Она помогла убить президента

Автор: 1963, Уильям М. Канстлер.
***
Она помогла убить президента
Соединенные Штаты Америки
против
Мэри Юджиния Дженкинс Сарратт
В начале девятого утра в Вербное воскресенье, 9 апреля 1865 года, Роберт Ли сел за походный стол и написал генералу Гранту записку с просьбой о встрече «по поводу капитуляции этой армии». В тот же день в фермерском доме Маклина на окраине Аппоматтокса 58-летний Ли передал командование армией Северной Вирджинии своему смущенному победителю. Краткий документ о капитуляции был написан Грантом карандашом на столе в гостиной Маклина. Его исправил Ли, который был при парадной форме. сидел в противоположном конце комнаты от несколько растрепанного командующего войсками Союза. В 15:45 генерал Конфедерации подписал довольно щедрые условия Гранта и вышел, чтобы объяснить своим недоверчивым солдатам, что он сделал.
Несмотря на то, что Джо Джонстон и Кирби Смит все еще были на свободе на Глубоком Юге, Гражданская война практически закончилась. Через два дня после Аппоматтокса Грант и его жена прибыли в Вашингтон, где генерала чествовал город, вышедший из себя после более чем четырех нервотрепных лет, в течение которых столица находилась на передовой. В честь четы Грант миссис Линкольн пригласила их на театральную вечеринку в Оперном театре Форда вечером в Страстную пятницу, 14 апреля. Наш американский кузен, новая комедия с несравненной Лорой Кин, с восторгом принималась публикой по всему Северу. И хотя президент не был в восторге от перспективы[стр. 2] сидеть допоздна в театре, он понимал, что лучше не препятствовать планам Мэри. Однако в последний момент Гранты отказались, в основном потому, что генералу не по душе было то, что он называл «шоу-бизнесом».
В девять часов вечера в Страстную пятницу кучер Фрэнсис Бернс остановил карету Белого дома перед театром «Форд» между домами E и F на Десятой улице. Кроме Линкольнов, в карете находились только майор Генри Рид Рэтбоун и Клара Харрис, помолвленная пара, которая заменяла Грантов. Когда квартет вошел в президентскую ложу, майор Рэтбоун и мисс Харрис заняли два ближайших к сцене места, а их хозяева сели позади них. Линкольн развалился в кресле-качалке, обитом шерстяной тканью, прямо перед открывающейся дверью в узком коридоре. Где-то после полудня в двери просверлили небольшое отверстие, через которое можно было наблюдать за обитателями ящика из коридора.
Вскоре после того, как делегация Линкольна вошла в ложу, Джон Ф. Паркер, вечно страдающий от жажды патрульный, которого столичная полиция назначила охранять президента, решил покинуть свой пост в коридоре и пойти в ближайший бар. В 10:15, как раз в тот момент, когда на сцене Гарри Хоук называл миссис Маунтчессингтон «старой шлюхой», актер Джон Уилкс Бут открыл незапертую дверь и всадил пулю в голову дремлющего мужчины, сидевшего в кресле-качалке. Остальное — дело хроникеров: прыжок на сцену, сломанная берцовая кость, Безумная гонка по мосту через Военно-морскую верфь, бешеная погоня по лесам и болотам Северной Вирджинии и конец пути в горящем сарае на ферме Гарретта к югу от Порт-Ройяла.
Самопровозглашенному мстителю, который верил, что «Бог... сделал меня орудием своего наказания», было суждено умереть незадолго до рассвета 26 апреля на крыльце табачной фермы в Вирджинии. Причиной смерти стало пулевое ранение в шею. Застрелился ли Бут сам, как считал полковник Эвертон Конгер, командир кавалерийского патруля, который его выследил, или был убит фанатичным сержантом Бостоном Корбеттом, который утверждал, что Бог смотрел ему через плечо, когда он нажимал на спусковой крючок, — это не меняло сути дела. Убийца был мертв, как никогда. Солдаты[Стр. 3] обыскавший его тело нашел в карманах небольшой дневник и дагерротипы пяти женщин.
Через несколько секунд после того, как Бут выстрелом из своего однозарядного револьвера обеспечил себе значительное место в учебниках истории, молодой человек с безумным взглядом на гнедой лошади подъехал к особняку государственного секретаря Уильяма Х. Сьюарда на Лафайет-сквер. Притворившись посыльным от врача Сьюарда, он ворвался в спальню секретаря и нанес ему три удара ножом. От смерти его спасла только стальная пластина, которую носил пострадавший из-за перелома челюсти. Затем злоумышленник выбрался из дома, по пути серьезно ранив еще четырех человек, и уехал на восток.
Тем временем четверо артиллеристов из Пенсильвании несли бесчувственное тело президента через Десятую улицу к дому Уильяма Петерсона. Там его уложили на кровать из орехового дерева в спальне на первом этаже, принадлежавшей Уильяму Кларку, одному из постояльцев Петерсона. Там его и оставили. Он продержался до утра, но вскоре шестерым врачам, находившимся в комнате, стало ясно, что их прославленный пациент не доживет до рассвета. Они могли лишь удалять тромбы, которые постоянно образовывались в ране и препятствовали ее заживлению. К рассвету его дыхание стало прерывистым. и начались роды, и в 7:22 утра главный хирург Джозеф К. Барнс зафиксировал последнее сердцебиение. “Итак,” военный министр Эдвин М. Стэнтон должен был бы сказать, как он закрыл глаза мертвеца“, - он принадлежит вечности.”
Примерно четырьмя часами ранее отряд столичной полиции во главе с детективом по фамилии Кларво прибыл в небольшой пансион на 541 Эйч-стрит, который принадлежал некоей Мэри Евгении Сурратт, вдова, приехавшая в Вашингтон из Сурратвилля, штат Мэриленд, Весной 64-го. Они искали миссис Сын Сурратта, Джон, который, по словам Кларвоу, только что убил Госсекретаря Сьюарда. Когда миссис Сарратт сообщила им, что Джон уехал в Канаду после падения Ричмонда 3 апреля, отряд обыскал восьмикомнатное кирпичное здание от подвала до чердак. Отдав приказ Луи Вейхману, одному из помощников миссис Сюрратт, явиться в участок на следующее утро, полицейские покинули дом.
Как только Линкольн умер, Стэнтон, для которого одно дело было ничуть не хуже другого, пока он оставался primus motor, объявил[Стр. 4] что он не успокоится, пока не найдет и не привлечет к ответственности всех, кто хоть как-то причастен к тому, что в его объявлениях о вознаграждении называлось «пятном невинной крови». Бута и Дэвида Э. Херольда, недалекого юношу, единственным достоинством которого была преданность актеру, опознали, как только они скрылись за мостом через Нэйви-Ярд, через несколько минут после убийства. Херольда захватил кавалерийский патруль полковника Конгера как раз перед тем, как поджечь амбар, в котором прятались двое мужчин.
К тому времени Стэнтон арестовал еще семерых человек, которых он обвинил в заговоре с целью убийства президента. Среди них был Льюис Пейн, дезертир из армии Конфедерации и сын священника из Флориды, который устроил погром в доме Сьюарда. Пейн и Джордж А. Ацеродт, каретный мастер из Порт-Тобакко, оба останавливались у миссис Сарратт перед убийством. Ацеродт, который с помощью Херольда должен был убить вице-президента Эндрю Джонсона в Кирквуд-Хаусе, струсил и провел ночь 14 апреля в раздумьях бесцельно бродил по улицам Вашингтона. В конце концов его поймали 20 апреля на ферме его двоюродного брата в соседнем Джермантауне. Пейна задержали, когда он появился в пансионе на Эйч-стрит в полночь 17 апреля с головой, обмотанной окровавленным рукавом рубашки, как раз в тот момент, когда майор Х. У. Смит арестовывал миссис Саррат.
Эдвард Спенглер, сварливый плотник из театра Форда, держал лошадь Бута, пока актер совершал свое кровавое преступление в президентской ложе. Сэмюэл Арнольд и Майкл О’Лафлин, которые знали Бута с детства, уговорили его помочь в провалившемся плане 1864 года похитить Линкольна и держать его в заложниках, пока Север не договорится с Конфедерацией. После почти года бесплодных обсуждений с Бутом способов и средств оба вышли из проекта. В ночь убийства президента О’Лафлин напился до беспамятства. Вашингтон с тремя друзьями, пока Арнольд работал на сапожника в Форт-Монро близ Балтимора. И наконец, доктор Сэмюэл А. Мадд, врач из Мэриленда, который на следующее утро после стрельбы вправил убийце сломанную ногу.
К концу апреля у Стэнтона были все, кого он хотел заполучить. Герольд[стр. 5] Его привезли в Вашингтон на том же пароходе, что и труп его хозяина, завернутый в одеяло, и поместили вместе с другими пленниками на баркасах нескольких канонерских лодок, пришвартованных у Военно-морской верфи. Оставалось только выбрать суд. Военный министр был полон решимости не допустить, чтобы его пленники пользовались преимуществами гражданского судопроизводства, и убедил нового президента назначить для суда над ними военную комиссию. Джонсон согласился и 1 мая назначил комиссию в составе семи генералов и двух полковников «для суда над Дэвидом Э. Херольдом, Джорджем А. Ацеродтом и Льюис Пейн, Майкл О’Лафлин, Эдвард Спенглер, Сэмюэл Арнольд, Мэри Э. Сюрратт, Сэмюэл А. Мадд ... причастны к убийству покойного президента Авраама Линкольна и покушению на Уильяма Х. Сьюарда, государственного секретаря, а также к предполагаемому заговору с целью убийства других должностных лиц федерального правительства в Вашингтоне». Основное обвинение — «в злонамеренном, незаконном и предательском убийстве вышеупомянутого Авраам Линкольн, в то время президент Соединенных Штатов и главнокомандующий армией и флотом Соединенных Штатов.
Что касается миссис Сарратт, то бригадный генерал Джозеф Холт, главный военный прокурор, не стеснялся в выражениях. По его словам, она «принимала, развлекала, укрывала и прятала, помогала и содействовала» Джону Уилксу Буту, Дэвиду Э. Херольду, Льюису Пейну, Джону Х. Сарратту, Майклу О’Лафлину, Джорджу А. Ацеродт, Сэмюэл Арнольд и их сообщники, зная о заговоре с целью убийства и предательства... с намерением помочь, потворствовать и содействовать им в его осуществлении, а также в сокрытии от правосудия после убийства вышеупомянутого Абрахама Линкольн, как уже было сказано». 10 марта миссис Сарратт и еще семеро обвиняемых заявили о своей невиновности.
Судебный процесс, официально начавшийся в 10 часов утра 10 мая, проходил в большом зале на третьем этаже Старой тюрьмы. За несколько дней до этого обвиняемых перевели из плавучих тюрем в камеры в том же здании, где они содержались в одиночных камерах. Даже надзирателям Стэнтон запретил разговаривать с ними. Вскоре после прибытия в тюрьму заключенные-мужчины Головы были накрыты тяжелыми холщовыми мешками, прорезанными в области рта. Пейн пытался покончить с собой, ударившись[стр. 6] Удар головой о каменную стену камеры навел военного министра на мысль о том, что некоторым из его подопечных может удасться вышибить себе мозги до того, как он успеет их повесить. Когда генерал Хартранфт, специальный маршал-прокурор, назначенный в комиссию, предложил надеть на заключенных капюшоны, Стэнтон тут же отдал соответствующий приказ.
Судебное разбирательство должно было начаться во вторник, 9 мая, но поскольку все обвиняемые попросили дать им время на поиск адвокатов, генерал Дэвид Хантер, председатель комиссии, отложил его на сутки. На следующее утро миссис Сарратт обратилась за разрешением, как записал главный стенографист Бенн Питман, «представить Фредерика Эйкен, эсквайр, и Джон У. Клампит, эсквайр, в качестве ее адвокатов, подали ходатайства о допуске в суд. Ходатайства были удовлетворены». Доктор Мадд был единственным ответчиком, у которого был свой адвокат. Хантер объявил перерыв в заседании комиссии до следующего дня, «чтобы дать сторонам больше времени». обвиняемый должен обеспечить присутствие адвоката.
Эйкен и Клампит были двумя молодыми адвокатами, которые вызвались помочь Мэри Юджинии. Ни у одного из них не было большого опыта в уголовных процессах, и они с радостью приняли помощь Реверди Джонсона, сенатора от штата Мэриленд. Он считал, что самое меньшее, что он может сделать для своей давней подопечной, — это помочь ей защитить свою жизнь. В субботу его коллеги-адвокаты представили его Комиссии, но один из ее членов — бригадный генерал Т. М. Харрис — возразил против участия Джонсона, поскольку тот публично ставил под сомнение законность присяга на верность 1862 года. Когда сенатор сообщил комиссии, что он всего лишь выразил свое мнение о том, что Конституционный конвент штата Мэриленд 1864 года не имел права делать принесение такой присяги условием голосования по новой конституции, Харрис отозвал свое возражение.
Когда заключенные вошли в зал суда, Питман и его коллеги-репортеры заметили, что на всех, кроме миссис Сарратт и доктора Мадда, были десятидюймовые кандалы, которые не позволяли им сцепить руки. На Мадде были обычные наручники, а ноги всех обвиняемых-мужчин были скованы цепями. В случае с Ацеродтом и полубезумным Пейном Стэнтон принял дополнительную меру предосторожности, приварив к кандалам тяжелые[стр. 7] К их стальным ножным браслетам были прикреплены утяжелители, из-за которых они не могли ходить без помощи охранников.
Сам зал суда представлял собой тускло освещенное помещение с четырьмя маленькими окнами, через которые проникал свет в зал площадью более 110 квадратных метров. В дальнем конце зала располагалась огороженная платформа для подсудимых. Обвиняемых разделяли одетые в синее охранники, которые сидели между ними. Место миссис Сарратт было последним справа на трибуне, всего в нескольких футах от двери, через которую каждое утро ровно в девять часов приводили заключенных из камер. Там стояли два небольших полевых стола прямо перед импровизированной скамьей подсудимых, вокруг которой сидели семеро адвокатов защиты. В центре зала стояли два длинных стола для совещаний, один из которых занимали члены Комиссии, а другой был отведен для официальных репортеров. Свидетельское место находилось прямо посередине между двумя из трех колонн, которые поддерживали одиннадцатифутовый потолок комнаты. Стены были недавно побелены и какао-гайка рогожка были распространены на каменный пол.
Как только все подсудимые были представлены адвокатом, им было дано разрешение отозвать свои заявления о "невиновности” и оспорить юрисдикцию Комиссии. Каждый заключенный придерживался позиции, согласно которой, поскольку все они были гражданскими лицами и для их разбирательства существовали соответствующие гражданские суды Вашингтона, Военная комиссия не имела над ними никакой власти. Судья-адвокат ответил на это, недвусмысленно заявив, что “эта Комиссия обладает юрисдикцией в данном помещении”. Хантер, который был правой рукой Стэнтона, формально выполнил процедуру снятия отпечатков пальцев. В зале суда судья объявил, что ходатайства заключенных были отклонены. После того как ходатайство о раздельном рассмотрении дел постигла та же участь, все обвиняемые заявили о своей невиновности.
Обвинение, выдвинувшее обвинения против восьми подсудимых, в течение нескольких часов отклонялось от темы, пытаясь доказать, что Джефферсон Дэвис и другие лидеры Конфедерации были причастны к убийству Линкольна. На самом деле Холт и его помощники были полны решимости доказать, что заговор с целью убийства был связан с партизанской войной южан в Нью-Йорке и Вермонте, а также с жестоким обращением с пленными солдатами Союза в Андерсонвилле и других конфедеративных тюрьмах. Однако доказательства едва ли подтверждали их[стр. 8] С помощью грандиозного тезиса им удалось создать иллюзию, что подсудимые были частью масштабного заговора, в котором смерть президента была лишь одним из многих факторов.
Ближе к вечеру 13 мая ректор-маршал сопроводил Лу Вайхмана к свидетельской трибуне. Вайхман заявил, что впервые встретился с Джоном Сарраттом осенью 1859 года в колледже Святого Чарльза в Мэриленде. Благодаря этой дружбе он переехал в пансион на Эйч-стрит 1 ноября 1864 года. Он вспомнил, что его квартирная хозяйка попросила его навестить Джона Уилкса Бута в отеле «Нэшнл» за двенадцать дней до убийства президента «и передать, что она хочет видеть его по «частному делу»». Позже в тот же вечер Бут пришел Он вернулся в дом и больше часа не выходил из кабинета миссис Сарратт.
11 апреля миссис Сарратт попросила своего квартиранта узнать, не одолжит ли ей актер свой багги, чтобы съездить в Сарратсвилль, расположенный примерно в десяти милях к юго-востоку от столицы. Бут сообщил Вейхманну, что только что продал свой автомобиль, но дал ему десять долларов, «чтобы я мог нанять другой». Вейхманн арендовал двуколку в конюшне Говарда и отвез миссис Сюрратт отправилась в Сюрраттсвилл «с целью повидаться с мистером Нотхи, который был ей должен денег». Пара вернулась в Вашингтон поздно вечером того же дня.
После обеда в Страстную пятницу миссис Сюррат снова попросила Вайхманна отвезти ее за город, потому что, как она ему сказала, она получила письмо «по поводу денег, которые ей задолжал мистер Ноти». Она дала ему десятидолларовую купюру, чтобы он нанял еще одну повозку. «Мы взяли с собой только два свертка: один — с документами о ее собственности в Сюрратсвилле, а другой — сверток, завернутый в бумагу, примерно шести дюймов в диаметре, как мне кажется». Мне показалось, что это, наверное, два или три блюдца, завернутых в бумагу. Этот сверток лежал на дне Когда мы приехали в Сюрраттсвилл, миссис Сюрратт вынесла его из коляски и отнесла в дом». Как только в 16:30 они добрались до таверны Ллойда, Лу направился в бар, а его спутница вошла в гостиную. Когда он позвал ее в шесть часов, то заметил, что с ней был Бут и что они о чем-то увлеченно беседовали.
До того как Джон Сюрратт уехал из Вашингтона в начале апреля, Бут[стр. 9] часто бывал в доме на Эйч-стрит, 541. Всякий раз, когда он заходил, он спрашивал о юном Сюрратте или его матери. «Иногда, — вспоминал Вайхманн, — когда они вели общие беседы, Бут говорил: «Джон, не мог бы ты подняться наверх и уделить мне пару минут?» Тогда они поднимались наверх и беседовали наедине, иногда по два-три часа». То же самое иногда случалось с миссис Сарратт.
Свидетель впервые увидел Льюиса Пейна в пансионе в начале марта. Подсудимый, которого Вайхманну представили как Вуда, приехал без багажа и остался на ночь. На следующее утро Пейн сел на ранний поезд до Балтимора. Через три недели он вернулся, на этот раз в костюме баптистского проповедника, и сказал, что только что отбыл семидневный срок в балтиморской тюрьме, но этот опыт стал для него уроком. «Он принес присягу на верность и теперь собирался стать хорошим и преданным гражданином».
С первой же встречи с Пейном он понял, что тот замышляет что-то недоброе. Однажды он нашел на столе в своей комнате черные накладные усы «среднего размера». «Когда я их нашел, мне показалось странным, что баптистский проповедник носит усы. Я взял их и запер, потому что не хотел, чтобы на моем столе валялись накладные усы». Позже он развлекал своих коллег-чиновников в канцелярии главного комиссара по делам заключенных, надевая «очки и приклеивая усы».
Однажды вечером он вернулся домой и застал Пейна и Джонни Сюрратта, «играющих с охотничьими ножами» в его комнате. Он также увидел на кровати два револьвера и четыре пары новых шпор. Сразу после убийства столичная полиция нашла одну из этих шпор в комнате Ацеродта в Кирквуд-хаусе. Вайхманн видел Ацеродта, которого дамы из дома миссис Сюрратт звонил в «Порт-Табак» «дома, раз десять или пятнадцать». Как и Бут, каретный мастер всегда спрашивал Джона Сюрратта или его мать.
Хотя Вейхманн никогда раньше не видел Арнольда и Маклафлина, он познакомился с доктором Маддом, когда тот гулял с Бутом по Седьмой улице 15 января 1865 года. Актер пригласил его выпить с ними по бокалу вина в его номере в отеле «Нэшнл». Там Бут и Мадд поговорили наедине в коридоре.[Стр. 10] Разговор, о котором рассказали Вайхманну, касался предполагаемой покупки фермы врача Бутом. «Доктор Мадд извинился передо мной за свой приватный разговор и заявил... что Бут хотел купить его ферму, но ему было все равно, продаст он ее или нет, потому что Бут не предлагал достаточно высокую цену». Именно после этой встречи Бут стал часто появляться в пансионе.
Херольд однажды был на Х-стрит. Но Вейхманн также видел его в Сюрратсвилле летом 1863 года. В следующий раз они встретились в марте 1865 года, когда Бут играл Пескару в «Отступнике», дал Сюрратту и себе два бесплатных билета. По дороге в театр двое молодых людей встретили Ацеродта и Херольда, которые тоже собирались на спектакль. После финального занавеса свидетель «застал Ацеродта и Херольда в ресторане при театре, где они очень конфиденциально беседовали с Бутом». Когда судья попросил его опознать Херольда, Вайхманн указал на обвиняемого. Бенн Питман, используя новую систему стенографии своего брата, отметил, что Херольд «улыбнулся и кивнул в знак узнавания».
Сенатор Джонсон взял на себя основную часть перекрестного допроса. Вайхманн признал, что миссис Сарратт, с которой он познакомился через ее сына, была «прихожанкой католической церкви и регулярно посещала ее службы». На самом деле он обычно сопровождал ее в церковь по воскресеньям. Да, он был в дружеских отношениях с ее сыном Джоном, который никогда не намекал ему, что готовится заговор с целью убийства президента. Единственное, что молодой Сюррат рассказал ему о Буте, — это то, что он надеялся после войны выступать с ним на одной сцене в Ричмонде.
