и штанах карго на размер больше. И ещё в сандалиях. В руках — канистра.

— Это Эммануил, — сказала Антонина. — Я обменяла эту холодную воду на своё горячее сердце. Эммануил, налей воды Анне Павловне.

— С нашим удовольствием, — сказал Эммануил и, открыв канистру, ополоснул ловко вынырнувший складной стаканчик. Налил воды, протянул Анне Павловне.

— Hvala! — растерянно сказала Анна Павловна. — То есть спасибо!

Вода была колодезной, чистой и насыщенной живительным кислородом.

— Хотите ещё? — спросил Эммануил, заглядывая в глаза Анны Павловны.

— Не пялься на неё! — приказала Антонина. — Поставь канистру, мы сами нальём.

— Пожалуйста, пожалуйста, — Эммануил сделал шаг назад и убрал руки за спину.

— Ань, он шашлыки по-карски предлагает? — сказала Антонина. — Я с утра ничего не ела, чуть не сдохла с этой розой. А главное, Алексею то всё равно, ему хоть пырей на могилу посади — по барабану.

— Зачем же ты с розой возилась? — спросила Анна Павловна, ощущая лёгкое опьянение от жадно выпитой колодезной воды.

— А вот спроси — и не отвечу, — Антонина кокетливо облокотилась локтем о плечо Эммануила. — Втемяшилось в голову эта роза, зараза. Вообще я люблю сумасшедшие поступки, Ань, всю жизнь любила.

— Я шашлык в коньяке мариновал, — ни к кому не обращаясь, произнёс Эммануил. — Нежная баранья корейка, запечённые помидоры, зелень, сливовый ткемали, на тонком лаваше.

— Ты чудовище, Эммануил, ты смерти моей хочешь, — простонала Антонина. — Ань, пошли, а? Поедим и вернёмся, клянусь. Никуда наши мужики от нас не убегут.

— Ты иди, — сказала Анна Павловна. — Я не пойду.

— Вот несговорчивая, — Антонина вздохнула, опускаясь на скамейку. — Короче, Эммануил, оставь канистру и катись. Мы вдовы приличные, нам не до шашлыков на лаваше, понятно?

— Не могу, канистру обратно требуют, — Эммануил наполнил складной стаканчик и поставил на скамейку. — А стаканчик оставлю.

— Хороший мужик, — обронила Антонина, едва Эммануил с канистрой скрылся в можжевельнике.

— Хороший, — безучастно согласилась Анна Павловна.

— Все они сперва хорошие, — вдруг нахмурилась Антонина. — Мой тоже хорошим был, пока сватался. А потом что? Бабы у него начались, друзья, пьянки… Я с синяками ходила. И терпела тварь эту, всё надеялась, что сдохнет. Это тебе с Любомиром повезло, а я нахлебалась до краёв.

— Вижу, как нахлебалась, — мимо мужика пройти не пройдёшь, — вдруг вспыхнула Анна Павловна. — У тебя, Тонь, могила с собственным мужем имеется, а ты тут торчишь. Чего ты тут рассиживаешь? Ты вообще зачем на кладбище ходишь? Хвостом вертеть? Нашла место, постыдилась бы.

Анна Павловна задохнулась на полуслове и замолчала от страха, что наговорила много ужасного и несправедливого.

Антонина молчала.

Анна Павловна перевела дух, набралась решимости и придвинулась к Антонине. Та не отодвинулась.

— Тонь, прости, — страдающе сказала Анна Павловна. — Мне сейчас ужасно тяжело, прости. Ты добрая и хорошая. А я злая и никому не нужная. А на тебя мужики всегда, открыв рот, смотрели. Ты яркая, молодая, душевная.

— А что толку? — бесцветно сказала Антонина. — Всё равно никто мне, Ань, по-бабьи не завидует. И ты не завидуешь, а утешаешь. А сама счастлива, что ты другая, не такая, как я, да? Счастлива?

— Счастлива, что мужа любила, — сказала Анна Павловна. — Вот и вся моя вина, прости за неё.

— Не за что прощать, — мирно отозвалась Антонина. — Кто каким родился, тот таким и помрёт. Нельзя себя винить за то, о чём душа просит. Вот просила меня душа кадку с розой припереть — я припёрла. Попросила меня душа тебе воду принести — я принесла. Попросила меня душа Эммануила с собой взять — я взяла. Он хороший и честный, я же вижу.

— А как попросила тебя душа шашлык по-карски, — робко улыбнулась Анна Павловна, — а ты её не услышала.

— Услышала я, услышала, только это не душа просила, а чрево, — улыбнулась в ответ Антонина. — А чрево слушать — скотиной стать. Нет, Ань, душа меня о другом просила, она просила меня с тобой остаться — я и осталась.

— Moji zlati, — Анна Павловна порывисто обняла Антонину. — Золотая моя, прости меня, прости.

— Перестань, — отвернулась в сторону Антонина. — Ну, перестань. Вот водички попей, дурочка. Последняя, кстати.

— Поделим на двоих, — сказала Анна Павловна.

— Пей, — сказала Антонина, - я не хочу.

— Опять великодушничаешь? — спросила Анна Павловна. — Нет, Тонь, воду мы поделим, как судьбу делят, одну на двоих.

— Не получится, — сказала Антонина. — Сама говорила, что разные у нас судьбы, Аня, разные.

— Нет, Тонь, они у нас одинаковые, — Анна Павловна выпила половину стаканчика и протянула Антонине, - они у нас вдовьи.

Антонина выпила воду и потянулась к Анне Павловне. Они обнялись.

А в можжевельнике напротив них замерли певчие птицы: мелодичный свиристель, звучный чёрный дрозд, писклявый королёк и звонкая деряба, слетевшие в стаю ради щедрых даров можжевельника. И хотя все они были такими разными на внешний вид, но такими схожими своими породнёнными душами. До краёв наполненными  вяжущей  горечью, тёплой пряностью и мягкой сладостью можжевёловых ягод.