Нет, в апрельском 11-м визите миссис Сюрратт в Сюрраттсвилл не было ничего подозрительного. Джон Ноти задолжал ей 479 долларов за более чем тринадцать лет, и она решила поговорить с ним лично. В тот день она встретилась с Нотти в гостиной таверны, которую она снимала у отставного вашингтонского полицейского по имени Джон М. Ллойд за пятьдесят долларов в месяц, незадолго до того, как переехала в дом на Эйч-стрит весной 1864 года. Второй визит, состоявшийся три дня спустя, был вызван письмом, которое она получила от Джорджа Х. Калверта-младшего. «настоятельно требуя урегулирования вопроса о наследстве моего покойного отца». Когда ее муж умер в 1862 году, он все еще был должен Калверту[Стр. 11] Старшая часть стоимости покупки недвижимости в Мэриленде.
Когда Джонсон сел, слово взял молодой Клампит. Он хотел узнать, слышал ли Вайхманн, как Бут или Мадд обсуждали что-то подрывное, когда он видел их в отеле «Нэшнл» в январе. Свидетель не слышал. Что касается десяти долларов, которые Бут дал ему, чтобы он нанял повозку для миссис Сюррат, «в то время я подумал, что это был просто дружеский жест». Я сказал Буту: «Я пришел с заказом на тот багги, о котором миссис Сарратт просила вас вчера вечером». Он ответил: «Я продал свой багги, но вот вам десять долларов, идите и наймите себе другой». Нет, он никогда не рассказывал об этом Мэри Эжени. Несколько минут спустя он сообщил Эйкену, что написал письмо своей квартирной хозяйке мистеру Нотхи, в котором угрожал судебным иском, если тот не вернет ей долг. Он вспомнил, что помог ей рассчитать проценты на «сумму в 479 долларов за тринадцать лет».
Когда Вейхманн ушел с заседания ближе к вечеру, Хантер объявил перерыв. Поскольку следующий день — 14 мая — был воскресеньем, комиссия собралась только 15 мая. Первым свидетелем, вызванным в понедельник, был арендатор миссис Сарратт, Джон М. Ллойд. Он вспомнил, что Херольд, Ацеродт и Джон Сарратт приходили к нему домой за пять-шесть недель до убийства. Они принесли с собой «два карабина с патронами... веревку длиной от шестнадцати до двадцати футов и разводной ключ». Сарратт попросил его спрятать эти вещи и даже показала ему тайник «под балками второго этажа главного здания». 11 апреля он встретил миссис Сарратт на дороге в Юнионтауне. «Когда она впервые заговорила со мной о вещах, которые хранились у меня, я не понял, о чем она. Потом она выразилась яснее и спросила меня о «стрелковых дубинках»... Она говорила невнятно, как будто хотела привлечь мое внимание к чему-то, чтобы никто другой не понял. Наконец она осмелела и сказала, что их скоро хватятся.
Три дня спустя, вернувшись с судебного заседания в Марлборо, он обнаружил миссис Сарратт у себя на заднем дворе. «Она встретила меня у поленницы, когда я подъехал к дому с рыбой и устрицами в багги. Она велела мне приготовить к вечеру те дубинки для стрельбы. Придут гости, которые их попросят. [Стр. 12] »Она дала мне что-то, завернутое в бумагу, что я отнес наверх. Это оказался полевой бинокль. Она велела мне приготовить две бутылки виски и сказала, что эти вещи понадобятся нам этой ночью.
В полночь Герольд разбудил его и сказал: «Ллойд, ради Бога, поторопись и принеси эти вещи». Хозяин таверны тут же отправился туда, где спрятал карабины, и отдал их Герольду. По какой-то причине он не отдал ему веревку и разводной ключ. Герольд взял бутылку виски, которую дал ему Ллойд, и предложил ее мужчине, сидевшему на светлой лошади перед таверной. В ярком лунном свете хозяин таверны наблюдал, как этот человек, который «был мне незнаком», поднес бутылку к губам. и хорошенько напился. Двое мужчин пробыли там всего пять минут, а потом поскакали в сторону Ти-Би, деревушки в нескольких милях к югу. Когда они уже собирались уезжать, мужчина, который был с Хиролдом, сказал: «Я расскажу тебе кое-что, если ты хочешь это услышать. Я почти уверен, что мы убили президента и министра Сьюарда». Когда они уезжали, Хиролд взял с собой только карабин. Другой мужчина «сказал, что не может взять свой, потому что у него сломана нога».
То ли из-за аномальной жары, то ли из-за сильнейшего страха перед публичными выступлениями, но Ллойд быстро сник по ходу этого долгого утра. К тому времени, когда обвинение завершило свою речь, он был на грани обморока. Когда полковник Джон А. Бингэм, главный помощник Холта, начал задавать ему вопросы, бывший полицейский так сильно растягивал слова, что его с трудом могли расслышать даже члены комиссии, сидевшие прямо перед ним. И Эйкен, и Клампитт постоянно просили Хантера объяснить, что происходит. Свидетель повысил голос, требуя, чтобы председательствующий постоянно его игнорировал.
На перекрёстном допросе Эйкен не смог опровергнуть показания Ллойда. Но ему удалось заставить его признать, что при разговоре с миссис Сюрратт 14 апреля мог присутствовать свидетель. В разговоре речь шла о «стрелковых ружьях».
Вопрос. Вы по-прежнему уверены, что миссис Сарратт сказала вам в тот раз, что в ту ночь понадобятся гладильные утюги?
[Стр. 13]
О. Я настроен очень позитивно.
Вопрос. Присутствовали ли при допросе другие лица?
О. Миссис Оффатт, моя невестка, по-моему, была во дворе; но слышала ли она наш разговор, я не знаю.
Но он не мог вспомнить, рассказывал ли он миссис Оффатт об «этих обстоятельствах».
Что касается свертка, который миссис Сарратт принесла с собой в таверну во вторник, 11-го числа, он сразу же отнес его наверх.
В. Вы сразу же расстегнули его, когда поднялись наверх?
О. Как только я поднялся наверх, я понял, в чем дело.
Вопрос. Вы положили посылку на пол и оставили ее там, прежде чем подняться наверх?
О. Нет, сэр.
Он был уверен, что вскоре после того, как миссис Сарратт отправилась обратно в Вашингтон, он сказал миссис Оффатт, «что она привезла бинокль».
В Страстную пятницу он рано лег спать, потому что «в тот день я был изрядно пьян, а к вечеру еще больше захмелел». Он крепко спал, когда приехали Бут и Херольд. Как только они уехали, Ллойд вернулся в постель. Когда он проснулся на следующее утро, его двор обыскивали солдаты Союза, которые выследили Бута и Херольда. Его спросили, «не видел ли он, как утром мимо проходили двое мужчин». Он ответил, что нет. «Это единственное, в чем я себя виню», — с сожалением сказал он членам комиссии. «Если бы я дал им ту информацию, которую они у меня просили, я бы чувствовал себя в полной безопасности. Это единственное, о чем я сожалею, что не сделал этого». На самом деле только в середине следующей недели он решил рассказать капитану Джорджу Коттингему, который запер его в почтовом отделении Роби в Сарратсвилле, что Бут и Херольд были в таверне в полночь 14 апреля.
Когда Ллойд выбежал из зала суда, явно намереваясь отправиться в первый попавшийся бар, Холт вспомнил о Вайхманне. Помимо некоторых уточнений к своим предыдущим показаниям о странных событиях в доме Сюррат, он больше ничего не добавил к делу против Мэри Юджинии. Он признал, что не[стр. 14] подслушал разговор своей квартирной хозяйки с Ллойдом в Юнионтауне. Казалось, что «миссис Сарратт наклонилась в повозке и что-то зашептала мистеру Ллойду на ухо». Когда Эйкен спросил его, почему он никому не рассказал о подозрительных обстоятельствах в доме на Эйч-стрит, тот ответил, что «мои подозрения не носили четкого или определенного характера». Кроме того, когда он попытался рассказать капитану Глисону о войне Когда Бут рассказал в полицейском управлении о странных замечаниях, которые он слышал в свой адрес, о том, что его якобы похитили, чтобы заставить признаться в преступлении, офицер «рассмеялся и фыркнул».
После того как Ллойда вернули в зал суда, чтобы он объяснил, что теперь не помнит, куда дел сверток, который миссис Сарратт принесла в таверну в пятницу, 14 апреля, на скамью подсудимых взошла Эмма Оффатт. Она ехала в экипаже с Ллойдом, когда они встретили миссис Сарратт недалеко от Юнионтауна за три дня до убийства. Нет, она не слышала ни слова из их разговора, потому что ее деверь вышел из коляски, чтобы поговорить с миссис Сарратт, а «я стояла на некотором расстоянии». Что касается Гуд Фрайди, то она ничего не слышала из их разговора между Ллойдом и Мэри Юджинией на заднем дворе таверны. Миссис Оффатт поговорила с миссис Сарратт вскоре после ее приезда в тот день, но та «не давала мне никаких поручений, связанных с ее делами, только с ее фермой, и не передавала мне никаких пакетов».
Майор Х. У. Смит командовал отрядом, арестовавшим миссис Сарратт в ночь на 17 апреля. «Пока мы были там, в дом пришел Пейн. Я спросил его, чем он занимается и что он делает в доме в такое время. Он ответил, что он рабочий и пришел сюда, чтобы выкопать канаву по просьбе миссис Сарратт». Майор Смит спросил миссис Сарратт, сидевшую в гостиной, наняла ли она Пейна. Она вышла в прихожую и с расстояния в три фута сделала длинный Посмотрите на этого человека. «Клянусь Богом, сэр, — сказала она Смиту, — я не знаю этого человека, никогда его не видела и не нанимала его, чтобы он копал для меня канаву».
Когда Холт показал свидетелю коричнево-белое пальто, тот сразу же опознал в нем пальто, которое было на Пейне в ту апрельскую ночь. Десять минут спустя, когда Уильям Э.[стр. 15] Достер, адвокат Пейна, спросил его, уверен ли он, что обвиняемый носил коричнево-белое пальто. Тот повторил: «Я уверен, что это то самое пальто». Не успел он договорить, как майор Смит принялся его есть. Достер сунул ему под нос тускло-серое пальто и спросил, не хочет ли он передумать. Он передумал. «Пальто, которое мне сейчас показали, было на Пейне в ночь его ареста», — признал он. Он объяснил, что в полумраке прихожей миссис Сарратт было очень трудно отличить одно пальто от другого. другое. Но теперь он был уверен, что «пальто, которое мне только что показали, — то самое».
И Смит, и Р. К. Морган, которых отправили на Эйч-стрит, чтобы проконтролировать «изъятие документов», нашли фотографии таких лидеров Конфедерации, как Борегар, Джефферсон Дэвис и Александр Х. Стивенс. Лейтенант Джон У. Демпси, офицер, возглавлявший поисковую группу, обнаружил ротогравюру Джон Уилкс Бут спрятался за небольшой литографией в рамке под названием «Утро, день и ночь», которая висела в спальне миссис Сарратт на втором этаже. Но капитан У. М. Вермерскирх, заместитель Смита, поклялся, что видел в гостиной фотографию генерала армии Союза Джорджа Макклеллана.
Вейхманн показал под присягой, что в пансионе на Эйч-стрит в марте и начале апреля 1865 года кипела жизнь. 22 мая Холт позвонил Оноре Фицпатрик, одной из самых привлекательных постоялиц миссис Саррат. Мисс Фицпатрик была очень решительной молодой леди. «В марте прошлого года, — сказала она, — я видела там Джона Уилкса Бута и Джона Х. Саррата». Пейн и Ацеродт тоже заходили, но всего один или два раза. В начале марта Пейн и Сюрратт взяли ее с собой на спектакль в театре Форда. «Не знаю, в какой ложе мы сидели, но, кажется, это была верхняя ложа. Джон Уилкс Бут Он попал в коробку, пока мы там были.
23 мая судья-адвокат объявил перерыв, и господа Джонсон, Эйкен и Клампит приступили к работе в интересах миссис Саррат. Их первым свидетелем стал Джордж Коттингем, специальный офицер, арестовавший Джона Ллойда 15 апреля. В течение двух дней он уговаривал своего подзащитного рассказать все, что ему известно о Буте и Херольде. В конце концов Ллойд не выдержал и разрыдался: «О боже, если бы я признался, они[стр. 16] убили бы меня». Когда Коттингем спросил его, кто покушается на его жизнь, он ответил, что «эти люди замешаны в заговоре».
И тут плотину прорвало. Мучимый угрызениями совести Ллойд рассказал Коттингему все. «Он сообщил мне, что миссис Сарратт приходила к нему в пятницу между 4 и 5 часами; что она велела ему приготовить оружие; что двое мужчин придут за ним в 12 часов...». Этими двумя мужчинами оказались Бут и Херольд, которые пришли в полночь, взяли карабин и немного виски. Выговорившись перед Коттингемом, он начал кричать: «О, миссис Сарратт, эта подлая женщина погубила меня! Меня расстреляют! Меня расстреляют!»
Коттингем явно застал защиту врасплох. 20 мая Эйкен беседовал с ним в баре отеля «Метрополитен». Тогда Коттингем сказал адвокату, что Ллойд не упоминал миссис Саррат. Но он настаивал на своем: «У меня была причина так ответить. Он хотел вытянуть из меня факты по делу, но это не мое дело. Я офицер полиции и не хотел, чтобы он что-то узнал». Я хотел прийти сюда, в суд, и рассказать все, что мне известно.
Вопрос. Я спрашивал вас, говорил ли мистер Ллойд в своем признании что-нибудь о миссис Сарратт?
О. Вы задали мне вопрос, и я ответил: «Нет».
Вопрос: разве мистер Ллойд этого не говорил?
О. Я так и сказал. Я этого не отрицаю.
В. Значит, вы дали мне понять, что готовы поклясться в том, что солгали мне?
О. Несомненно, я солгал вам, потому что думал, что вам незачем меня спрашивать.
Вопрос. Никакого дела! Разве я, как ваш свидетель, не имел права узнать от вас правду?
О. Я сказал вам, что вы можете вызвать меня в суд, и заявляю здесь, что солгал вам. Но под присягой я скажу правду.
Тот факт, что власти округа Принс-Джордж предложили вознаграждение в размере 2000 долларов за информацию, которая поможет арестовать[стр. 17] «кого-либо, причастного к убийству», не имел абсолютно никакого отношения к этому прекрасному различию!
В этот момент защита представила два письма, которые, по ее утверждению, могли бы удовлетворительно объяснить поездку миссис Сарратт в Сарратсвилл 14 апреля. Первое письмо было подписано Джорджем Х. Калвертом-младшим и датировано 12 апреля. Когда мистер Калверт давал показания, он предъявил письмо, в котором настаивал на том, чтобы Мэри Юджиния «выплатила оставшуюся сумму за землю, купленную вашим покойным мужем». Второе письмо, которое ответчица отправила Джону Ноти из Сарратсвилля 14 апреля, требовало, чтобы он погасил свой долг «в течение следующего десять дней», иначе она «помирится с мистером Калвертом и немедленно подаст на вас в суд». Б. Ф. Гвинн, который зачитал эту записку неграмотному мистеру Нотхи, сказал, что получил ее от миссис Сюррат в таверне во второй половине дня 14-го числа.
Ранее Ллойд показал под присягой, что в ту роковую Страстную пятницу он был «в стельку пьян». Команда защиты решила, что ничего не потеряет, если воспользуется этим признанием по полной. В тот день в 16:30 Гвинн видел его на дороге в Мальборо, и «он был в стельку пьян». Джо Нотт, бармен из таверны Ллойда, утверждал, что его работодатель «много пил, почти каждый день и почти каждую ночь. Иногда он выглядел как сумасшедший из-за пьянства». Что касается 14-го числа, то «в тот вечер он был изрядно пьян».
Зэд Дженкинс, брат миссис Сюрратт, считал, что Ллойд «был сильно пьян». Ричард Суини, который столкнулся с владельцем таверны на дороге в Мальборо, вспоминал, что «тот был сильно под мухой и пил прямо в дороге». Джеймс Ласби, ехавший с ним обратно в Сюрраттсвилл, сказал, что Ллойд «был очень пьян». Миссис Оффатт считала, что ее деверь «сильно пристрастился к выпивке, я никогда в жизни не видела его в таком состоянии». Настолько сильно, что вскоре после возвращения он тяжело заболел из Мальборо, и ему пришлось прилечь. Но Ллойд, очевидно, был человеком с невероятной способностью к восстановлению, потому что через несколько минут она увидела, как он возвращается в бар.
По мере того как судебный процесс затягивался, стало очевидно, что судья-адвокат во многом опирается на отказ миссис Сарратт (как он это назвал) [стр. 18] узнала Пейна в вестибюле своего дома в ночь на 17 апреля. Но Зад Дженкинс поклялся, что у нее «плохое зрение», а ее дочь Анна заявила, что «у моей матери очень плохое зрение, и она часто не узнавала своих друзей». По словам Анны, только из-за своего тщеславия она не носила очки. Онора Фицпатрик, жившая в одной комнате с миссис Сарратт, рассказывала, что ее квартирная хозяйка «жаловалась, что не может читать или шить по ночам из-за зрения. Я видела, как она переходила улицу, чтобы встретиться со своей подругой миссис Кирби, и вообще ее не видела». Онора тоже не смогла опознать Пейна в ту ночь, пока «с его головы не сняли колпак». Миссис Элиза Холахан, еще одна постоялица, знала, что «у миссис Сарратт было слабое зрение». Анна Уорд, давняя подруга, заявила, что обвиняемая часто «не узнавала меня на улице».
В остальном дело миссис Саррат состояло из свидетельств о ее добропорядочности и преданности Союзу. Анна Уорд знала ее как «идеальную леди и христианку», а четыре католических священника подтвердили ее набожность. Ее брат вспоминал, что она часто угощала «молоком, чаем и другими угощениями, которые были в ее доме, проходящих мимо солдат Союза». Рейчел Семус, которая, как отмечал Питман, была «цветной», шесть лет работала кухаркой у Саррат. Она вспомнила, что ее работодательница «кормила в своем доме солдат армии Союза, иногда хорошо Я знаю, что она всегда старалась сделать для них все, что могла, потому что я всегда готовила для них. Преподобный Э. Ф. Уигет, президент колледжа Гонзага, «всегда слышал, как все очень хорошо отзывались о ее характере». Джон и Билл Хокстоны, соседи из Сарратсвилля, «ни разу не слышали, чтобы она сказала что-то недоброе».
13 июня защита внезапно отозвала миссис Оффатт. Как она взяла подставку, Айкен заявил комиссии, что “по Миссис Оффут дал свои показания до того, как она сюда очень плохо. Если мне правильно сообщили, она сильно страдала от болезни и принимала большое количество настойки опия. В то время ее разум был в значительном замешательстве, и теперь она хотела исправить свои показания в важной детали ”. Полковник Бингем мгновенно вскочил на ноги.
Вопрос: Вы поклялись в этом здесь, в суде?
[Стр. 19]
О. Конечно, я принес присягу, когда пришел сюда.
Вопрос: хотите ли вы что-то исправить из того, в чем поклялись здесь, в суде?
О. Да, сэр, я бы с удовольствием.
Бингем мало что мог сделать с явно настроенной решительно дамой, и он сел так же резко, как и встал.
Миссис Оффатт напомнила Хантеру и его коллегам, что, когда она давала показания 17 мая, судья-адвокат спросил ее, давала ли ей миссис Сарратт пакет в таверне «Ллойд» 14 апреля, и она ответила: «Нет». Теперь она вспомнила, что «она действительно дала мне пакет и сказала, что просит оставить его там». Позже она увидела его «лежащим на диване в гостиной». После того как миссис Сарратт уехала в Вашингтон, свидетельница заметила, что Ллойд вошел в гостиную «с пакетом в руке». Она подумала, что «после Мне передали посылку, возможно, ее взяла миссис Сарратт и передала Ллойду, но я не видел, чтобы она ему ее отдавала.
Как напомнил Комиссии Клампит, «мистер Ллойд под присягой поклялся, что получил посылку от миссис Саррат. Мы хотим доказать, что миссис Оффатт получила посылку от миссис Саррат. Мы хотим доказать, что это была та самая посылка, о получении которой поклялся мистер Ллойд. Если мы сможем доказать, что это была та самая посылка, о получении которой поклялся мистер Ллойд, мы докажем, что его показания ничего не стоят». Но миссис Оффатт не знала, что было в пакете. Она помнила только, что миссис Сарратт дала ей его примерно В тот день в 17:30 она «положила его» на диван в гостиной. Она понятия не имела, что с ним случилось после этого, кроме того, что через несколько минут, когда ее зять вошел в дом, она увидела у него в руках сверток.
Когда 13 июня защита закончила свою речь, правительство выступило с показаниями. Джон Райан, Фрэнк Смит, Джеймс П. Янг и П. Т. Рэнсфорд поклялись, что Лу Вайхманн, главный свидетель обвинения, действительно заслуживает доверия. Но только один из них — Янг — знал его достаточно долго. Джон Т. Холохан, который в начале 1865 года снимал комнату на втором этаже у миссис Сарратт, поклялся, что никогда не слышал, чтобы кто-то говорил о плохом зрении его квартирной хозяйки. По свидетельству шести принцев[стр. 20] Соседи Джорджа по округу Джорджтаун считали, что Зэд Дженкинс был, помимо прочего, «одним из самых нелояльных людей в стране». Что касается миссис Сюрратт, то обвинение выложило все карты на стол.
Заключительные прения сторон начались 16 июня и продолжались двенадцать дней. Пока они шли, Джон Клампит попытался представить совместное письменное показание под присягой Луиса Карланда и Джона П. Брофи, двух друзей Вайхмана, которые поклялись, что он сказал им, что дал ложные показания во время судебного процесса. Он, а не миссис Сурратт, предложил ему попытаться одолжить у Бута багги для поездки в Сурратсвилл 11 апреля. Он также сообщил Карланд и Брофи, что он рассказал коллеге-клерку в Военном министерстве все о заговоре с целью похищения еще в Феврале, и что Стэнтон заставил его свидетельствовать против Миссис Сюрратт, несмотря на то, что Лу считал ее невиновной. Но он подыгрывал военному министру, потому что «не хотел, чтобы ее повесили».
Но Холт не собирался принимать во внимание нотариально заверенную бумагу, Мэри Юджиния. Он счел ее слухами, а когда Клампит предложил привести Брофи лично, судья-адвокат отклонил его просьбу на том основании, что вызывать еще одного свидетеля уже слишком поздно. Но 27 июня, через одиннадцать дней после того, как обвинение завершило свое дело, Холт вызвал некоего Джона Кантлина, чтобы тот дал показания по поводу анонимного объявления, опубликованного в «Селме» (Алабама) Dispatch 1 декабря 1864 года он предложил убить Линкольна, Сьюарда и Джонсона за один миллион долларов. Брофи был настолько возмущен тем, что его показания под присягой не приняли во внимание, что попытался поговорить об этом с Эндрю Джонсоном, но президент был недоступен для общения по вопросам судебного процесса.
В своей заключительной речи Реверди Джонсон указал на то, что у Военной комиссии не было полномочий судить миссис Саррат. «Как адвокат одной из сторон, — сказал он членам комиссии, — я бы посчитал себя обесчещенным, если бы попытался спасти свою подзащитную от справедливого суда за вменяемое ей преступление, отрицая юрисдикцию комиссии на основании, которое, по моему добросовестному убеждению, не является обоснованным. И в том, что я сделал, Я защищал не столько миссис Сарратт, сколько Конституцию и законы. На мой взгляд, в этом отношении... Ее дело — это дело каждого гражданина. И пусть никто не думает иначе[Стр. 21] Я стремлюсь добиться безнаказанности для всех, кто, возможно, виновен в ужасных преступлениях, совершенных в ночь на 14 апреля. Гражданские суды этого округа обладают достаточной юрисдикцией для рассмотрения этих дел и добросовестно выполнят свои обязанности, если дела будут переданы им, а вина будет доказана в законном порядке. Они, несомненно, назначат наказание, предусмотренное законом.
Джонсон предоставил своим юным коллегам самим обсуждать суть дела против миссис Сарратт, и молодой Эйкен постарался на славу. Что же стало результатом «двух месяцев терпеливого и неутомимого расследования и самого тщательного поиска улик, который, вероятно, когда-либо проводился» в отношении его клиентки? Только то, что она была знакома с Бутом (а кто в Вашингтоне с ним не был знаком?), что она передала сообщение Ллойду (как и сотня других), и что она не узнала Пейна (у нее плохо со зрением при тусклом свете). Главные свидетели против нее — ненадежный Вайхманн и пьяный Ллойд — оба пытались спасти свои шкуры. В конце он разразился гневной тирадой, призывая членов комиссии не обращать внимания на «подозрения, основанные на фактах знакомства и случайных встреч с человеком, из-за которого произошло столько бед, с убийцей президента».
Полковник Бингем, выступавший от имени обвинения, завершил свою двухдневную речь замечанием о том, что миссис Сарратт «столь же явно участвовала в заговоре с целью убийства президента, как и сам Джон Уилкс Бут». В конце концов, разве не в ее доме располагалась штаб-квартира заговорщиков? И разве не она передала Ллойду подзорную трубу и велела держать карабины наготове? Разве могла невинная женщина не узнать человека, который жил у нее в доме? Если она не была замешана в заговоре против президента, то почему Бут всегда спрашивал о ней, когда приходил в Х Улица? Что касается специального судьи-адвоката, то ответы на эти вопросы были очевидны.
Когда ближе к вечеру 28 июня он сел за стол, зал суда в последний раз был освобожден от зрителей, и комиссия приступила к обсуждению. Через несколько минут было принято решение о том, что Пейн, Херольд и Ацеродт должны быть повешены. Доктор Мадд, Майк О’Лафлин и Сэм Арнольд были приговорены к «пожизненным каторжным работам», а Эд Спенглер — к шести годам заключения. Но комиссия не могла прийти к единому мнению по поводу миссис Саррат. В первом туре голосования[стр. 22] За ее казнь проголосовали только четверо членов суда. Остальных пятерых не удалось убедить в том, что представленные доказательства свидетельствуют о ее вине в чем-то большем, чем содержание пансионата, в котором останавливались весьма странные постояльцы.
Но два дня вашингтонской жары сделали то, чего не смогли добиться все доводы судьи Адвоката. В полдень 30 июня пятеро непокорных проголосовали за то, чтобы “упомянутая Мэри Э. Сурратт будете повешены за шею, пока она не будет мертва, в такое время и место президента Соединенных Штатов направляет”. Однако они настаивали на добавлении ходатайства о смягчении “смертного приговора ... к пожизненному заключению» — в протоколе по делу, который Холт должен был передать Джонсону. 5 июля президент официально утвердил приговоры комиссии. и приказал казнить Херольда, Ацеродта, Пейна и миссис Сюрратт «седьмого июля 1865 года, между десятью часами утра и двумя часами дня того же дня». Неизвестно, видел ли он прошение о помиловании.
Но Клампит и Эйкен не собирались сдаваться. В два часа ночи 7 июля двое молодых людей убедили Эндрю Уайли, одного из судей Верховного суда округа Колумбия, издать приказ о доставлении в суд на том основании, что судебное разбирательство, проведенное Военной комиссией, лишило Мэри Юджинию права на суд присяжных. Генерал-майор У. С. Хэнкок, командующий Средним военным округом Окружному судье было приказано «представить ... тело упомянутого вами просителя» в десять часов утра следующего дня. Но у Стэнтона был козырь в рукаве. Когда Хэнкок в сопровождении генерального прокурора Джеймса Спида вошел в зал суда, где заседал судья Уайли, почти через два часа после времени, указанного в постановлении, миссис Сарратт с ним не было. Зато у него было послание от президента, в котором говорилось: «Настоящим я приостанавливаю действие этого постановления». У судьи Уайли не было выбора — он согласился на приостановку.
Эшафот был установлен во дворе Старой исправительной тюрьмы. Здание. Как раз в тот момент, когда генерал Хэнкок вручал судье Уайли приказ о приостановлении действия ордера на казнь Джонсона, капитан Кристиан Рэт, офицер, ответственный за исполнение приговора, отдал приказ о приведении приговора в исполнение. Слева от эшафота, рядом с тюрьмой[стр. 23], были вырыты четыре могилы. стену. Рядом с каждой висела сосновая шкатулка со стеклянными бутылками, в которых было написано имя каждого подсудимого. Незадолго до двух часов миссис Сарратт, несмотря на сделанное Пейном в последнюю минуту заявление о том, что она «невиновна в убийстве президента», вывели из камеры. В сопровождении двух священников она поднялась по пятнадцати ступенькам на помост, где стояла виселица, и села в кресло, пока офицер зачитывал приговоры. Пять минут спустя, со связанными за спиной руками и белым капюшоном на лице, она ушла в вечность.
15 июля четверо оставшихся в живых обвиняемых, которые уже начали отбывать наказание в тюрьме Олбани, были повторно приговорены к «каторжным работам в военной тюрьме Драй-Тортугас, штат Флорида». В 1867 году О’Лафлин умер от желтой лихорадки, но Мадд был помилован в 1868 году, а Спенглер и Арнольд — годом позже. В 1867 году Джон Харрисон Сюрратт, которого зритель Уолт Уитмен описал как «очень молодого... с проницательным взглядом», предстал перед гражданским судом Вашингтона по обвинению в участии в заговоре. Присяжные проголосовали за оправдание — восемь против четырех, и правительство решило закрыть дело. Через день обвинения с него были сняты. К тому времени все знали, что Стэнтон уничтожил захваченный дневник Бута, в котором была запись от 14 апреля, ясно указывающая на то, что актер решил убить президента, а не похитить его, только в тот самый день. У Мэри Юджинии не было ни единого шанса на победу.
[Стр. 24]
2

Северный еврей Атланты
Штат Джорджия
против
Лео М. Фрэнк
Негры на Юге находятся где-то посередине между рабством и свободой. С одной стороны, они сами себе хозяева, могут владеть собственностью, получать вознаграждение за свой труд и даже, в некоторых регионах, голосовать. С другой стороны, им приходится терпеть различные формы сегрегации, выполнять самую неприятную работу в общине и страдать от любых нападок со стороны белых соседей. Но иногда они становятся настоящими героями. Эта метаморфоза происходит всякий раз, когда он дает показания против другого негра, которого по тем или иным причинам не любит. государство хочет убрать его с дороги. В Атланте в 1913 году, похоже, не имело особого значения, что жертвой стал 29-летний еврей с севера.
После окончания Корнеллского университета уроженец Бруклина Лео М. Фрэнк женился на девушке из Джорджии. С помощью ее родителей он смог купить небольшую долю в National Pencil Factory — предприятии среднего размера, располагавшемся в четырехэтажном здании на Саут-Форсайт-стрит в Атланте. На National работало более ста человек, в основном женщины, и Фрэнк, который также был начальником производства, непосредственно руководил их работой из своего крошечного кабинета на втором этаже.
Здание фабрики представляло собой узкое прямоугольное строение, которое тянулось на 45 метров от Саут-Форсайт-стрит до небольшого переулка. Вход на фабрику располагался в закрытом коридоре на первом этаже. В этом коридоре, рядом с[стр. 25] нижней частью застекленной лестничной клетки, находилась шахта лифта. За ней был люк, ведущий в подвал. Кроме котельной и нескольких шкафчиков для чернокожих сотрудников, подвал был пуст.
Лестница вела на второй этаж здания, где располагалась небольшая каморка Фрэнка. Его кабинет выходил в большую комнату, где работала большая часть вспомогательного персонала завода. В самом конце здания находилась металлическая мастерская, где к готовым карандашам прикрепляли наконечники. В металлическую мастерскую, отделенную от остальной части второго этажа деревянной перегородкой, можно было попасть через двойную стеклянную дверь. Непосредственно производство свинцовых карандашей осуществлялось на третьем и четвертом этажах.
Сотрудникам National обычно платили в полдень по субботам. Однако суббота, 26 апреля 1913 года, была праздничным днём — Днём памяти Конфедерации. Накануне Фрэнк получил зарплату. Но некоторых девушек, работавших в цехе по производству металла, уволили в предыдущий понедельник, потому что на заводе закончились наконечники для карандашей. Некоторые из них решили воспользоваться праздником, чтобы получить те несколько долларов, которые им причитались за один день работы. Одна девочка, четырнадцатилетняя Мэри Пхаган, жившая в пригороде Атланты, решила убить двух зайцев одним выстрелом — она Она заберет свою зарплату на заводе, а потом пойдет на парад, который должен был начаться в два часа дня.
Мэри позавтракала капустой и пшеничным хлебом и вышла из дома в 11:45. Она села в трамвай, который остановился на углу Брод-стрит и Хантер-стрит, всего в квартале от карандашной фабрики. Она пришла в National вскоре после полудня и сразу же направилась в кабинет Фрэнка, где получила конверт с зарплатой в размере 1,25 доллара. Она спросила суперинтенданта, прибыл ли новый груз с металлом, и, когда он ответил «нет», вышла из кабинета. Он слышал, как она спускалась по лестнице на первый этаж. Только один человек еще раз увидел ее живой.
Пятнадцать часов спустя Ньют Ли, ночной сторож фабрики, обходил темное здание. В подвале, в дальнем конце здания, он обнаружил тело Мэри Фаган. Девушку задушили, и, судя по всему, ее изнасиловали. Хотя на ее теле и одежде не было обнаружено сперматозоидов, эпителий со стенок [стр. 26] Влагалище было разорвано и покрыто синяками, а порванное нижнее белье было в пятнах крови. По состоянию одежды было очевидно, что тот, кто убил девушку, тащил ее тело по полу подвала. На голове был глубокий порез, а на руках и ногах — многочисленные синяки.
Ньют Ли был негром, и этого было достаточно, чтобы сделать его главным подозреваемым. Его немедленно арестовали и бросили в тюрьму округа Фултон. Казалось, что у полиции Атланты более чем достаточно улик, чтобы закрыть дело. Но поскольку кто-то заметил, что Фрэнк слишком нервничал, когда ему сообщили о смерти Мэри, полиция решила арестовать и его. Фрэнк оказался совсем не несговорчивым. Он нанял частных детективов, чтобы те помогли полиции Атланты найти убийцу девушки, и убедил своих похитителей отпустить его. Проведите какое-то время наедине с Ли в его камере, чтобы разговорить его.
Но ночной сторож настаивал на своей невиновности и вскоре был отпущен, в то время как его работодателя задержали по решению большого жюри присяжных. Болтливая проститутка сообщила полиции, что Фрэнк звонил ей накануне убийства и умолял снять для него комнату. Он сказал ей, что это вопрос «жизни и смерти». Она также поклялась, что на следующий день после того, как было обнаружено тело Мэри, он предложил ей крупную сумму денег, чтобы она уехала из города. Хотя позже она отказалась от своих слов и исчезла, ущерб был нанесен, и Фрэнк, которого упомянул местный житель, 24 мая 1913 года «этот грязный, извращенный еврей из Нью-Йорка», как его называли в журнале, был обвинен в убийстве Мэри.
Когда тело мертвой девушки было найдено, на полу рядом с ним обнаружили две записки, нацарапанные на листах бумаги, вырванных из блокнота. В записках, написанных на ломаном английском, утверждалось, что «длинный высокий негр» занимался любовью с Мэри и что «я пишу, пока он играет со мной». По словам автора, «он сказал, что будет любить меня, лег на меня и играл, как та ночная ведьма, но этот длинный высокий негр сам себя погубил».
Полиция была убеждена, что записки написал Фрэнк, чтобы свалить вину на Ли. Эта теория была несколько поколеблена, когда в четверг после убийства в подвале фабрики обнаружили негра-грузчика по имени Джим Конли, который отстирывал окровавленную рубашку в раковине. Конли, которого позже[стр. 27] Описанный как «невысокий коренастый негр с кожей цвета имбирной пряники», он был задержан и помещен в окружную тюрьму, где пробыл почти три недели. Однако, когда он наконец убедил полицию, что не умеет писать, ему вернули рубашку и отпустили.
Затем Гарри Скотт, агент Пинкертона, нанятый карандашной фабрикой для раскрытия преступления, обнаружил, что Конли был гораздо более образованным, чем казалось. Испуганный до смерти, Конли вернулся в тюрьму, где выложил историю о сексе и убийстве, которая наверняка нашла бы благодарных слушателей. Он сказал, что 26 апреля он дежурил вместо Фрэнка, который обычно использовал фабрику как гарем, когда суперинтендант напал на Мэри Пхаган и убил ее. Затем, после того как он помог своему работодателю спрятать тело в подвале, он написал две записки, которые... Его нашли рядом с ее трупом. В общей сложности он рассказал следователям из Генеральной прокуратуры четыре разные версии этой истории. По мере того как каждая из них подвергалась проверке и оказывалась несостоятельной, Конли уверял свою жадную до сенсаций аудиторию: «Конечно, я лгал, но, клянусь богом, на этот раз я говорю правду». В июле следующего года он рассказал пятую историю, от правдивости которой зависела человеческая жизнь.
Несмотря на то, что Фрэнк дал показания перед коронерским судом и заявил, что не был знаком с Мэри Пхаган и не убивал ее, ему быстро предъявили обвинение в убийстве. Суд над ним начался 28 июля 1913 года в здании суда округа Фултон под председательством судьи Л. С. Роана и присяжных, состоявших исключительно из мужчин. К тому времени, когда начался судебный процесс, вся Атланта уже была настроена против «еврея из Нью-Йорка». Газеты развернули настоящую оргию сенсаций, которая не утихала до тех пор, пока Лео Франк не стал символом величайшего позора «города ворот».
Конли, вне всяких сомнений, был самым важным свидетелем обвинения. В обычных обстоятельствах показания негра, который «всегда выглядел нервным или слегка подвыпившим», не имели бы большого значения в суде Джорджии. Но в данном случае сработали так называемые «противоположные предубеждения», о которых писал Артур Гарфилд Хейс. Для деревенщин еврей из Бруклина был еще хуже, чем «никчемный ниггер», и публика Конли была готова поверить каждому его слову.
Он рассказал фантастическую историю. Фрэнк пришел к нему рано утром 26 апреля и сказал: «Я хочу, чтобы ты присматривал за мной, как[стр. 28] ты делал все остальные субботы». По словам Конли, уже больше двух лет он подрабатывал, присматривая за Фрэнком, пока тот развлекался с разными женщинами в своем кабинете. «Я всегда оставался на первом этаже... и присматривать за мистером Фрэнком, пока он и юная леди будут болтать на втором этаже.
В ту субботу свидетель получил очень четкие инструкции относительно того, что ему нужно делать во второй половине дня. «Через некоторое время сюда придет молодая леди, — сказал ему Фрэнк, — и мы с ней немного поболтаем». Когда девушка придет, суперинтендант должен «топнуть ногой, как я делал раньше», и Конли должен закрыть дверь, ведущую на второй этаж. «А теперь, когда Я свистну, когда закончу, так что можешь пойти и отпереть дверь. Поднимайся ко мне в кабинет, как будто собираешься занять у меня денег. Это даст молодой леди время уйти.
Вскоре после полудня, поклялся он, он видел, как Мэри Пхаган поднималась по ступенькам в кабинет суперинтенданта. Он слышал, как она подошла к кабинету Фрэнка, а затем шаги двух человек, идущих в сторону металлической комнаты. Через несколько минут раздался крик, а затем звук, будто кто-то бежит из металлической комнаты к выходу из здания. В этот момент в здание вошла еще одна молодая женщина, поднялась по лестнице на второй этаж, тут же спустилась и вышла с фабрики. Как она открыла запертую дверь, оставалось только гадать.
Судя по всему, Конли привык к тому, что по субботам после обеда со второго этажа доносился крик или два. Поэтому он быстро уснул. «Не успел я опомниться, как мистер Фрэнк затоптал меня до смерти, а потом я пошел и запер дверь... и тут я услышал, как мистер Фрэнк свистит. Когда я услышал его свист, я пошел и отпер дверь, как он и сказал, и поднялся по лестнице». Мистер Фрэнк стоял наверху, на ступеньках, дрожал всем телом и потирал руки вот так. В руке у него была длинная и широкая веревка. кусок шнура. У него были широко раскрытые глаза, и смотрел он как-то странно. Взгляд у него был странный. Лицо покраснело.
Придя в себя, Фрэнк сказал портье, что[стр. 29] наверху произошла небольшая неприятность. «Я хотел быть с маленькой девочкой, — сказал он, — но она мне отказала, и я ударил ее. Наверное, я ударил слишком сильно, она упала и ударилась головой обо что-то, и я не знаю, насколько сильно она пострадала. Конечно, вы понимаете, что я не такой, как все».
Затем двое мужчин поднялись наверх, в металлическую комнату, где Конли поднял тело мертвой девушки и отнес его к лифту. Он отнес его в подвал и положил на кучу мусора в задней части здания. Затем Фрэнк приказал ему написать две записки, которые в итоге были найдены рядом с трупом. Дворник настаивал на том, что обвиняемый продиктовал ему эти записки и пообещал 200 долларов за помощь в сокрытии преступления. Банковский счет Фрэнка за день до этого грандиозного предложения составлял ровно шестнадцать долларов.
После того как Конли в подробностях описал само убийство, Хью М. Дорси, генеральный солиситор штата Джорджия, заставил его рассказать о том, что он видел по субботам, когда, по его словам, Фрэнк развлекался с легкомысленными дамами из Атланты в своей гостиной на втором этаже. Он особенно запомнил одну девушку, Дейзи Хопкинс, которая часто приходила в игровую комнату на втором этаже. Незадолго до Дня благодарения 1912 года он случайно забрел в кабинет суперинтенданта и увидел Дейзи, «сидящую в кресле в расстегнутой одежде». Он стоял на коленях, а она положила руки ему на плечи. Мистер Фрэнк, я застал их в таком положении». Когда пара вышла из кабинета, в приемной их ждал любопытный портье.
В. Что они сказали, когда увидели вас?
О. Когда мистер Фрэнк вышел из кабинета, он кричал: «Да, правильно, правильно!» — и сказал: «Всё в порядке, так будет проще».
По словам Конли, обвиняемый чувствовал себя как дома и в других частях фабрики. «Я видел его в другой раз, — сказал он. — Там, в упаковочном цеху, с молодой девушкой, лежащей на столе».
В. Как себя чувствовала женщина на столе?
О. Ну, когда я ее увидел, она стояла на краю стола.
Прежде чем покинуть трибуну, свидетель, который, по словам Фрэнка, гордо называл себя «лучшим ниггером из всех, кого я видел»,[стр. 30] раззадорил зрителей подробным рассказом о двух годах, которые он провел в качестве подглядывающего на карандашной фабрике. То, что происходило в эти томные субботние дни, могло бы шокировать даже сатира. «Почему Конли сказал о Фрэнке: «Я видел его в таком состоянии, в каком не видел ни одного другого человека, у которого есть дети».
Но Фрэнк был не единственным, кого Конли застал за тем, как он зарабатывал на жизнь на, должно быть, самой роскошной фабрике в Джорджии — да и во всем мире, если уж на то пошло. Однажды к Фрэнку и его тогдашней возлюбленной присоединились мистер Далтон и еще одна дама. Они велели привратнику «спуститься вниз и проследить, чтобы никто не поднимался, тогда у тебя будет шанс подзаработать». Далтон, которому еще не раз предстояло вернуться на завод, обычно спускался в подвал вместе со своими товарищами по играм. Со своего наблюдательного пункта на втором этаже Конли мог видеть и Лестница, ведущая в кабинет Фрэнка, и люк в подвал. Очевидно, он был очень наблюдателен, потому что до смерти Мэри Фэган никто в Атланте не знал, что на фабрике National производят не только карандаши. За свои услуги он получал от 25 центов до 1 доллара за выход. Хотя позже Далтон показал под присягой, что считал фабрику удобным местом для любовных утех, он отрицал, что когда-либо видел Фрэнка за подобным занятием.
По словам Фрэнка, Мэри Пхаган пришла к нему в кабинет в 12:12 в ту субботу. Другая работница цеха, Монтин Стовер, которая тоже пришла на завод за зарплатой, сказала, что была на заводе с 12:05 до 12:10. Поскольку Конли поклялся, что мисс Стовер вошла в здание после мертвой девушки, значит, Мэри должна была прийти на завод до 12:05. Однако стенографистка Фрэнка закончила записывать его диктовку в 12:02 и ушла домой. Таким образом, было ясно, что единственное время, когда суперинтендант мог быть один, — это с Мэри он был с 12:02 до 12:05. Лемми Куинн, начальник фабрики, видел его в кабинете в 12:20, когда, по словам Куинна, тот не проявлял никаких признаков нервозности.
Согласно расписанию, трамвай на Инглиш-авеню, на котором Мэри совершила свою последнюю поездку, должен был прибыть на угол Брод-стрит и Мариетта-стрит в 12:07. Водитель Матас был уверен, что «мы придерживаемся расписания». Он также считал, что «мы добрались до перекрестка Брод-стрит и Хантер-стрит около 12:10». Это было в[стр. 31] На последнем перекрестке Мэри вышла из трамвая и направилась прямо к фабрике, которая находилась всего в квартале от остановки.
Холлис, кондуктор, был столь же категоричен. “В тот день мы работали по расписанию ”, - свидетельствовал он. “Мы добрались до Броуд и Мариетты за 7 с половиной минут после 12 по расписанию ... дорога от Брод-энд-Мариетта до Брод-энд-Хантер занимает 2 с половиной минуты. С тех пор я засекал время на машине снова и снова ”. Иногда машина запускалась с опережением графика. но “почти никогда”. Он настаивал на том, что «приезжать в город раньше времени — это против правил компании».
Начальник участка поддержал машиниста и кондуктора в том, что касалось расписания. Однако он помнил, что эти люди часто приходили раньше времени. Всего за неделю до суда он отстранил машиниста от работы за то, что тот прибыл на несколько минут раньше положенного времени. Иногда один вагон «подрезал» другой, ехавший впереди, и приходил слишком рано. Однажды он видел, как один вагон подрезал другой, который должен был прибыть на станцию Брод и Мариетта в 12:05.
В качестве контраргумента обвинение вызвало в суд одного из линейных инспекторов. Он никогда не слышал о том, что поезд должен был прибыть в Брод и Мариетту в 12:07 с половиной. Насколько он помнил, по расписанию поезд должен был прибыть на этот переезд в 12:07. Однажды он видел, как Матас подрезал машину, ехавшую впереди него. Машинисты любили приходить раньше положенного времени, «чтобы успеть поужинать». На самом деле водителя Мэри отпустили на обед сразу после того, как он доставил ее в центр города, высадив на углу Брод-стрит и Хантер-стрит.
В тот день в 12:50 Фрэнк объявил нескольким людям на фабрике , что уходит домой на обед. Трое сотрудников видели, как он выходил из здания десять минут спустя, и дюжина свидетелей прошли мимо него, когда он шел домой, куда прибыл в 1:20. Однако Конли сказал, что было 12: 56, когда он увидел Фрэнк стоит наверху лестницы с куском веревки в руке. Он также показал, что две записки были написаны после часа ночи и что Фрэнк все еще был в здании, когда в 1:30 ушел швейцар.
Конли утверждал, что тело Мэри отнесли в подвал на электрическом лифте, который обслуживал здание. Но двое рабочих, которые в тот день трудились на четвертом этаже[стр. 32] , не слышали характерного жужжания, которое всегда сопровождало работу лифта. Что еще важнее, куча мусора, которую сам Конли видел на дне шахты лифта в субботу утром, не была раздавлена опускающейся кабиной.
Портье также утверждал, что Мэри была убита в металлической комнате. Однако на втором этаже и в кабине лифта крови обнаружено не было. Но в подвале полиция Атланты нашла кровь на полу, стенах и внутренней двери, ведущей в переулок за заводом. Кстати, засов на внешней двери был сорван железным ломом.
Адвокаты Фрэнка были убеждены, что Конли, который был пьян в стельку, напал на Мэри и убил ее. По их мнению, зола, обнаруженная на ее одежде, свидетельствовала о том, что Мэри отчаянно боролась за свою жизнь в подвале и что пьяному привратнику потребовалось некоторое время, чтобы ее убить. После ее смерти он внезапно пришел в себя и решил написать записку, в которой обвинил «длинного негра». Поскольку он был коренастым светлокожим негром, такое описание, по его мнению, должно было отвести от него подозрения. его. Последняя его предосторожности были предприняты, чтобы омыть его кровью рубашка в подвале, раковины в четверг после убийство.
Обвинение стремилось не только доказать, что Фрэнк был сексуальным извращенцем, но и показать, что он давно положил глаз на Мэри. У. Э. Тернер, мальчик, работавший посыльным в National, сказал: «Я видел, как Лео Фрэнк разговаривал с Мэри Пхаган на втором этаже примерно в середине марта... В комнате больше никого не было. Она собиралась на работу, когда он ее остановил. Она сказала ему, что ей нужно идти на работу». Он сказал ей, что он управляющий фабрикой и что он хочет с ней поговорить ... она отступила, и он продолжил Он шел к ней, что-то ей говорил. Последнее, что я услышал, было: «Он хотел с ней поговорить». К этому моменту Тернер отошел от окна и больше ничего не видел и не слышал.
Дьюи Хауэлл, девушка, которая когда-то работала в цеху по производству металла вместе с Мэри, была найдена обвинением в «Доме Доброго Пастыря» в Цинциннати. Мисс Хауэлл работала на карандашной фабрике в феврале и марте 1913 года. Она «видела, как мистер Фрэнк положил руку на плечо Мэри. Он стоял[стр. 33] довольно близко к Мэри, когда разговаривал с ней». Он наклонялся к ней и шептал на ухо». Айрин Джексон, еще одна сотрудница National, однажды видела, как он открыл дверь в раздевалку для девочек и уставился внутрь.
После ареста Фрэнка в тюрьму пришли четверо полицейских с Конли и потребовали встречи с обвиняемым. Фрэнк отказался с ними разговаривать, потому что на допросе не присутствовал его адвокат. Дорси с большим удовольствием напомнил, что именно один из частных детективов, нанятых фабрикой по просьбе Фрэнка, предложил отвести Конли в камеру начальника тюрьмы, чтобы выбить из него правду. Позже он расскажет присяжным, что Фрэнк не был таким скромным, когда просил разрешения на навестить Ньюта Ли в камере, когда ночной сторож еще находился под подозрением.
Поскольку время визита Мэри на фабрику имело решающее значение как для обвинения, так и для защиты, каждая сторона пыталась доказать, исходя из состояния пищи в ее желудке, сколько минут прошло с момента ее обеда в 11:30 до смерти. Доктор Х. Ф. Харрис, медицинский эксперт Дорси, был секретарем Санитарного совета Джорджии, а доктор У. Ф. Уэстморленд, дававший показания в пользу защиты, был его бывшим председателем. Харрис подумал, что девочка ела капусту и пшеничный хлеб «примерно три четверти часа, или полчаса, или сорок минут, или около того». вот так, перед самой смертью». По оценкам Уэстморленда, смерть наступила около часа ночи. Оба врача ранее были вовлечены в перепалку, спровоцированную обвинениями в профессиональной халатности, выдвинутыми против Харриса Уэстморлендом. Харриса впоследствии оправдали, а его обвинителя вынудили уйти с поста председателя Совета здравоохранения. Вражда между врачами продолжалась, и они фактически нейтрализовали друг друга.
Когда слово взяла защита, она попыталась развеять ореол сексуальной распущенности, который так старательно создавал генеральный солиситор. Вознаграждение в размере 5000 долларов, предложенное Уильямом Дж. Бернсом любому, кто сможет доказать хоть один аморальный поступок в прошлом Фрэнка, так и осталось невостребованным. Даже полиция Атланты, которую вряд ли можно было назвать беспристрастным наблюдателем, не смогла найти в Бруклине или Итаке никаких улик, указывающих на обвиняемого.[Стр. 34] Его послужной список был настолько безупречным, что шеф Биверс развернулся на 180 градусов и заявил, что полиция никогда не называла его дегенератом. Но если власти Атланты изменили свое мнение, то простые горожане по-прежнему считали Фрэнка антихристом.
Дорси, который позже упомянул в своей заключительной речи судебный процесс над Оскаром Уайльдом по обвинению в содомии, также представил доказательства того, что миссис Фрэнк никогда не навещала своего мужа в тюрьме. Что может быть более явным доказательством того, что он виновен в убийстве той, кого Том Уотсон из «Джефферсонианца» называл «нашей маленькой девочкой — нашей, клянусь Вечным Богом!» Чтобы опровергнуть эти выводы, защита вызывала одного свидетеля за другим, чтобы те подтвердили безупречную репутацию Фрэнка. Но судья Роан постоянно позволял Дорси подрывать доверие к их показаниям. Перекрёстный допрос Мэри Пирк, сотрудницы National, был показательным.
Вопрос: Вы ни разу не слышали ни об одном аморальном поступке за пять лет?
О. Да, сэр, это правда.
Вопрос: Вы никогда не знали, что он совершил аморальный поступок за эти пять лет. Это правда?
О. Да, сэр.
Вопрос: Вы за все это время ни разу не слышали, чтобы кто-то это обсуждал?
О. Нет, сэр.
В. Вы никогда не слышали, чтобы он заходил в раздевалку к девушкам?
О. Нет, сэр.
В. Вы никогда не слышали, чтобы он шлепал их на ходу?
О. Нет, сэр.
Судебный процесс должен был продлиться месяц. По мере того как он затягивался, недовольство общественности по отношению к Фрэнку росло как на дрожжах. На последней неделе судебного процесса генерального прокурора в конце каждого дня выносили из здания суда на плечах толпы, скандировавшей: «Ура, Дорси!» 23 августа, когда один из свидетелей, дававших характеристику Фрэнку, давал показания, зрители начали смеяться, и судье Роану пришлось призвать их к порядку. Час спустя публика в задних рядах начала аплодировать язвительным репликам Дорси. и различные адвокаты защиты. И снова судья Роан вмешался в ход судебного разбирательства и восстановил некое подобие порядка. Но, судя по всему, его ресурсы были на исходе, потому что он тут же вызвал[Стр. 35] полиция и Пятый полк Джорджии удерживают беспокойную толпу в узде.
25 августа 1913 года, в последний день судебного процесса, здание суда было окружено тысячами людей, которые выкрикивали в окна зала суда на Прайор-авеню такие приятные вещи, как «Повесьте еврея, или мы вас повесим!». Как писала газета Atlanta Constitution, «настоящие соты из людей заполонили весь район... Мужчины и женщины цеплялись за стены зданий и стояли в дверных проёмах». У окон толпились женщины, девушки и дети. Казалось, что на улице собралась толпа, чтобы посмотреть на знаменательное шествие.
Ситуация накалилась настолько, что Роан распорядился очистить зал суда, когда присяжные объявили, что вынесли вердикт. Аплодисменты снаружи достигли такого накала, что почти невозможно было расслышать, как старшина присяжных сообщает судье, что он и его коллеги признали Лео Фрэнка виновным в убийстве первой степени. Когда судебный пристав высунулся из окна и прокричал слово «виновен», репортер отметил, что «всеобщий крик... взмыл в небо. Начался настоящий бедлам». Шляпы взлетели в воздух. Женщины плакали и кричали по очереди... Мало кто доживет до следующей такой демонстрации.
Судья Роан, который ранее заявил, что «даже если бы сам Христос и его ангелы спустились сюда и доказали присяжным, что Фрэнк невиновен, они все равно признали бы его виновным», отклонил ходатайство его адвокатов о повторном рассмотрении дела, несмотря на то, что публично признал, что «сегодня утром не знал, невиновен Лео Фрэнк или виновен». На следующий день Фрэнка приговорили к повешению во дворе «общей тюрьмы округа Фултон». Прежде чем Роан приступил к утомительным формальностям, которые были первым шагом на пути к лишению человека жизни, он предоставил слово стройному темноволосому подсудимому. возможность сделать последнее заявление. Фрэнк голосом, который почти заглушал шум за пределами зала суда, поклялся, что «невиновен в смерти маленькой Мэри Пхаган и не знаю, как это произошло...»
17 февраля 1914 года Верховный суд Джорджии утвердил смертный приговор. Десять месяцев спустя Верховный суд США отказался вмешиваться, хотя судья Холмс был вынужден заявить, что «я очень сильно сомневаюсь в том, что в отношении истца была соблюдена надлежащая правовая процедура... из-за того, что судебный процесс проходил в[стр. 36] присутствии враждебно настроенной и, по всей видимости, опасной толпы». Казалось, что Лео Франк не доживет до своего тридцать первого дня рождения.
Но 30 июня 1915 года губернатор Джон Х. Слейтон, проявив редкое мужество, пожертвовал своей политической карьерой и заменил смертную казнь для Фрэнка пожизненным заключением. К сожалению, его благородный поступок Это была пустая угроза, потому что несколько месяцев спустя толпа ворвалась в тюремную больницу, где Фрэнк восстанавливался после нападения сокамерника, который в приступе праведного гнева перерезал ему горло. Фрэнка доставили обратно в Атланту и повесили на дереве, которое росло перед домом Мэри Пхаган. После вынесения вердикта присяжных обвиняемый спросил репортера: «Неужели закон и наша система судопроизводства настолько неумолимы, что правда и невиновность никогда не будут услышаны после того, как решение принято? Неужели дверь навсегда закрыта и путь прегражден?» Его раскачивающееся тело это был ответ.
[Стр. 37]
3

В Единении Есть Смерть
Штат Калифорния
против
Томас Дж . Муни
Суббота, 22 июля 1916 года, стала днем, который Сан-Франциско запомнит надолго. Его Торговая палата, предвидя раннее вступление Америки в Первую мировую войну, организовала подготовку к ней. В субботу, 22 июля 1916 года, Сан-Франциско запомнит надолго. Торговая палата, предвидя раннее вступление Америки в Первую мировую войну, организовала Дневной парад, начало которого было запланировано на 13:30. двухмильная шеренга шествия протянулась от Паромной переправы до Рынка. Улица к Гражданскому центру, и каждая организация в районе залива которая могла собрать колонну из четырех человек, должна была быть представлена. Торговая площадка Незадолго до начала парада улица была перекрыта для движения транспорта. По обеим сторонам маршрута выстроилась огромная толпа. В полдень на Эмбаркадеро собрались различные подразделения и под звуки музыки, которую Сан-Франциско никогда раньше не слышал, двинулись на запад. В 14:06, когда ветераны испано-американской войны вышли на Стюарт-стрит, чтобы присоединиться к параду, раздался мощный взрыв. Когда дым рассеялся, полиция обнаружила на улице восемь изуродованных тел.
Вскоре стало ясно, что бомба взорвалась на западном тротуаре Стюарт-стрит, примерно в пяти метрах от Маркет-стрит. Капитан полиции Сан-Франциско Дункан Мэтисон, дежуривший неподалеку, приказал лейтенанту Стивену Баннеру присмотреть за ранеными, а сам продолжил вести парад. Как только погибших и раненых увезли, Баннер приказал промыть тротуары из пожарных шлангов. Позже он заявил, что[стр. 38] он «был уверен, что все улики были собраны детективами и окружающими до того, как я приказал вымыть тротуары».
Примерно через полтора часа на место происшествия прибыл окружной прокурор Чарльз М. Фикерт в сопровождении банкира из Сан-Франциско по имени Фредерик Х. Колберн. Колберн обнаружил на тротуаре несколько «никелевых сплющенных пуль и рваный кусок трубы, а также один или два патрона 32-го калибра с кольцевым воспламенением». Этот чрезвычайно любопытный человек попросил кувалду и «выдолбил в тротуаре вокруг маленькой дырки, где был разбит бетон, полосу шириной в три-четыре дюйма». В дыре нашли еще несколько патронов и несколько острых кусков железа. Затем Колберн Он вытащил несколько выпавших кирпичей из соседней стены и обнаружил за ними еще несколько кусков металла.
Расчистив Маркет-стрит для 42-й дивизии, которая прибыла из Окленда, чтобы присоединиться к параду, капитан Мэтисон вернулся на Стюарт-стрит и обнаружил, что Баннер вымыл тротуар дочиста. Полицейский осмотрел место взрыва и нашел окровавленную железную полосу, узкий кусок металла с несколькими гвоздями, пятнадцать разорванных гильз 32-го калибра, три пули .22-го калибра и несколько волокон, которые, по его мнению, были похожи на «искусственную кожу». Затем он вернулся на Маркет-стрит, где «оставался до тех пор, пока не разошелся весь парад» 4:30, а затем вернулся на место взрыва».
Пока его не было, прибыли Фикерт и Колберн, и последний расширил пролом в тротуаре. Мэтисон был крайне недоволен тем, что никто не охранял место взрыва, и приказал перекрыть Стюарт-стрит. Он также выставил полицейский пост, чтобы не дать охотникам за сувенирами убрать улики, которые еще не растащили. Детективы, которые охватили территорию спустя несколько минут после взрыва, не измерили размер дыры в тротуаре и не зафиксировали положение тел жертв.
В тот вечер Мартин Суонсон, бывший агент Пинкертона, работавший в Бюро по охране коммунальных служб, зашел в кабинет Фикерта и как ни в чем не бывало заявил, что знает, кто виновен в трагедии. Он назвал двух профсоюзных лидеров с побережья — Уоррена К. Биллингса и Томаса Дж. Муни — теми, кто подложил бомбу. Им помогали, он[стр. 39] По словам Израэля Вайнберга, таксиста, Эдварда Д. Нолана, избранного президента Ложи 68 «Машинисты», и жены Муни, Рены. Свенсон, очевидно, был весьма убедителен, потому что Фикерт сразу же взял его на работу и через четыре дня подобрал Биллингса, Вайнберга и Нолана. Муни были в отпуске в Монтесано, штат Вашингтон, когда узнали, что их разыскивают как подозреваемых по делу о взрыве. После того как Муни телеграфировал начальнику полиции Уайту, что «эта попытка обвинить меня в причастности к взрыву бомбы — одна из самых подлых в истории», После того как пара совершила «самую безумную из всех попыток», они сели на первый же поезд до Сан-Франциско. Они были арестованы 27 июля полицейскими, которые поднялись в их вагон в Гернивилле.
Это был не первый случай, когда Суонсон впустую использовал имя Муни. Тремя годами ранее, когда линейные монтеры компании Pacific Gas & Electric в соседнем округе Контра-Коста объявили забастовку, детектива наняли, чтобы выяснить, кто взрывает имущество компании. Он обвинил Муни, возглавлявшего забастовку, в хранении взрывчатых веществ. Профсоюзного организатора трижды судили, прежде чем он был оправдан. Суонсон добился большего успеха с Биллингсом, который был приговорен к двум годам заключения в тюрьме Фолсом за хранение динамита.
10 июня 1916 года Муни, представитель Объединенной Ассоциации работников уличных и электрических железных дорог Америки, созвал организационное собрание кармен Объединенной железной дороги, обслуживающей троллейбусные линии Сан- Франциско, в Вудсманс-Холле. Рано утром следующего дня три опорные вышки компании недалеко от Сан-Бруно были слегка повреждены в результате взрыва динамита. По словам Вайнберга и Биллингса, Свонсон сделал все возможное, чтобы свалить вину за эту бомбу на Муни. 17 июля он остановил такси Вайнберга и предложил таксисту 5000 долларов за то, чтобы тот поклялся, что был за рулем. Муни отправился в Сан-Бруно после встречи в Вудсменс-Холле. Когда через два дня он повторил свое предложение, Вайнберг ответил, что у него нет никакой информации, которую он мог бы продать.
18 июля Суонсон встретился с Биллингсом в офисе компании Pacific Gas & Electric, куда тот пришел оплатить счет. Детектив пообещал ему работу машиниста в коммунальной службе, а также пять тысяч долларов, если тот поможет связать Муни со взрывом в Сан-Бруно. Биллингс был так же несговорчив, как [стр. 40] Вайнберг, и Суонсон вскоре махнул на него рукой. Позже он признался, что говорил с обоими о причастности Муни к взрыву вышек сотовой связи, но отрицал, что предлагал деньги кому-либо из них.
После ареста Биллингса, Вайнберга, Нолана и Муни их держали под стражей до заседания большого жюри, которое состоялось вечером 1 августа. Тем временем в Сан-Франциско проходили массовые митинги, на которых один оратор за другим призывали изгнать из города всех радикалов, анархистов и либералов. Комитет по охране правопорядка при Торговой палате собрал более 400 000 долларов с заявленной целью избавить город от «анархических» элементов. Все газеты пустились во все тяжкие, открыто вдохновляясь заявлениями окружного прокурора офис, в котором не пытались отделить факты от вымысла. Что касается Examiner, the Call, Chronicle и Bulletin были обеспокоены тем, что у Фикерта было открытое и закрытое дело против всех подозреваемых, и не имело большого значения, что они печатали под заголовки их баннеров.
Первым свидетелем, представшим перед большим жюри, был Генри Низ, городской маршал Южного Сан-Франциско. Он заявил, что 10 июня нашел на шоссе, ведущем в Сан-Бруно, чемодан с сорока килограммами динамита. Судя по всему, Фикерт не гнушался всякими пикантными подробностями, чтобы разжалобить присяжных. За Нисом следовал доктор Дэвид Э. Стаффорд, врач, который проводил вскрытие тела Хетты Кнапп и еще семи человек, погибших при взрыве 22 июля. Доктор Стаффорд заявил, что извлек небольшие фрагменты пуль 22-го и 32-го калибров и частицы из их тел торчали железные трубы. После того как Уилл Джордж М. Хон, бригадир Cadillac Garage, дал показания о том, что, когда в июне Биллингс уволился с должности механика, у него был коричневый чемодан, капитан Мэтисон и лейтенант Баннер описали сцену на перекрестке улиц Стюарт и Маркет после взрыва.
Эрл Р. Мур, полицейский, был первым свидетелем, который видел кого-то из обвиняемых на Маркет-стрит перед взрывом. Ему было приказано освободить дорогу для парада от всех транспортных средств. Вскоре после 13:00 он заметил старый «Форд» с разбитым клаксоном и порванной задней обивкой, припаркованный перед двухэтажным зданием № 721 на Маркет-стрит, прямо через дорогу от офисов[стр. 41] Комитет по организации парада в честь Дня готовности. Когда он стоял рядом с автомобилем, ожидая его владельца, он заметил в нескольких метрах от себя человека, слонявшегося без дела по тротуару. Когда Мур спросил его, не знает ли он, кому принадлежит машина, тот ответил: «О, он будет здесь с минуты на минуту». Полицейский «пошел дальше в сторону 4-й улицы, а минут через десять вернулся, но машины уже не было». Четыре дня спустя он опознал Биллингс — тот самый человек, который разговаривал с ним в тот день.
Герберт К. Уэйд, директор гавайской школы, был не в настроении смотреть парад в честь Дня готовности. Его мучила сильная зубная боль, и он направлялся к стоматологу на Маркет-стрит, 721. Когда он подходил ко входу в здание, мимо него прошел Биллингс «и поднялся по ступенькам в стоматологический кабинет». С ним был чемодан или что-то в этом роде». Через несколько минут свидетель увидел мужчину и женщину, но не смог сказать, что это были мистер и миссис Муни. «Было около часа дня, когда я их увидел Биллингс, — сказал он присяжным, — без десяти час или без десяти минут час.
Секретарь дантиста Эстель Дж. Смит ждала начала парада, когда в кабинет вошел Биллингс. В руке у него был чемодан. Он сказал ей, что он оператор San Francisco ChronicleКогда он попросил разрешения сфотографировать парад с крыши, она ответила, что ему придется подождать, пока дантист вернется с обеда. Поскольку она решила, что он «устал от жары», она разрешила ему сразу подняться на крышу. Она попросила своего друга Луиса Ромингера «проводить этого человека на крышу», а сама вернулась к окну, чтобы посмотреть на только что начавшийся парад. Когда мэр Рольф проходил мимо по улице внизу, она помахала ему полотенцем и крикнула: «Привет, мэр Рольф!» Согласно фотографиям, сделанным Международной кинокомпанией, Мэр проехал мимо дома 721 на Маркет-стрит в 13:50.
«Примерно в половине второго» высокий «очень отталкивающий на вид мужчина с длинными усами», похожий на «русского еврея», ворвался в стоматологический кабинет и попытался оттолкнуть мисс Смит, стоявшую на лестнице. Когда она пригрозила вызвать полицию, на лестницу выбежала женщина и убедила мужчину уйти. Через пять минут «очень взволнованная»[стр. 42] Биллингс спустилась с крыши и, поблагодарив администратора за любезность, поспешно удалилась. Она была уверена, что это была Рена Муни.
Элис Кидвелл, мать мисс Смит, сидела у окна в приемной дантиста, когда увидела, что Муни разговаривают с двумя мужчинами на тротуаре перед зданием. Миссис Муни на мгновение отошла от группы, а когда вернулась, «я увидела, как она машет рукой, подзывая кого-то на крыше». Через несколько минут молодой человек, который фотографировал на крыше, вышел из здания. Миссис Кидвелл вспомнила, как сказала: «Боже правый, он не мог взять с собой много вещей, потому что пробыл там совсем недолго». В последний раз я видел Муни, когда они шли на запад по Маркет-стрит.
Бродяга-официант по имени Джон Макдональд был единственным свидетелем, давшим показания перед большим жюри, который утверждал, что видел и Муни, и Биллингса на пересечении улиц Стюарт и Маркет. Он стоял на восточной стороне улицы Стюарт, примерно в пятнадцати футах к югу от Маркет, когда заметил «молодого парня, спускавшегося вниз с тростью в руке». Поскольку мужчина выглядел очень взволнованным, Макдональд не спускал с него глаз, пока тот шел по улице Стюарт. Не дойдя до угла, он «переложил чемодан в левую руку и поставил его у стены». Затем молодой человек Он подошел к салуну на углу улиц Стюарт и Маркет, где к нему присоединился еще один мужчина, который был внутри. Он опознал юношу, который нес чемодан, как Биллингса, а мужчину, вышедшего из бара, — как Муни.
Макдональд несколько минут наблюдал за тем, как двое мужчин разговаривают. Затем он увидел, как Муни достал карманные часы и сверился с ними, посмотрев на часы на башне Ферри-билдинг. Через несколько секунд Биллингс «прошел сквозь толпу и направился на другую сторону Маркет-стрит, как будто возвращался в Ферри-билдинг». Подождав несколько минут, Муни тоже перешел через Маркет-стрит, «как будто собирался на Драм-стрит», в квартале к западу от Эмбаркадеро. К этому времени свидетель потерял интерес к обоим мужчинам и решил пойти дальше по Маркет-стрит. Он Он дошел до кафе «Аламеда», которое находилось примерно в 45 метрах от того места, где он стоял, когда раздался взрыв.
Миссис Муни, известная в профессиональных кругах как Рена Херман, преподавала музыку в студии на пятом этаже в районе Эйлерс[стр. 43] Почти восемь лет она жила в доме 975 по Маркет-стрит. В день парада она вместе с мужем и двумя родственниками наблюдала за зрелищем с крыши своего дома. Когда они поднялись на крышу, «парад еще не начался. Все кричали, что он вот-вот начнется. Мы поспешили туда. Мы не спускались с крыши, пока парад не закончился». Ни она, ни 22 июля Том был в доме 721 по Маркет-стрит. На самом деле они не покидали здание «Эйлерс» до пяти часов вечера.
Хотя Муни, Биллингс и Нолан отказались давать показания, потому что им не разрешили связаться со своими адвокатами, Вайнберг заявил: «Я готов ответить на любой вопрос, который вы захотите мне задать». Он отрицал, что его такси было припарковано перед домом 721 по Маркет-стрит во второй половине дня, когда произошел взрыв, и что он находился в районе пересечения улиц Стюарт и Маркет около двух часов дня. Хотя он клялся, что его маршрутка в идеальном состоянии, он признал, что «машина сзади порвалась, нить оборвалась». 22 декабря в час дня он вез пассажира в Филлмор и Саттер. Затем он отправился в офис газовой компании и оплатил счет, который был просрочен на два месяца. Из-за того, что парад мешал движению транспорта, он решил закончить на сегодня и пойти домой. «Я зашел в мясную лавку, — сказал он, — купил немного мяса и вернулся домой около трех или чуть позже». Он пробыл дома до «пяти или чуть позже».
Когда Муни арестовали в поезде, следовавшем в Сан-Франциско, полиция, проводившая обыск, нашла у него в кармане ключ от подвальной квартиры Нолана на Анжелика-стрит, 82. Офицер Питер Дж. Хьюз, входивший в состав группы, которая обыскивала квартиру, показал под присягой, что нашел там алебастр, коробку с селитрой и еще один пакет с веществом, «похожим на черный порох». Также были обнаружены мотоцикл, принадлежащий Муни, двадцать фунтов английской соли, пакет муки и небольшое количество порошка для фонариков. По словам Хьюза, «Прежде чем спуститься в подвал, мы несколько раз спросили его [Нолана], есть ли там что-нибудь. Он ответил: «Нет».»
2 августа Большое жюри вернуло обвинительное заключение, в котором всем пятерым подозреваемым были предъявлены обвинения в убийстве восьми человек, погибших при взрыве. Фикерт, первым делом после избрания окружным прокурором в 1909 году добившийся увольнения[стр. 44] После того как были выдвинуты обвинения в коррупции против должностных лиц United Railroads, он с нескрываемым удовольствием предвкушал судебный процесс над Муни. Однако он решил, что целесообразнее сначала судить второго обвиняемого, Биллингса. Суд над ним начался 11 сентября 1916 года в Верховном суде Сан- Франциско под председательством судьи Фрэнка Х. Данна.
Обвинение вызвало большинство свидетелей, дававших показания перед большим жюри. Макдональд повторил свою историю о том, что видел Биллингса на углу улиц Стюарт и Маркет незадолго до взрыва. «Насколько я помню, было без восьми или десяти минут два, когда я его увидел». Описав встречу Биллингса и Муни перед салуном, свидетель сказал, что «спустился в ресторан на Эмбаркадеро, номер 34, и взял стакан пахты». Это произошло там, а не перед салуном, как он утверждал Большому жюри. В кафе «Аламеда» произошел взрыв. Кроме того, он сказал, что потерял обоих мужчин из виду в толпе после их встречи на перекрестке Маркет-стрит и Стюарт-стрит.
Фикерт нашел нового свидетеля, который подтвердил слова Макдональда. Джон М. Кроули был автомехаником и работал на углу улиц Стюарт и Мишн. Он был уверен, что видел Биллингса в 1:55, «примерно в метре от того места, где я стоял». Он снова увидел его на том же месте сразу после взрыва и вспомнил, что обвиняемый отказался снять шляпу, когда оркестр играл «The Colors». Но он был уверен, что в руках у Биллингса ничего не было.
Эстель Смит и Герберт Уэйд поклялись, что видели Биллингса на Маркет-стрит, 721, примерно в час дня 22 июля. Питер Видович, эксцентричный пациент, решивший не ждать опаздывающего дантиста, как раз спускался по лестнице на улицу, когда увидел, как Биллингс с трудом поднимается по узкой лестнице с чемоданом в руках. «Я попятился и встал за перила на верхней площадке лестницы, чтобы дать ему возможность подняться». Чемодан, по его воспоминаниям, был «какого-то бледного цвета, скорее, более темного, чем обычный чемодан... бледного шоколадного цвета или винного цвета. Это был какой-то забавный чемодан, он был немного не таким, как все.
Мелли Идо и ее дочь Сэди приехали из Окленда[стр. 45] чтобы посмотреть на парад. Хотя ни одну из них не вызывали в суд присяжных, обе поклялись, что видели Биллингса на крыше дома 721 по Маркет-стрит. Незадолго до часа дня они стояли перед зданием Камм, которое находилось по соседству с домом 721. Сэди Эдо показала, что «когда я впервые увидела Биллингса, он стоял на крыше дома 721 по Маркет-стрит и перегибался через край. В руке у него был чемодан». Ее мать сказала, что заметила его «на крыше... с чемоданом, и он разговаривал с кем-то на улице внизу».
По словам четырех сотрудников Uhl Brothers, на крыше дома 721 по Маркет-стрит в День парада находился оператор с чемоданом. Альфонс Де Качча видел молодого человека с «кодаком, с рукояткой для кодака — черной рукояткой длиной около двух футов и шириной в фут», который сидел в углу. По его словам, этот человек был там, когда ДеКачча ушел «примерно в 16:15». Трейси Ф. Барретт видела «мужчину, сидящего в западном углу [с] камерой, очень похожей на камеру газетного репортера», а Уильям Б. Крамп был уверен, что этот человек все еще был там «примерно в десять минут третьего», когда Свидетель покинул крышу. Генри Пинкус увидел человека, «сидящего на брандмауэре», когда поднялся на крышу как раз в тот момент, когда Крамп уходил.
В день взрыва Биллингс вышел из дома в 13:30. По пути на Маркет-стрит и Керни-стрит он заметил «большой серый, как линкор, автомобиль “Хадсон”» на Юнион-сквер-авеню. Он доехал до пересечения Маркет-стрит и Шестой авеню, где «купил дополнительный билет на поезд с учетом взрыва». Затем он помог своему другу, который управлял маршруткой между Ферри-стрит и центром города. В течение дня он ни разу не был «в Стюарте и на Маркете или на Маркет-стрит, 721. Я не видел ни миссис Кидвелл, ни Эстель Смит, ни Ромингера, и у меня не было с собой чемодана».
23 сентября молодого машиниста признали виновным в убийстве первой степени, но присяжные приговорили его к пожизненному заключению. Теперь, когда Биллингс возвращался в Фолсом, Фикерт мог сосредоточиться на человеке, которого он когда-то назвал «анархистом прямого действия». 3 января 1917 года начался суд над Муни под председательством судьи Франклина А. Гриффина и в присутствии двенадцати жителей района залива. Фикерт, который поручил одному из своих помощников вести дело Биллингса, устал от второстепенных ролей и появился на суде вместе с Эдвардом А. Кунья и Джеймсом М. Бреннаном, двумя[стр. 46] Сторонников Муни в его офисе было немного. Муни защищали У. Бурк, Кокран, Максвелл МакНатт и Джон Лоулор. На то, чтобы выбрать присяжных из 177 выборщиков, которых вызвали и привели к присяге, ушло две недели. И только 18 января Эд Кунья смог начать кампанию штата, чтобы убедить старшину Уильяма В. МакНевин и одиннадцать его коллег из округа Сан-Франциско заявили, что взрыв был первым шагом в кампании по свержению правительства штата Калифорния, вдохновленной «Уоббли».
После того как шесть врачей дали показания о ранах и причинах смерти, Фикерт вызвал целую группу свидетелей, которые описали патроны, куски металла, шарикоподшипники и кусочки искусственной кожи, разбросанные по всей территории после взрыва. Затем Фредерик Х. Колберн, капитан Мэтисон и лейтенант Баннер рассказали о том, что они видели и делали после взрыва. После этого Фикерт приступил к допросу. Фикерт наконец добрался до своего главного свидетеля, разговорчивого Джона Макдональда, который уже давал показания Большому жюри и Биллингсам. панель, на которой он видел Муни и Биллингса на углу Маркет-стрит и Стюарт-стрит, прямо перед тем, как взорвалась бомба.
Макдональд был найден бродящим по Залу правосудия через два дня после взрыва, утверждая, что он видел людей, которые подбросили смертоносный чемодан. До его внезапного известный человек, он был официантом в нескольких дешевых ресторанах Сан-Франциско. Рестораны Франциско. Всего за неделю до парада его выписали из больницы, где он провел несколько месяцев восстанавливался после серьезной операции на желудке. Врачи сказали ему, что какое-то время он не сможет работать. Он почти растратил свои скудные сбережения, когда... вошел в кабинет Фикерта со своей историей. К 24 июля было объявлено о вознаграждении в размере более 14 000 долларов. Хроника «за поимку и осуждение преступников, совершивших взрыв бомбы в субботу».
Свидетель прибыл на угол улиц Стюарт и Маркет «около 13:40». Он пошел на Стюарт-стрит, «потому что думал, что там не будет такой толпы». Понаблюдав за парадом несколько минут, он «прошел еще десять или пятнадцать футов по Стюарт-стрит». Когда он впервые увидел Биллингса, машинист шел по Стюарт-стрит со стороны Мишн-стрит. В руке у него был чемодан.
[Стр. 47]
Вопрос: Не могли бы вы подробнее описать присяжным его действия, когда вы увидели, как он идет по Стюарт-стрит с чемоданом?
О. Ну, он нёс чемодан, и его голова вертелась во все стороны, и вид у него был взволнованный, как будто он о чём-то беспокоился. Вот что в первую очередь привлекло моё внимание.
В. Тогда вы обратили внимание на двери подвала, железные двери?
О.: Да.
Вопрос. Он поставил чемодан на пол до того, как подошел к железной двери, или после?
О. Нет, до того, как он добрался до железных дверей.
В. Он поставил его у стены?
А. Опустите его вдоль стены.
Затем он увидел, как Биллингс направляется к салуну на углу улиц Стюарт и Маркет, и как раз в тот момент, когда он толкнул дверь, «буквально через секунду из салуна вышел тот мужчина, Муни». Пока они разговаривали, Муни то и дело сверялся с часами на здании Ферри-билдинг на площади Эмбаркадеро. Когда короткий разговор закончился, Биллингс «скрылся в толпе, и я потерял его из виду. Мое внимание привлек другой мужчина».
Вопрос. Томас Дж. Муни?
О.: Да.
В. Что он сделал?
А. Он снова достал часы и посмотрел на часы на здании паромной переправы. Затем он положил часы обратно в карман, расправил плечи, поднес руку к лицу, как будто что-то изучал, и посмотрел вдоль здания.
В. Что он сделал?
О. Он развернулся, прошел сквозь толпу, и я потерял его из виду.
Макдональд описал чемодан как «что-то вроде джерси, коричневатого цвета», длиной 19 дюймов, шириной 14 дюймов и толщиной 7 дюймов. Он был «уверен, как в том, что сижу в этом кресле», что Биллингс и Муни — это те самые люди, за которыми он наблюдал в тот июльский день. Что касается времени, он считал, что[стр. 48] Он видел, как Биллингс шел по Стюарт-стрит «примерно через пять минут» после того, как сам он вышел на угол в 13:40.
Кокран, просматривавший стенограмму показаний Макдональда на суде по делу Биллингса, с нетерпением ждал, когда Кунья закончит допрос свидетеля. Он не стал терять времени и сразу перешел к сути.
Вопрос. Разве на суде по делу Биллингса вы не говорили, что, когда вы увидели, как Биллингс кладет туда чемодан, было около двух часов дня?
О. Да, но мистер Кокран...
Вопрос. Объясните свой ответ. Насколько я понял, на последнем судебном заседании вы сказали, что ... было два часа, и теперь вы хотите что-то добавить к своим показаниям. Я прав?
О. Я знаю, что именно так я и давал показания в суде.
В. Вы не могли бы ответить на этот вопрос? Вы сказали на последнем заседании, что было два часа, когда вы увидели, как Биллингс поставил чемодан возле этих люков?
О. Да, но я также сказал в суде под председательством судьи Данна, что было без восьми или десяти минут два, когда пришел Биллингс с чемоданом.
В. Вы повторяетесь: сейчас было без восьми минут два, а когда он положил часы, было не два часа?
О. Нет, сэр, я не утверждаю, что он положил его в два часа.
В. Ты ведь тогда это сказал, да?
О.: Да.
После того как Кокран заявил, что Макдональду, стоявшему более чем в тридцати метрах от Биллингса, было бы трудно разглядеть его в толпе, адвокат защиты вернулся к важнейшему вопросу о времени.
Вопрос: разве парад не был устроен в вашу честь с Биллингсом?
О. Они стояли на расстоянии 15 метров или больше на Стюарт-стрит.
Вопрос. Они в это время были в пути?
О. Нет, сэр.
В. Вы хотите сказать, что они не двигались в течение двух часов?
О. Меня не было там в два часа.
В. Где вы были в два часа дня?
А. Вниз по направлению к кафе Alameda на Маркет-стрит или рядом с ним.
В. Значит, вас не было там, когда вы смотрели на него, примерно в два часа дня?
[Стр. 49]
О. Я имею в виду, что, насколько я могу судить, сейчас около двух часов.
В. Вы не хотите уточнять сейчас?
О. Я его не меняю.
В своих показаниях перед большим жюри присяжных Макдональд сказал, что, потеряв из виду Муни, он «направился вниз по Маркет-стрит и дошел до кафе Alameda, когда раздался взрыв». Он почти дословно повторил эти слова на суде по делу Биллингса. Кокран решил задать ему этот вопрос еще раз.
Вопрос: Как далеко вы успели уехать, когда произошел взрыв?
О. Ну, я стоял перед кафе «Аламеда» и смотрел на парад. Парад уже закончился, а я все еще стоял там и смотрел, как люди идут в сторону улиц Стюарт и Маркет, и мне показалось, что это подразделения, выходящие с улицы Стюарт. Я стоял перед кафе «Аламеда», когда раздался взрыв. Когда я услышал взрыв, я подумал, что это сигнал для подразделений, выходящих с улицы Стюарт.
Если верить Макдональду (а очевидно, что Кокран не был готов принять эту версию), после того как он увидел сцену с Муни и Биллингсом, он прошел около 45 метров по Маркет-стрит, прежде чем услышал взрыв. Поскольку он показал, что впервые увидел Биллингса «без восьми или десяти минут два», примерно в «25–50 футах» от угла, что машинист поставил чемодан у стены здания «около двух часов» и что сам он пошел по Маркет-стрит в сторону кафе до двух часов, то на дорогу у него ушло больше шести минут. Чтобы пройти полквартала, мне потребовалось несколько минут. Но у свидетеля был ответ на это: «...когда я шел по Маркет-стрит, я не торопился и шел медленно. Я шел не быстрее улитки. Мне потребовалось некоторое время, чтобы дойти до кофейни». Неужели мистер Кокран не понимал, что он еще очень слаб?
За Макдональдом в суде последовал Фрэнк К. Оксман, торговец скотом из Дурки, штат Орегон, который заменил сифилитика, избивавшего жену Кроули в качестве подтверждающего свидетеля. Похоже, что он тоже был на углу Маркет-стрит и Стюарт-стрит непосредственно перед взрывом. Он приехал в город из Портленда[Стр. 50] «между 12 и 1 часом» и заселился в отель «Терминал» который находился прямо через Маркет-стрит от кафе «Аламеда». Затем «я зашел в два или три ресторана, но там было многолюдно, и я не мог найти свободное место. Тогда я купил фруктов, вышел на угол улицы и собирался пересечь ее, когда подъехал автомобиль».
В. Откуда он взялся?
О. Я позвоню ему на Маркет-стрит. Он ехал в сторону Ферри-билдинг.
Вопрос: что привлекло ваше внимание в этой машине?
О. Этот обвиняемый сидел на переднем сиденье и держал в руках чемодан, поставив его на подножку.
Вопрос. Обвиняемый, Томас Дж. Муни?
О.: Да.
Он описал машину как «старый Форд» и опознал в водителе Вайнберга. На заднем сиденье он видел миссис Муни и Биллингса, которого описал как «маленького рыжеволосого мальчика». Когда Вайнберг остановил машину возле салуна на углу Маркет-стрит и Стюарт-стрит, «маленький рыжеволосый мальчик очень взволнованно и быстро выскочил с заднего сиденья и взял чемодан у другого джентльмена, который держал его перед машиной». Другой мужчина, сидевший на заднем сиденье «Форда», мужчина «с короткими усами и выглядел как рабочий», вышел из машины и забрал у Биллингса чемодан. Затем двое мужчин быстро прошли по Стюарт-стрит, свернули за металлическую лестницу, ведущую в подвал, где Биллингс «взял чемодан у другого мужчины и ... поставил его у каких-то дверей».
Пока все это происходило, Муни вышел из машины и встал на обочине, «совсем рядом с тем местом, где я стоял», наблюдая за тем, как Биллингс и его усатый спутник идут по Стюарт-стрит.
В. Что же произошло потом?
А. Потом они вернулись туда, где стоял мистер Муни, возле столба, и, кажется, кого-то искали. Не знаю, может, они вошли в здание, но я не уверен, что все. Они сразу вышли.
Оксман стоял достаточно близко, чтобы услышать, как Муни говорит Биллингсу: «Отдай это[стр. 51] ему и отпусти его; нам нужно убираться отсюда; быки нас догонят». Затем Биллингс передал что-то «другому джентльмену, который нёс чемодан».
Вопрос: Что произошло?
О. Он перешел через дорогу ... к другому джентльмену, я не знаю, кто это был.
После очередного короткого разговора между Муни и Биллингсом машинист «первым направился к машине, а мистер Муни посмотрел на свои часы, потом на часы на башне и тоже пошел к машине. Он оглянулся на чемодан, когда мистер Биллингс отошел от него, а потом тоже направился к машине». Когда он в последний раз видел «Форд», тот «свернул на Стюарт-стрит и поехал по ней».
Оксман был уверен, что все это произошло по меньшей мере за двадцать минут до взрыва, потому что он вернулся в отель, чтобы дождаться телефонного звонка.
Вопрос. Когда вы приехали в отель, обратили ли вы внимание на время?
О.: Да.
Вопрос: В какое время суток вы туда приехали?
О. Было без пятнадцати два.
В. Примерно без пятнадцати два?
О. Да, потому что я звонил в два часа ночи.
Когда Кокран вступил в должность, он захотел узнать, почему Оксман так заинтересовался тремя мужчинами и чемоданом, когда прямо у него под носом разворачивалось грандиозное представление. У свидетеля был готов ответ на этот косвенный намек на то, что он не заслуживает доверия. «Я подумал, что эти люди — воры, — сказал он. — Я не раз на них поглядывал». Я думал, что они украли этот чемодан и прячут его, поэтому внимательно за ними наблюдал. Кроме того, несмотря на то, что скотовод весил двести фунтов, Биллингс вытолкнул меня из посторонись, чтобы он мог пройти». Такой толстяк не забыл бы о подобных вещах.
Почему он не сообщил о случившемся в полицию, когда «незадолго до этого заметил совсем рядом конного полицейского»? Он не хотел вмешиваться. «Хотя я думал, что эти люди — воры, я не стал звать полицейского и не искал его». Но он записал номерной знак «Форда»[стр. 52] Джитни — № 5187 — на обратной стороне конверта Western Union с пометкой: «Подумайте о краже. С. Ф., 22 июля».
Тринадцатилетний Джимми Макдугалл в тот день был знаменосцем Первого Калифорнийского добровольческого полка. Его подразделение построилось на Стюарт-стрит и только свернуло на Маркет-стрит, когда взорвалась бомба. Джимми вспоминал, что, пока добровольцы готовились присоединиться к параду, он увидел светло-коричневый кожаный чемодан, «который потом лежал там, где была дыра». Впервые он увидел чемодан длиной около 51 дюйма, шириной 10 дюймов и высотой чуть больше 14 дюймов «примерно за десять минут до того, как я вышел на марш». Но он не Я не заметил никого из обвиняемых поблизости.
Прежде чем обратиться к дамам Эдо, Фикерт вызвал детектива Джона А. Долана, который «прибыл на место взрыва примерно через пять минут после него». Как и другие жандармы, которые до него давали показания, он описал расположение тел, состояние тротуара и различные куски металла, разбросанные по округе. Когда Фикерт передал свидетеля ему, Кокран увидел прекрасную возможность вставить шпильку в рассказ Оксмана. Он спросил Долана, не заметил ли тот какие-нибудь машины на Маркет-стрит после начала парада. Детектив, Один из полицейских, которому поручили следить за карманниками на тротуарах, сказал, что не видел ни одного автомобиля вдоль маршрута марша и что, насколько ему известно, существует общий приказ, запрещающий их присутствие в этом районе.
Сэди Идо и ее мать давали показания на суде по делу Биллингса. Хотя обе женщины поклялись, что видели Биллингса на крыше дома 721 по Маркет-стрит, ни одна из них не упомянула, что видела кого-то из других обвиняемых. Теперь мисс Идо заявила, что вскоре после того, как она увидела Биллингса на крыше, «я увидела Томаса Дж. Муни и миссис Муни... спускавшихся с крыши дома 721 по Маркет-стрит». Когда Биллингс вышел из дома 721, она увидела, как он разговаривает с патрульным Муром. «Затем я увидела, как Биллингс встретился с Муни в центре тротуара, чуть дальше от входа к зданию «Камм» чуть дальше по Маркет-стрит». Когда она в последний раз видела эту троицу, они «все направились к пароме». За несколько минут до этого она видела, как Вайнберг сел в «пятиместный Форд», припаркованный на Маркет-стрит.[Стр. 53] в центре города и «поезжайте в сторону Третьей улицы». Все это произошло «между половиной второго и без двадцати двух».
Кокран был вне себя от радости, когда допросил свидетеля.
Вопрос: Мисс Идо, не могли бы вы объяснить, почему вы ни разу не упомянули мистера Муни, миссис Муни, Израэля Вайнберга, здание «Камм» и тот автомобиль ... во время судебного разбирательства по делу Биллингса?
О. Да, меня ни разу не спросили о них, когда я давал показания.
Вопрос: вас спрашивали, что вы видели в тот день?
О. Меня спросили только о том, что, по моим наблюдениям, сделал Биллингс.
На самом деле она даже не рассказала Дрейперу Х. Хэнду, детективу, который допрашивал ее в кабинете Фикерта перед судом над Биллингсом, обо всем, что видела, потому что «хотела держаться в стороне от этого дела». Но она настаивала на том, что рассказала ему «о том, как увидела полицейскую машину и как офицер посигналил».
Однако был кое-кто, кому мисс Идо доверилась до того, как обратилась в полицию. Она поговорила с профессором Х. К. Мигрэмом, старейшиной ее церкви. Но, хотя она рассказала ему «больше, чем мистеру Хэнду», она явно была не из тех, кто любит выкладывать все за один присест.
В. Вы рассказали ему обо всём, что видели?
О. Я не рассказал ему обо всём, что мы видели.
Вопрос. Он велел вам прийти к окружному прокурору и рассказать ему все, что вы видели?
О. Конечно.
В. И, насколько я понимаю, вы рассказали ему не все, что видели. Что-то придержали до сегодняшнего дня?
О.: Да.
В. Почему вы этого не сделали?
О. Потому что мне не хотелось этого делать.
В. Вам не хотелось говорить всю правду?
Вы хотели рассказать столько, сколько хотели?
О. Я не стал ничего говорить, потому что не хотел в это ввязываться.
В. Но ты же в этом участвовал!
О. Нам не стоило в это ввязываться, если мы не хотели говорить правду.
[Стр. 54]
Вопрос. Но старейшина посоветовал вам пойти и рассказать окружному прокурору все, что вам известно?
О.: Да.
В. И вы подошли к нему и не рассказали все, что знали?
О. Думаю, да.
Кокран что-то бормотал себе под нос, когда сел за стол.
Мелли Идо не только решительно поддержала версию своей дочери, но и настаивала на том, что они не знали ни о каком вознаграждении и не «претендовали на него». «Меня бы это не заинтересовало», — сказала она Кокрану. После того как патрульный Мур, Питер Видович и Герберт К. Уэйд повторили показания, которые они дали на суде по делу Биллингса, Фикерт вызвал Т. К. Стейтелера, гражданского Ветеран войны, который, как и юный Джимми Макдугалл, тоже видел «чемодан в том месте, где я потом заметил вмятину на тротуаре». Житель Стайла, которому не хватило выносливости В Геттисберге он устал, пока шел от своего кабинета к месту сбора своего подразделения на Стюарт-стрит. «Я искал, на что бы присесть, — рассказывал он, — и увидел чемодан. Он стоял в тени, и мне пришло в голову сесть на него». Но твердая вера в неприкосновенность частной собственности взяла верх, и он решил положить свои кости на ближайший забор. Что касается чемодана, то «он выглядел как старый, темно-коричневый, я бы сказал».
Фикерт завершил свое выступление лекцией о детонации динамита, которую прочитал Артур Х. Крейн, эксперт по взрывчатым веществам. Затем последовали показания офицеров, арестовавших Биллингса и Вайнберга. Лейтенант Баннер забрал Биллингса из больницы Лейн 26 июля. Позже в тот же день он обыскал дом подозреваемого по адресу Мишн-стрит, 2410, где обнаружил банку с патронами 22-го калибра, заряженный пистолет 32-го калибра, винтовку 22-го калибра и десять шарикоподшипников. В тот же день детектив Хэнд задержал Вайнберга в знаменитом «Форде» на углу Голден-стрит. Гейт-авеню и Маркет-стрит. Сержант Уильям Р. Пролл в сопровождении двух полицейских и вездесущего Мартина Свенсона обыскали студию Муни в Эйлерс-билдинг 26 июля. Они нашли «пятнадцать патронов 32-го калибра ... а также три пули со стальной оболочкой ... девять патронов 38-го калибра», а также пистолет «Айвер Джонсон». Во вторник, 30 января, через двенадцать дней после того, как Кунья выступил с обращением к вновь сформированному[Стр. 55] Присяжные, — сообщил он судье Гриффину, — сторона обвинения закончила, ваша честь. Теперь настала очередь Муни.
Обвинение Фикерта строилось на том, чтобы убедить присяжных, что причиной взрыва стала бомба замедленного действия, спрятанная в чемодане, который Муни и Биллингс подложили на углу улиц Стюарт и Маркет. Однако были свидетели, которые видели, как незадолго до взрыва с крыши упал какой-то предмет. Доктор Мора Дж. Мосс, врач, участвовавший в марше «Сынов Америки», Во время революции он случайно взглянул на здание на юго-западном углу и «увидел, как в воздухе падает какой-то черный предмет». Когда он его заметил, тот был на расстоянии от двенадцати до пятнадцати дюймов от на землю. «Она исчезла, — свидетельствовал он, — за спинами людей, стоявших на тротуаре, и тут же раздался мощный взрыв». В тот момент он был уверен, что это была сигнальная бомба, которую сбросили с здания Ферри-билдинг, чтобы дать старт параду.
Фанни Даль, Чарльз Ф. Холлфендер, Луис Эрис и Мод Мастерсон, которые стояли в толпе на Маркет-стрит, тоже видели, как мимо пролетел «темный объект». Доктор Мосс описал его как «от 30 до 35 сантиметров в длину и от 9 до 10 сантиметров в диаметре». Эрис считал, что «он был цилиндрической формы и около 30 сантиметров в диаметре». Для Миссис Мастерсон, это напоминало “объект, похожий на падающий воздушный шар”. Дженис Комптон, у которой был номер на шестом этаже в отеле "Терминал" , наблюдала за парадом из окна, когда она «увидела, как мужчина прополз по карнизу здания, которое сносили к востоку от салуна, прошел по крыше здания в юго-западном углу, перегнулся через карниз и вернулся обратно. Через секунду раздался взрыв».
Томас У. Дойдж, работавший в компании Fine Arts Engraving Company, рассказал, что стоял возле троллейбусной опоры на перекрестке Маркет-стрит, 721, в ожидании парада. После того как движение по улице было перекрыто, подъехала машина и припарковалась так близко к нему, что ему пришлось отойти в сторону, чтобы водитель мог выйти. Через несколько минут к нему подошел патрульный Мур и спросил Дойджа: «Это ваша машина?» Когда свидетель ответил: «Нет, сэр, водитель зашел в здание», Мур «взялся за клаксон и посигналил четыре или пять раз». Вскоре после этого Полицейский продолжил патрулировать территорию, а водитель выехал из дома 721.[Стр. 56] сел в машину и свернул налево на О’Фаррелл-стрит. Дойдж не заметил у него в руках «ни чемодана, ни чего-либо еще».
Днем 22 июля Уэйд Гамильтон, сотрудник музыкальной компании Eilers, фотографировал парад с помощью маленькой складной камеры Brownie, стоя на крыше дома 925 по Маркет-стрит. Четыре снимка были сделаны с задней части крыши. Когда он проявил их, то заметил, что Муни были в группе людей, стоявших в пределах досягаемости камеры. На фотографиях также были видны большие часы ювелира на тротуаре напротив. Когда адвокаты защиты попросили Гамильтона показать им копии фильмов, он отказался. сразу же передал их Фикерту. На суде по делу Биллингса защите были предоставлены размытые отпечатки, на которых не были видны часы на заднем плане. Они были приобщены к делу в качестве доказательства.
Теперь Максвелл МакНатт, сменивший Кокрана, был полон решимости заставить сторону обвинения предъявить негативы Гамильтона. Он попросил Гриффина приказать полицейскому управлению «предоставить пленки, о которых говорит этот свидетель». Кунья немного поспорил с ним.
Г-Н КУНЬЯ: Полагаю, они у мистера Блюма, полицейского фотографа.
МИСТЕР МАКНАТ: Мы попросим, чтобы их привели сюда до того, как свидетель покинет место для дачи показаний.
СУД: Да, пришлите их.
МИСТЕР КУНЬЯ: Это дело мистера Макнатта, а не наше, — посылать за ними.
МИСТЕР МАКНАТ: Я не могу повлиять на мистера Блюма. Пойдите к мистеру Блюму и скажите ему, чтобы он вернул фильмы, которые были доставлены ему через неделю после парада в честь Дня готовности.
Кунья, напомнив Макнатту, что у него «были копии этих снимков на последнем судебном заседании», смиренно сдался. Когда пленки принесли в зал суда, Гамильтон опознал в них те, что он сделал 22 июля.
Теодор Китка, эксперт по фотографии в правительстве Соединенных Штатов увеличил фотографии Гамильтона. Они ясно показывали, что Муни были на Эйлерах Крыша здания в 14:01 и 14:04 в день парада. Поскольку здание Эйлерс Билдинг находилось более чем в миле от[Стр. 57] На углу Маркет-стрит и Стюарт-стрит было трудно понять, как Муни мог находиться в двух местах примерно в одно и то же время, если только не принять на веру теорию, выдвинутую позднее миссис Идо, о том, что «астральное» и «физическое» тела человека могут разделяться по желанию.
Джон К. Лоулор, еще один сотрудник Eilers Music Company, поднялся на крышу вместе с женой «без четверти два, без десяти два, что-то в этом роде». Он видел Рену Муни «без десяти два». Однако на суде в Биллингсе он показал, что «поднялся на крышу без десяти два, пробыл там около десяти минут, а потом пошел вниз по улице, где у меня была назначена встреча, и встретил миссис Муни, которая поднималась на крышу одна». Его жена Гертруда вспоминала, что Муни тоже был на крыше, «но я не могу сказать, в какое время это было Так и было». Мистер и миссис Марио Кресафулли видели эту пару там в 13:50, как и миссис Джулия де Лоренцо.
До того как Муни поднялись на крышу, они находились в своей квартире-студии на пятом этаже. Бенджамин Кирш, у которого была мастерская по пошиву одежды в номере 503 здания «Эйлерс», видел, как Рена Муни «сходила на антресольный этаж с нотным листом в руке» между часом и часом тридцатью. Гарри Розенблатт, миссис Брат Кирша пришел в магазин «между часом и половиной второго» и встретил там Муни, а также Сэма Грина, друга семьи. Николас Хью Тринор пришел в мастерскую миссис Муни утром 22 июля и не уходил до 12:30. Ребекка Катлер, ученица по классу скрипки, сказала, что пришла на урок в это утро, но не может вспомнить, «какое сейчас время суток».
Рена Муни показала, что видела троих своих учеников в утро парада. Камилла Леже прибыла первой, только для того, чтобы объявить, что “она предпочла бы не посещать урок на этой неделе". неделя, потому что она была в отпуске и не тренировалась”. Миссис Муни сказала девушке, чтобы она не раздумывала над этим, поскольку отмена “была так же хороша для меня, как и то, что я сама отправляюсь в отпуск”. Она решила купить нижнее белье в В ресторане Schwartz & Goodman на Пятой улице девушка проводила ее до лифта. Пока ее не было, Рена зашла в Кларион купила мужу рубашку и галстук.
После урока игры на скрипке у Ребекки Катлер супруги Муни решили[стр. 58] подняться на крышу, чтобы посмотреть парад, потому что огромный флаг на фасаде здания закрывал все окна. Марта Тимберлейк, двоюродная сестра миссис Муни, и ее сестра Белль Хаммерсбург поднялись на крышу вместе с супругами и оставались там до окончания парада. Гилберт Робертс, четырнадцатилетний ученик миссис Муни «видел ее в День парада на крыше здания Эйлерс-билдинг, когда проходил парад», но не знал, в какое время это было.
Выступая в суде, Муни подтвердил слова своей жены о том, чем они занимались 22 июля. В то утро он вышел из квартиры в 9:30, чтобы позавтракать в ресторане «Хоффманс», и вернулся через час. Он вспомнил, что Ребекка Катлер вышла из студии его жены «около часа или в 13:15». Через несколько минут пришли миссис Хаммерсбург и миссис Тимберлейк, и примерно в 13:30 вся четверка поднялась на крышу. «Мы не спускались с крыши, — показал он, — пока не проедет последний автобус». Как и его жена, он отрицал, что был в «Стюарте» и Маркет-стрит или Маркет-стрит, 721, в любое время суток.
Израэль Вайнберг, бывший подмастерье плотника русского происхождения, который в начале 1915 года занялся рубкой леса, познакомился с миссис Муни, когда некая миссис Стрейджер (его жена запомнила ее фамилию как Трейджер) порекомендовала ее в качестве учительницы музыки для его сына. До ареста он ни разу не встречался с Ноланом или Биллингсом. 22 июля в 14:05 он оплачивал счет в офисе газовой компании на Грант-авеню. Затем, купив несколько отбивных и буханку хлеба, он вернулся домой и пообедал. В 16:45 он поехал на паромную переправу и «продолжал работать до десяти вечера». Когда дело дошло до опровержений, Он был так же категоричен, как и Муни. «Я не подвозил в день парада ни до дома 721 по Маркет-стрит, ни до пересечения улиц Стюарт и Маркет, ни не перевозил в качестве пассажиров Муни, Биллингса, миссис Муни и мужчину с короткими усами».
Вайнберг утверждал, что подобрал двух мужчин на углу 29-й улицы и Валенсии, которые приказали ему отвезти их на паром в 12:20. Он сказал им: «Думаю, я успею», но опоздал на пять минут. Затем таксист подобрал еще двух пассажиров на И-стрит, которые направлялись в Филмор и Саттер. Когда такси доехало до пересечения Голден-Гейт-авеню и Джонс-стрит, Вайнберг сказал: «Я видел знакомого водителя такси, Саймона Статлера». Позже Саймон Л. Саттер показал под присягой, что «видел Израэля Вайнберга[стр. 59] ехала по Голден-Гейт-авеню и Джонс-стрит с 12:30 до 13:00 или, может быть, чуть позже. Я не знаю точного времени. Это было в начале дня». Эстер Каплан, владелица магазина одежды misfit на Голден-Гейт-авеню, 1269, видела Вайнберг «между половиной второго и двумя часами дня в субботу», когда он зашел на несколько минут, чтобы прочитать ей письмо от своей жены, которая уехала на лето на восток. Дэвид Дж. Смит, старый друг, встретил его на Голден-Гейт между Вебстер-стрит и Филмор- стрит «около четверти второго». Вайнберг стоял на тротуаре, Он шел к своему такси, когда его окликнул Смит в сопровождении Леона Карассо, агента по страхованию жизни.
9 февраля 1917 года присяжные вынесли вердикт, признав Муни виновным в убийстве первой степени. Кокран немедленно подал ходатайство о пересмотре дела на том основании, что вердикт противоречил весомости доказательств, но судья Гриффин решил оставить всё как есть. 24 февраля он приговорил обвиняемого к «повешению за шею до наступления смерти». Если для 30-летнего бывшего формовщика это и не было концом пути, то это был самый разумный и наименее болезненный выход из положения, на который мог рассчитывать профсоюзный деятель.
Но это было еще не все. 11 апреля газета San Francisco Bulletin опубликовал фотостатические репродукции серии писем между Оксманом и неким Ф. Э. Ригаллом, владельцем бильярдного зала в Грейвилле, штат Иллинойс. Ранним утром 1 декабря 14 декабря 1916 года торговец скотом из Орегона написал своему старому другу срочное — и с ошибками — письмо на бланке отеля «Терминал». Он просил его «приехать в Сан-Франциско в качестве важного свидетеля по очень важному делу». Он обещал ему «проездные и все, что может получить свидетель, — примерно 100 долларов». В конце письма Оксман жалобно просил: «Мне нужен свидетель». Через два дня Позже Ригалл телеграфировал: «Приеду. Оплачу проезд и расходы».
Оксман ответил ему сразу. «Ваша телеграмма получена, — написал он. — Я отправлю вам деньги на дорогу в ближайшее время». Но было одно условие. «Вам нужно будет только сказать, что вы видели меня 22 июля в Сан-Франциско, и все будет в порядке». Тем временем он посоветовал другу, что «дорога молчания — это путь наименьшего сопротивления, и чем меньше людей об этом знают, тем лучше». В Рождество Оксман сообщил матери Риголла, что он[стр. 60] «завтра отправит Эда в тюрьму». Возможно, он сможет использовать и ее в качестве «свидетеля Экстри».
Риголл прибыл в Сан-Франциско 6 января 1917 года и зарегистрировался в отеле «Терминал» под именем «Л. О. Чарльз». Ему предоставили номер 437. Четыре дня спустя в регистрационной книге появилась запись о том, что номер 487 теперь занимает «Ф. Э. Риголл из Эвансвилла». 17 января по просьбе «мистера К. М. Фикерта» Олимпийский клуб Сан-Франциско выдал «Ф. Э. Ригаллу» удостоверение, предоставляющее ему «привилегии клуба на срок в две недели». Судя по всему, для «свидетеля Экстри» не было ничего невозможного.
Но Ригаллу не суждено было увидеть действия на процессе Муни по той простой причине, что он никогда в жизни не был в Сан-Франциско . 12 февраля 1917 года, через три дня после После вынесения приговора Муни он отправил Кунье поздравительную телеграмму, но предупредил его, что “мои показания будут представлены на новое судебное разбирательство”. The Помощник окружного прокурора ответил телеграммой, что он «удивлен вашим предположением о том, что у вас есть показания, которые могут помочь обвиняемому», и попросил Риголла «передать мне все подробности по телеграфу». Ответа от Грейвилла не последовало.
13 февраля Шарлотта Ла Позе передала адвокатам защиты письменные показания под присягой, в которых она клялась, что видела Оксмана наблюдающим за парадом у входа в здание Фелан, более чем в полутора километрах от пересечения улиц Стюарт и Маркет, в тот самый момент, когда, согласно его показаниям, он увидел, как Муни и Биллингс подбросили смертоносный чемодан. По данным Examiner, Фикерт не придал значения этому откровению, потому что «Джон Регал, бизнесмен из Орегона, был спутником Оксмана в тот день, когда состоялся Парад готовности, и мог подтвердить показания скотовода». Причину, по которой «Регала» не вызвали на суд, назвали «семейными обстоятельствами».
Риголл изложил свою историю в письменном виде 22 апреля, подписав показания под присягой, в которых утверждал, что Оксман с помощью Фикерта пытался заставить его сказать, что он видел Муни на углу Маркет-стрит и Стюарт-стрит в День парада. За это он должен был получить от Оксмана 250 долларов и значительную часть вознаграждения. Но совесть взяла верх, и 26 января 1917 года он покинул Сан-Франциско, не дав показаний. Вернувшись домой в Грейвилл, он рассказал[стр. 61] Эту историю он рассказал мэру Клоду О. Эллису, который убедил его вернуться в Калифорнию и предотвратить «самую подлую подставу, о которой вы когда-либо слышали».
За шесть дней до этого Эстель Смит, ассистентка стоматолога, которая дала показания о том, что в день взрыва Биллингс и его знаменитый чемодан находились на крыше дома 721 по Маркет-стрит, призналась, что Оксман пытался подкупить ее, чтобы она опознала и Вайнберга. «Не могли бы вы дать показания, — спросил он ее, — что видели его с чеком на четыре или пять тысяч долларов?» На ее вопрос: «Кто тебя ко мне подослал, Фикерт?» — он ответил: «Нет, не Фикерт, а люди повыше Фикерта». Когда она рассказала об этом предложении окружному прокурору, ей ответили, что скотовод — «странный тип».
30 апреля 1917 года Оксману было предъявлено обвинение в подстрекательстве к лжесвидетельству. Месяц спустя Рену Муни привлекли к суду и 25 июля оправдали. Фикерту удалось продержать ее в тюрьме по остальным семи обвинениям до 30 марта 1918 года, когда ее выпустили под залог в пять тысяч долларов. 27 ноября Вайнберг также был оправдан, но только 22 марта 1918 года его выпустили под залог. Нолан с помощью капитана Мэтисона вышел из тюрьмы вскоре после разоблачений Оксмана, и его так и не судили.
На суде над Вайнбергом восемнадцать полицейских, которые 22 июля дежурили в районе улиц Стюарт и Маркет, показали под присягой, что не видели ни одного джитни в этом районе с 13:30 до 14:06. Инспектор Уильям Х. Смит и капитан Уолтер Дж. Петерсон из полицейского управления Окленда заявили, что миссис Сначала Идо рассказала, что они с дочерью видели, как двое мужчин средних лет «несли черный чемодан с белой металлической отделкой на углу улиц Стюарт и Маркет». Когда миссис Идо доставили в городскую тюрьму, чтобы опознать Муни и Биллингса, она сказала инспектору Смиту: «Я никогда в жизни не видела ни одного из этих людей». В любом случае это было ее «физическое» тело на Стюарт-стрит и Маркет-стрит, сообщила она удивленному офицеру, потому что ее «астральное» тело стояло на тротуаре перед зданием «Камм» и наблюдало за тем, как Биллингс перегибается через крышу дома 721 на Маркет-стрит. Два года спустя ее физическая рука написала заявление о вознаграждении, которое заслужили ее астральные глаза.
Хотя Оксмана оправдали по обвинению в подстрекательстве к лжесвидетельству,[стр. 62] Вудро Вильсон назначил Комиссию по посредничеству для расследования дела Муни. 16 января 1918 года Комиссия сообщила президенту, что, хотя она не в состоянии определить, виновен подсудимый или нет, она считает, что «есть веские основания полагать, что была допущена несправедливость... и что будет непоправимой несправедливостью, если приговор будет приведён в исполнение». На основании этого отчета Уилсон убедил губернатора Уильяма Д. Стивенса смягчить приговор Муни, заменив его пожизненным заключением.
Поскольку законодательство Калифорнии не позволяло назначить новое судебное разбирательство на основании доказательств, которых не было в первоначальных материалах дела, повторное слушание по делу Муни стало невозможным, несмотря на все усилия судьи Гриффина. И судья, рассматривавший дело, и Верховный суд Калифорнии были бессильны, несмотря на то, что в мае 1921 года мистер и миссис Эрл Хэтчер из Вудленда, штат Калифорния, сообщили большому жюри присяжных, что Возможное лжесвидетельство Оксмана на суде над Муни о том, что скотовод не садился на поезд до Сан-Франциско до 14:15, то есть на девять минут позже после того как бомба взорвалась примерно в ста пятидесяти километрах к юго-западу. Когда Гриффин напомнил губернатору Стивенсу, что Муни был осужден на основании улик, «в правдивости которых возникли очень серьезные сомнения», он сделал самое скромное заявление в истории.
Но впереди были еще сюрпризы. Элис Кидвелл, мать Эстель Смит, которая давала показания перед большим жюри, утверждая, что видела, как Муни ждала Биллингса у дома 721 по Маркет- стрит, 2 февраля 1917 года написала письмо своему мужу, который в то время отбывал срок за подделку документов в тюрьме Фолсом. В нем она сообщила ему, что «власти собираются выпустить вас на свободу. Возможно, это произойдет через несколько дней. Капитан Мэтисон и окружной прокурор сегодня утром встретились с двумя членами совета и встретятся с остальными в Сакраменто. Я знаю, что нужна властям, и они Поможешь мне, если выведешь его отсюда.
Щедрость Фикерта была впечатляющей. До того как Эстель Смит перешла на безопасную работу в стоматологическом кабинете, она была проституткой в Сан-Франциско с внушительным списком арестов. Кроме того, в 1913 году ей и ее дяде Джеймсу Л. Мерфи было предъявлено обвинение в убийстве постояльца меблированных комнат, в которых они тогда жили. Эстель так и не судили, но ее дядя был признан виновным[стр. 63] и приговорен к двенадцати годам тюремного заключения. По совпадению, дядя Джим вышел на свободу 10 апреля 1917 года, через сорок пять дней после приговора Муни. В 1929 году мисс Смит передала Фремонт Олдер, тогдашнему редактору San Francisco Call, заявление под присягой, в котором она призналась, что ее и Идо тщательно готовили люди Фикерта.
7 февраля 1921 года Джон Макдональд, единственный ключевой свидетель, помимо братьев Идо, дававший показания на всех четырех судебных процессах, дал в Нью-Йорке поразительные показания под присягой. В них он заявил, что видел, как какой-то мужчина «положил чемодан» на Стюарт-стрит, но больше никогда его не видел. Однако окружной прокурор хотел от него большего. «Думаю, я неделями каждый день разговаривал с Фикертом об этом деле. Каждый раз, когда я приходил, он повторял одно и то же, не стесняясь в выражениях в адрес Муни и Биллингса: «Вот кого ты видел там в тот день». До этого момента я ни разу Я сказал Фикерту, что не смог бы опознать этих людей, если бы мне их не показали, а я не мог этого сделать». Незадолго до суда Фикерт сказал ему, что «за осуждение этих людей назначена награда в 17 500 долларов, и когда я их посажу, я позабочусь о том, чтобы ты получил самую большую долю». Для человека, который не работал несколько месяцев, искушение было слишком велико.
За несколько недель до 22 июля более двухсот напечатанных от руки открыток были разосланы различным спонсорам парада. На открытках адресатов предупреждали, что из-за их «чрезмерной активности в пропаганде и восхвалении милитаризма... уничтожение вас и вашего преступного класса станет единственным патриотическим долгом Лиги свободы трудящихся». Хотя многие детективы считали, что между карточками и взрывом есть связь, Фикерт прекратил дальнейшее расследование в этом направлении, когда прибыли эксперты по почерковедению посоветовал ему, что ни Муни, ни Биллингс не могли написать их. Но в 1930 году Алонзо А. Смит поклялся, что его брат Луис перед смертью рассказал ему, что его наняли, чтобы он сбросил бомбу замедленного действия с крыши здания на Маркет-стрит во время парада в честь Дня готовности. Дора Э. Монро сказала, что Луис однажды заявил: «Это я бросил бомбу... за которую осудили Тома Муни». Его нужно было подбросить в определенную машину на параде, и Смит получил за это две тысячи долларов[Стр. 64] вперед, с обещанием еще восьми тысяч за результат. Но он не выдержал и слишком рано сбросил бомбу.
Остальная часть истории состояла из череды прошений Муни о помиловании. Хотя его ходатайства в разное время поддерживали капитан Мэтисон, детектив Хэнд, Мэтью Брэди, преемник Фикерта, судья Гриффин и девять из десяти оставшихся в живых присяжных по делу Муни, четыре губернатора Калифорнии подряд — Ричардсон, Янг, Мерриам и Рольф — отказывались его освободить. Даже дерзкая попытка подсудимого в 1933 году «пойти ва-банк», настаивая на том, чтобы его судили по одному из других обвинений в убийстве, провалилась, когда окружной прокурор сообщил Судья Луис Х. Уорд заявил, что «доказательств по этому делу недостаточно... Штат требует вынесения вердикта с разъяснением и отказывается от дальнейших прений».
Только в январе 1939 года губернатор Калберт Л. Олсон, отсидевший в тюрьме более 23 лет, помиловал Муни без каких-либо условий. Но для заключенного № 31921 из Сан-Квентина все это было слишком поздно. Пятидесятишестилетнему мужчине, вернувшемуся в Сан-Франциско и заставшему своих соотечественников на пороге новой войны, оставалось жить всего три года. Дух, который еще в 1932 году был «охвачен яростным негодованием», угас в темнице.
[Стр. 65]
4

Анархисты с окровавленными руками
Содружество Массачусетса
против
Бартоломео Ванцетти и Никола Сакко
Четверг, 15 апреля 1920 года, на юге выдался ясный и ветреный рассвет. Брейнтри, Массачусетс, промышленный городок примерно в двадцати милях к югу от Бостона. Вскоре после девяти утра Шелли А. Нил, местный агент American Express, ждал на железнодорожной станции Нью-Хейвена доставку платежной ведомости в размере 15 776,51 доллара. Деньги были переданы компании Slater & Morrill, Inc., одной из южных Две обувные компании из Брейнтри.
Деньги прибыли поездом из Бостона около 9:10, и Нил отнес их в свой кабинет на первом этаже четырехэтажного каркасного здания «Хэмптон-Хаус» на Рейлроуд-авеню, в нескольких футах от пересечения с Перл-стрит, главной улицей Саут-Брейнтри. Компания Slater & Morrill занимала три верхних этажа «Хэмптон- Хаус», а ее офис располагался на втором этаже. После того как Нил рассортировал и пересчитал деньги, он вышел из офиса и прошел по Рейлроуд-авеню к главному входу обувной компании в центре прямоугольного здания. Заперев дверь, он Он увидел, что стрелки на его настольных часах показывают ровно 9:30. Он шел быстро и почти добрался до входа с двойными дверями, когда с некоторым беспокойством заметил, что у тротуара припаркован большой черный автомобиль с работающим мотором.
Проезжая мимо машины, Нил заметил, что ее водитель, светловолосый мужчина с изможденным, желтоватым лицом, пристально за ним наблюдает. Когда он вошел в Хэмптон-Хаус, то увидел, что[стр. 66] мужчина сел в машину и медленно поехал по Рейлроуд-авеню. Нил проводил машину взглядом и подумал, что на заднем сиденье сидит еще один мужчина. Хотя позже он признался, что счел поведение водителя крайне подозрительным, агент никому в Slater & Morrill не сообщил об этом инциденте.
Кассир компании получила деньги и сразу же начала заполнять конверты с зарплатой. Когда она закончила, конверты серого цвета были сложены в две большие жестяные коробки. На фабрике зарплату выдавали по четвергам, и коробки должны были забрать в три часа дня. Это должен был сделать Фредерик А. Парментер, исполняющий обязанности казначея компании Slater & Morrill.
Машина, вызвавшая подозрения у Нила, по всей видимости, была замечена в других частях Южного Брейнтри в то утро. В 10:30 Гарри Э. Долбир, мастер по ремонту фортепиано, шел по Хэнкок-стрит, когда заметил, как он позже описал, «целую толпу иностранцев» в большом черном седане, сворачивавшем на Хэнкок-стрит с Холбрук-авеню. В задней части машины он увидел мужчину с «очень густыми усами... наклонился вперед, как будто разговаривал то ли с водителем, то ли с другим человеком, стоявшим перед машиной». Всего в машине было четверо мужчин, которые показались ему «крепкими орешками».
Вскоре после 11:30 миссис Лола Р. Эндрюс, безработная медсестра, приехала в Саут-Брейнтри вместе с миссис Джулией Кэмпбелл, своей пожилой подругой. Обе женщины искали работу и сначала обратились на фабрику № 2 компании Slater & Morrill, которая располагалась в четырехэтажном каркасно-панельном здании примерно в четверти мили к востоку от Хэмптон-Хауса на Перл-стрит. Когда женщины вошли на фабрику, миссис Эндрюс заметила перед ней большую черную машину. Она увидела смуглого мужчину в темной одежде, склонившегося над капотом. На заднем сиденье она заметила худого, изможденного человека. Мужчина, которого она позже описала как «светлокожего», выглядел так.
В Slater & Morrill не было свободных вакансий, и, когда миссис Эндрюс вышла из здания минут через пятнадцать, она увидела, что смуглый мужчина лежит на земле, уткнувшись головой и плечами в переднюю часть автомобиля. Бледный мужчина, сидевший на заднем сиденье, вышел из машины и прислонился к багажнику. Миссис Эндрюс спросила мужчину[стр. 67] под машиной, если бы он мог подсказать ей дорогу к фабрике «Райс и Хатчинс». Услышав ее голос, он вскочил на ноги и указал на пятиэтажное кирпичное здание, расположенное примерно в 120 футах к западу от фабрики № 2.
Ранее в тот же день Джон М. Фолкнер, закройщик из Кохассета, который направлялся в военный госпиталь в Уотертаунском арсенале, чтобы вылечить загноившуюся руку, сел на поезд, отправлявшийся в 9:20 в Бостон. Он сидел на втором месте слева от курилки. Когда поезд прибыл в Ист-Уэймут, пассажир, сидевший справа от него, спросил, не в Ист-Брейнтри ли они едут. Фолкнер запомнил эти слова: «Он сказал: «Мужчина позади меня хочет знать, Ист-Брейнтри ли это». Затем модельер посмотрел на другого мужчину, который сидел на одиноком стуле рядом с туалетом. «Он был похож на иностранца, с черными усами и скулами». «Иностранец» был в фетровой шляпе и «какой-то старой одежде». Фолкнер видел, как он вышел из поезда с кожаной сумкой, когда поезд прибыл в Ист-Брейнтри вскоре после десяти утра.
В 11:30 Уильям С. Трейси, брокер по недвижимости, проезжал мимо Саут-Брейнтри-сквер. Он «увидел двух мужчин, стоявших спиной к витрине [аптеки], ближайшей к углу Перл-стрит». Примерно через десять минут он вернулся на площадь и заметил, что двое незнакомцев все еще там. «Тот, что стоял ближе к аптеке, был ниже ростом, а второй... Тот, что пониже, стоял прямо, и в целом они выглядели респектабельно одетыми и как будто ждали машину». Его внимание привлекли мужчины, которых он принял за итальянцев. Дело было в том, что «никому не разрешалось прислоняться к этому зданию».
Сразу после полудня железнодорожный детектив Уильям Дж. Херон увидел двух странных мужчин, слонявшихся возле уборной на станции. «Один из них был ростом около 168 см, весил около 65 кг, итальянец. Другой был ростом около 175 см, весил, я бы сказал, около 72 кг. Они курили сигареты, один из них». Он внимательно наблюдал за ними, потому что считал странным, что они приехали, когда поезд должен был прийти только через некоторое время, и «они вели себя как-то странно, нервничали...» Херон приехал в Саут-Брейнтри, чтобы найти потерявшегося мальчика, которого он[стр. 68] Его привели на вокзал и отвели в билетную кассу. Когда он вышел оттуда, через несколько минут, «двое мужчин исчезли».
Незадолго до трех часов Парментер и Алессандро Берарделли, охранник, пришли в бухгалтерию на втором этаже Хэмптон-Хауса. Они расписались в получении зарплаты, и каждый взял по жестяной коробке с конвертами. Марк Карриган, сапожник, работавший на третьем этаже Хэмптон-Хауса, видел, как двое мужчин вышли из здания. Они перешли через Рейлроуд-авеню, миновали станцию Нью-Хейвен справа, пообщались с Джеймсом Э. Бостоком, слесарем компании Slater & Morrill, а затем направились по Перл-стрит в сторону фабрики № 2.
Несколькими минутами ранее Босток заметил двух незнакомцев, похожих на иностранцев. Позже он сказал, что, по его мнению, это были итальянские торговцы фруктами. Они стояли, прислонившись к забору возле резервуара с водой на северной стороне Перл-стрит, но он не сказал о них Парментеру или Берарделли. Его разговор с казначеем и охранником был недолгим. Он помнил только, что Парментер приказал ему «сходить на другую фабрику и починить шкив на двигателе» и что он ответил, что не может сделать это сегодня, потому что «в четверть четвертого поедет в Броктон».
Альберт Франтелло, бывший сотрудник Slater & Morrill, тоже видел двух незнакомцев, которые привлекли внимание Бостока. Он запомнил, что «тот, что был ближе ко мне, был в черной кепке, темном костюме, с грязным воротом, похож на джерси, смуглый, небритый, коренастый. Второй был посветлее. На нем была кепка и темный костюм. Он был примерно такого же роста, как и второй, только стройнее, бледный, и волосы у него были светлые. Не такие темные, как у второго. Я бы сказал, что он был Он был стройнее, чем его спутник. Он не был коренастым. На первом мужчине была «темная кепка... сдвинутая на лоб, как у любого обычного парня». Мужчины спорили, и Франтелло услышал, как коренастый ругает своего спутника «на американском языке».
После короткого разговора с Парментером и Берарделли Босток поспешил в Хэмптон-Хаус. Он успел пройти[стр. 69] несколько шагов, когда он был вздрогнула, услышав, как стрельба из выстрелов за его. Он повернулся и увидел, что охранник лежит на земле и человек стоял над ним с пистолетом курить в руке. Как он позже свидетельствовал: “... он стоял над ним. Он выстрелил, я бы сказал, он выстрелил в Берарделли, вероятно, четыре или пять раз. Он стоял на страже. Парментер выронил коробку, когда в него попала первая пуля, и успел перебежать Перл-стрит, но за ним по пятам гнался второй мужчина, который выстрелил ему в спину, когда они добрались до котлована под новый ресторан на северной стороне улицы.
По словам Бостока, оба бандита «были одеты в какую-то темную одежду, в ... темных кепках ... они выглядели как иностранцы». Что касается их внешности, «это были люди среднего роста ... с гладкими лицами, смуглые». Когда один из стрелков выстрелил в него два раза, слесарь прыгнул за деревянный забор, где впервые заметил их перед встречей с Парментером и Берарделли. Он уже собирался бежать обратно к железнодорожному переезду, когда по улице медленно проехал черный «Бьюик» на семь мест, подобрал двух бандитов и их добычу, а затем двинулся по Перл-стрит в сторону железнодорожного переезда. Слесарь спрятался за водонапорной башней, когда мимо него пронеслась машина. Она была так близко, что «если бы я вытянул руку, то мог бы коснуться спиц колеса, когда она проезжала мимо». Он увидел внутри четырех человек, один из которых стрелял в возбужденную толпу, быстро собиравшуюся вокруг тел казначея и охранника.
Когда началась стрельба, Льюис Л. Уэйд, единственный мастер по выделке кожи, который подрабатывал автомехаником в компании Slater & Morrill, заправлял машину мистера Слейтера бензином из колонки, расположенной в небольшом бетонном сарае перед фабрикой № 2. Он увидел, как Парментер перебежал улицу и скрылся из виду за «грязным грузовиком». Над Берарделли стоял невысокий мужчина с непокрытой головой, которому «не мешало бы побриться», и стрелял в упавшего охранника. И тут я увидел, как на Перл-стрит подъехала машина и остановилась — ну, не то чтобы остановилась. Я бы не сказал наверняка остановился он или нет. И за рулем был мужчина ... это был бледнолицый мужчина, насколько я могу судить, мужчина ... вероятно, около 30 или 35. Он показался мне человеком, который заболел, или он был болен ”.
[Стр. 70]
Как только машина проехала мимо, Уэйд забежал в офис фабрики и позвонил в полицию Брейнтри, чтобы сообщить о случившемся. Когда он вернулся, то «подошел к тому месту, где лежал Берарделли, и увидел, что тот еще жив. Он дышал, и при каждом вдохе кровь поднималась и опускалась на его лице». На другой стороне улицы механик заметил, что Джеймс Э. Макглоун, возчик, перевозивший камень с места раскопок ресторана, изо всех сил пытался удержать испуганных лошадей от паники. Позже Макглоун описал убийц как «темнокожих итальянцев», а Ганс Берсин, Шофёр мистера Слейтера, который во время стрельбы прятался за бензоколонкой, решил, что это были «парни со светлой кожей».
Миссис Барбара Лискомб, которая смотрела на Перл-стрит из окна третьего этажа прямо по центру здания «Райс и Хатчинс», сказала, что видела «двух мужчин, лежащих на земле, и еще одного, невысокого смуглого мужчину, который стоял на земле лицом ко мне, подняв голову, и держал в руках револьвер». Она простояла у окна «всего пару секунд», после чего упала в обморок. Когда мужчина направил на нее пистолет, она не видела автомобиль, ехавший по Перл-стрит. Как она позже сказала, «я как будто потеряла сознание».
Мэри Э. Сплейн, бухгалтер компании Slater & Morrill, в тот день работала в своем кабинете в углу на втором этаже Хэмптон-Хауса. Сразу после трех часов она увидела, как Парментер и Берарделли идут по Перл-стрит в сторону фабрики № 2, и вернулась за свой стол, когда они скрылись из виду. Услышав выстрелы, которые, как ей сначала показалось, были похожи на выхлопные газы автомобиля, она подошла к окнам, выходящим на Перл-стрит. Она увидела черный автомобиль, медленно ехавший в сторону железнодорожных путей. Он пересек пути и... Когда машина проезжала мимо ее окна, она увидела, как один из пассажиров высунулся из окна. Позже она описала его как «активного на вид мужчину».
Мисс Сплейн не видела самого убийства, но 22-летний Льюис Пелсер, сотрудник компании Rice & Hutchins, утверждал, что видел. Он работал на первом этаже здания фабрики, когда услышал первые выстрелы. Он бросился к окну, выглянул и, по его словам, «увидел, как этот парень стреляет в другого. Это был последний выстрел. Он всадил в него четыре пули». Убийца[стр. 71] «У него были зачесанные назад волнистые волосы, очень густые, жесткие, очень темные». Пелсер также записал номер машины, заметив при этом, что заднее стекло автомобиля было выбито и из него торчал ствол винтовки или дробовика. Эдгар К. Ланглуа, его бригадир, наблюдал за стрельбой с этажа над Пелсером. По его словам, убийцы были «коренастыми... широкогрудыми молодыми людьми».
Уинифред Х. Пирс, сапожник из мастерской Slater & Morrill, подбежал к окну со стороны Перл-стрит в Хэмптон-Хаусе, как только началась стрельба. Он увидел двух мужчин в черной машине, один из которых забирался на переднее сиденье с заднего. Лоуренс Д. Фергюсон, коллега Пирса, стоявший рядом с ним у окна, подтвердил его слова. Но Дэниел Дж. О’Нил, житель Саут У школьника из Брейнтри была другая версия. По его словам, мужчина на заднем сиденье машины «прошел по [ее] подножке, и машина не успела выехать на другую сторону на переднем сиденье сидел мужчина». Мужчина, которого он видел, «был [с] темными волосами, гладко выбритый, с широкими плечами Светлая кожа... На нем был синий костюм, без шляпы...
Волосы у него были густые, но светлые, зачесанные назад.
Когда Парментер и Берарделли шли по Перл-стрит в сторону фабрики № 2, за ними увязался Рой Э. Гулд, торговец пастой для заточки бритв. Он надеялся продать свой товар сотрудникам Slater & Morrill после того, как им выплатят зарплату. Он бежал изо всех сил, чтобы добраться до фабрики раньше казначея и успеть установить свой прилавок. Но не успел он догнать этих двоих, как на них напали. Когда «Бьюик» проехал в десяти футах от него по направлению к железнодорожному переезду, один из бандитов выстрелил в него. Пуля пробила карман его пальто. не причинив ему вреда. Гулд назвал свое имя полицейскому из Брейнтри и сообщил, что готов ответить на вопросы, если потребуется. Его показания, по всей видимости, не заинтересовали полицию, и его так и не допросили.
Фрэнк Дж. Берк, странствующий стеклодув, приехавший в Саут-Брейнтри в 14:30, чтобы продемонстрировать свое искусство в местной школе, утверждал, что после стрельбы машина, из которой стреляли, проехала в десяти футах от него. Когда он впервые увидел ее, седан медленно ехал по Перл-стрит в сторону [стр. 72]. железнодорожный переезд. Он увидел, как двое мужчин запрыгнули на подножку и забрались на заднее сиденье. Когда машина подъехала к переезду, один из них перелез на переднее сиденье рядом с водителем. Через несколько секунд Берк услышал в машине выстрел, и мужчина, перелезший на переднее сиденье, направил на него револьвер и крикнул: «С дороги, сукин ты сын!» Он увидел «смуглого мужчину с коротко подстриженными усами» на заднем сиденье машины.
Марк Кэрриган наблюдал за тем, как машина проезжала по Перл-стрит. Она двигалась слишком быстро, и он не успел разглядеть, кто в ней находился. У одного из пассажиров «были черные волосы, и он, возможно, был похож на итальянца». Луис Де Берадинис, владелец обувной мастерской на углу Рейлроуд-авеню и Перл-стрит, заметил человека с пистолетом, стоявшего на подножке автомобиля. «Этот человек направил револьвер мне в лицо». У него было «длинное, ужасно бледное лицо и светлые волосы, зачесанные назад. Это был худой мужчина».
Карлос Э. Гудридж, продавец граммофонов, коротавший скучный день в бильярдной «Магазу», которая находилась в квартале к западу от «Хэмптон-Хауса», на северной стороне Перл-стрит, выскочил на улицу, услышав шум. Он увидел, как черный седан пересекает железнодорожные пути Нью-Хейвена, и с праздным любопытством наблюдал, как он приближается к «Магазу». Внезапно он заметил, что один из присутствующих — «парень со смуглой кожей, темными волосами и странным заостренным лицом» — направил на него пистолет. Он отскочил обратно в бильярдную и спрятался под одним из столов.
Майкл Леванжи, дежуривший на переезде на Перл-стрит, опустил шлагбаум перед приближающимся поездом, когда к нему поехал «Бьюик». Он с ужасом увидел, что один из пассажиров в машине направил ему в голову револьвер. Этот человек приказал ему поднять шлагбаум. Майкл вспомнил, что человек, который кричал на него, говорил с явным иностранным акцентом, хотя, по воспоминаниям Берка, тот, кто приказал ему убраться с дороги, говорил по-английски хорошо. Как позже показал Леванжи, «я оглянулся на поезд, чтобы понять, есть ли у меня шанс» Я отпустил их. Я увидел, что есть шанс их отпустить, и я их отпустил, а свои ворота вернул на место. Он смог описать только одного из пассажиров автомобиля — водителя.[Стр. 73] который, по его словам, был «смуглым мужчиной с выступающими скулами, черными волосами, густыми каштановыми усами, в шляпе с опущенными полями и армейском кителе».
«Бьюик» проехал по Перл-стрит и свернул налево на Хэнкок-стрит. Когда он пересекал железнодорожные пути Нью-Хейвена, его увидели восемь железнодорожников, большинство из которых описали водителя как «светлокожего», а мужчину, сидевшего рядом с ним на переднем сиденье, — как «крупного и смуглого». Шелли Нил увидел, как машина свернула на Хэнкок-стрит, когда выбежал из своего кабинета, услышав выстрелы. Когда машина проезжала мимо аптеки на углу Перл-стрит и Хэнкок, его пассажиры разбросали по дороге канцелярские кнопки. Прошло больше недели, прежде чем в Саут-Брейнтри смогли Ни дня не обходится без хотя бы одной аварии на Хэнкок-стрит. Дэниел Бакли, железнодорожный служащий, был последним, кто видел машину, выезжавшую из Саут-Брейнтри по Саут-стрит.
Несколько человек вспомнили, что видели его позже в тот же день, когда он направлялся на юг через Рэндольф, Кантон, Стоутон, Броктон и Уэст-Бриджуотер. В четыре часа шестнадцатилетняя Джули Келлихер, ученица школы Хэнкок в Броктоне, увидела черный седан, который мчался по городу на такой высокой скорости, что она сообщила об этом в полицию. Затем его увидел Остин Рид, привратник на перекрестке Мэтфилд, недалеко от Уэст-Бриджуотера, в 4:15. Рид машет предупреждающим знаком проезжающему мимо автомобилю, потому что вот-вот должен был появиться поезд. Один из мужчин в Водитель ткнул пальцем в испуганного привратника и прорычал: «Какого черта ты нас задерживаешь?» Мужчина, которого он увидел, был «смуглым, с впалыми щеками, высокими скулами, с короткими усами. Волосы у него были черные».
Тем временем в Саут-Брейнтри потрясенные случившимся прохожие, которых на мгновение разогнали выстрелы из заднего окна исчезающего «Бьюика», снова собрались вокруг двух раненых. Берарделли лежал на улице, прислонившись головой к бордюру. Он был при смерти. По словам Джим Босток, первым добравшийся до него, «увидел, что он лежит в позе, похожей на эмбрион. Я помог ему лечь, и каждый раз, когда он дышал, изо рта у него текла кровь». Обоих мужчин отвезли в дом Хораса А. Колберта, железнодорожника Башмачник, живший к востоку от места раскопок ресторана,[Стр. 74] где умер Берарделли. Парментер дожил до пяти часов утра следующего дня.
Фред Л. Лоринг, сотрудник компании Slater & Morrill, заметил рядом с телом Берарделли кепку с наушниками. Он поднял ее и передал своему начальнику. На следующий день тот передал кепку Джеремайе Ф. Галливану, начальнику полиции Брейнтри, который десять дней хранил ее под сиденьем своей машины, а затем передал капитану полиции Броктона Джону Скотту. Единственными уликами, найденными на месте преступления, были несколько стреляных гильз, разбросанных по Перл-стрит. Револьвер «Харрингтон и Ричардсон» Берарделли, который он носил с собой в тот день, пропал.
Через два дня «Бьюик» был обнаружен двумя всадниками в Бриджуотерском лесу Мэнли, примерно в восьми километрах к западу от переправы Мэтфилд. От брошенного автомобиля вели следы шин меньшего размера. Хотя номерные знаки с черного седана были сняты, номера с номером, который Луис Пелсер записал за два дня до этого, были украдены с другого автомобиля в начале 1920 года. Сам «Бьюик» был заявлен как угнанный его владельцем, доктором Фрэнсисом Дж. Мерфи, 23 ноября 1919 года. Заднее стекло было выбито, и в машине Пулевое отверстие в правой задней части салона автомобиля. Позже почти все свидетели опознали его как похожее на то, что они видели в день ограбления.
Начальник полиции Бриджуотера Майкл Э. Стюарт был убежден, что преступление совершил местный итальянец, у которого была машина. Майк Бода, который жил в хижине недалеко от Манли-Вудс с радикалом по имени Коаччи, был допрошен Стюартом через три дня после убийств в Саут-Брейнтри. Он рассказал полицейскому, что его машина, небольшой «Оверленд», стояла в гараже Саймона Джонсона в Западном Бриджуотере. Стюарт позвонил Джонсон попросил его сообщить в полицию, если кто-то будет искать машину Боды.
Вечером 5 мая Никола Сакко, сапожник из Стоутона, Бартоломео Ванцетти, торговец рыбой из Плимута, Бода и их общий друг по имени Рикардо Орчиани вышли из дома Сакко и направились в Уэст-Бриджвотер, чтобы сесть на поезд «Оверленд». Сакко и Ванцетти поехали на трамвае, а двое других — на мотоцикле Орчиани. Когда Бода и Орчиани подошли к гаражу, они обнаружили, что он заперт. Тогда они пошли к Джонсону[стр. 75] Вскоре к ним присоединились Сакко и Ванцетти. Бода позвенел в звонок и, когда жена владельца гаража открыла дверь, сказал ей, что пришел за «Оверлендом». Пока четверо мужчин ждали, миссис Джонсон пошла к соседям и позвонила шефу Стюарту. Тем временем ее муж убедил Боду, что, поскольку на «Оверленде» нет номеров 1920 года, лучше оставить его в гараже. Бода, видимо, последовал его совету и уехал на мотоцикле вместе с Орчиани.
Сакко и Ванцетти вышли из дома Джонсонов и сели на троллейбус, идущий по Норт-Элм-стрит в Броктон. Когда вагон проезжал через район Кэмпелло в Броктоне, в него зашел полицейский и сразу же арестовал обоих. Офицер обнаружил в кармане пальто Ванцетти револьвер «Харрингтон и Ричардсон» 38-го калибра (не принадлежавший Берарделли) и несколько патронов для дробовика. Сакко отрицал, что у него был при себе пистолет, и «незначительный досмотр» не выявил у него никакого оружия. Позже в тот же вечер в полицейском участке Броктона был обнаружен «автоматический пистолет Colt калибра .32 В его поясе был обнаружен револьвер, а также тридцать два патрона разного калибра.
Четыре недели спустя Ванцетти предъявили обвинение в попытке ограбления, которая произошла в Бриджуотере утром 24 декабря 1919 года. Несколько «иностранцев» попытались угнать грузовик с зарплатой сотрудников компании White Shoe. По словам очевидцев, двое мужчин припарковали свой автомобиль так, чтобы перекрыть Брод-стрит, дорогу, ведущую к обувной фабрике. Охранники в инкассаторской машине открыли огонь по нападавшим, которые отступили к своей машине и уехали. Один из пойманных бандитов был вооружен дробовиком. Он разрядил оружие в охранников, не причинив им вреда, и развернулся.
Судебный процесс по этому делу начался в Плимуте 22 июня 1920 года. Дело рассматривалось судьей Уэбстером Тайером и присяжными из двенадцати человек, одним из которых был бригадир Плимутской канатной компании, откуда Ванцетти уволили в 1916 году за участие в забастовке. Торговца рыбой обвиняли в нападении с целью ограбления и нападении с целью убийства. Сакко не предъявили обвинений, поскольку документы обувной фабрики 3-K в Стоутоне указывали на то, что в день преступления он был на работе.
[Стр. 76]
Фредерик Г. Катцманн, окружной прокурор округов Саффолк и Плимут, утверждал, что «Бьюик» 1920 года, найденный в Манли-Вудс 17 апреля, также использовался при нападении на Бриджуотер. У него было три свидетеля — двое охранников, которые находились в грузовике с деньгами, и сотрудник обувной компании, — которые опознали Ванцетти как человека, стрелявшего из дробовика. Миссис Джорджина Ф. Брукс, которая гуляла возле железнодорожной станции Бриджуотер, сказала, что видела, как Ванцетти ехал на автомобиле неподалеку сразу после того, как стрельба. Мейнард Фримен Шоу, разносчик газет, поклялся, что в то утро видел, как обвиняемый бежал по Брод-стрит с пистолетом в руке. Он знал, что «это был иностранец, я понял это по тому, как он бежал». Большинство свидетелей описывали автомобиль бандитов как «темный лимузин».
28 июня обвинение завершило свою речь, и адвокаты Ванцетти, Дж. П. Вейхи и Дж. М. Грэм, вызвали на свидетельскую трибуну шестнадцать итальянцев, чтобы доказать, что у подсудимого было алиби в день преступления. Его квартирная хозяйка показала, что видела, как Ванцетти разделывал рыбу вечером 23 декабря, и что она разбудила его рано утром следующего дня. Другие жители Плимута поклялись, что покупали у него угрей в тот день. Джон ДиКарли купил их вскоре после семи утра, а миссис Тереза Малакучи — часом позже. Между девятью и десятью утра тринадцатилетний Бельтрано Брини Мальчик, работавший на Ванцетти, доставил немного рыбы миссис Аделади Бонджонанни и ее соседке, миссис Маргаретте Фиоки. В общей сложности около семи человек дали показания о том, что Ванцетти или юный Брини выполняли для них заказы утром 24-го числа. По рекомендации своих адвокатов, которые опасались, что его радикальные взгляды и деятельность будут преданы огласке, Ванцетти не давал показаний.
Присяжные удалились на совещание в 10:50 утра 1 июля и чуть больше чем через пять часов вынесли вердикт о виновности по обоим пунктам обвинения в нападении. В середине августа судья Тайер приговорил подсудимого к тюремному заключению сроком от 12 до 15 лет. Когда были оглашены приговоры, Ванцетти повернулся к своим многочисленным друзьям в зале суда и сказал: «Коррагио». Несмотря на то, что заявление об апелляции было должным образом подано в Верховный суд, оно так и не было рассмотрено из-за последующего вынесения обвинительного приговора по делу об убийстве.
11 сентября Сакко и Ванцетти были предъявлены обвинения по[стр. 77] Убийства в Саут-Брейнтри были совершены путем «избиения и стрельбы... в нарушение общественного порядка в указанном Содружестве». Однако только 31 мая 1921 года в Дедхэме, пригороде Бостона, начался их совместный судебный процесс под председательством вездесущего судьи Тайера. Потребовалось более четырех дней и семьсот присяжных из округа Норфолк, прежде чем в 1:35 утра 9 июня был приведен к присяге последний присяжный — Джордж А. Джерард. Тайер назначил Уолтера Р. Рипли, управляющего скотом и бывшего начальника полиции Куинси, бригадиром. Это был последний шанс для Кацманна представить свои доказательства против двух обвиняемых-иммигрантов.
После осуждения Ванцетти по обвинению в нападении Сакко-Ванцетти Комитет защиты, возглавляемый Альдино Феличани, редактором La NotiziaГазета на итальянском языке сохранила Фредерика Х. Мура и Уильяма Дж. Каллахана для Сакко и двух братьев, Джеремайю Дж. и Томаса Ф. Макэнарни, для Ванцетти. Мур, член Коллегии адвокатов Калифорнии, был назначен главным адвокатом обоих подсудимых, несмотря на то, что миссис Сакко до суда прилагала все усилия, чтобы он отказался от дела в пользу Уильяма Г. Томпсона, бостонского адвоката. Содружество снова представлял господин Кацман, которому помогал помощник окружного прокурора Гарольд П. Уильямс.
После того как врачи, проводившие вскрытие тел двух убитых мужчин, описали их раны и идентифицировали пули, извлеченные из их тел, Шелли Нил рассказал присяжным о черном седане, который он видел в Саут-Брейнтри в день преступления. Он был уверен, что это была та самая машина, которую два дня спустя нашли в Мэнли-Вудс. Но, кроме того, что он вспомнил худощавого светловолосого мужчину, стоявшего рядом с «Бьюиком», когда увидел его припаркованным перед «Хэмптон-Хаусом» утром в день ограбления, он ничего не смог вспомнить. для описания любого из пассажиров автомобиля.
Нил был не единственным свидетелем обвинения, который не смог опознать подсудимых. Ганс Берсин, шофёр мистера Слейтера, видел, как двое «парней со светлой кожей» сидели на заборе возле «Райс энд Хатчинс» прямо перед стрельбой. Но он не смог точно описать их, потому что «они были в плащах». После убийств он видел, как «Бьюик» направлялся к перекрёстку на Перл-стрит. Когда он проходил мимо, «задние занавеси были задернуты и колыхались взад-вперед, и я думаю[стр. 78] их там было человек пять... и когда они проезжали мимо меня, кто-то из них помахал мне рукой с пистолетом или дробовиком. Поскольку он не разглядел толком никого из тех, кто был в машине, он не мог сказать, Сакко это был или Ванцетти.
Вскоре после ареста обвиняемых Джима Бостока привели к ним и спросили, те ли это люди, которых он видел на Перл-стрит в тот день. Как и Берсин, он «не мог сказать, те это люди или нет, нет, сэр». Льюис Уэйд не мог «с уверенностью сказать», был ли Сакко тем человеком, который застрелил Берарделли. Несмотря на то, что в полицейском участке Броктона он сказал Кацманну, что обвиняемый — это тот самый человек, которого он видел, теперь он думал, что «немного ошибся». Он перестал быть уверен в своей опознании, потому что незадолго до суда увидел человека в в парикмахерской, который был похож на убийцу.
Форман Лэнглуа, который видел, как двое «молодых людей» стреляли в охранника и казначея, запомнил только, что они были «невысокого роста, смуглые, с вьющимися или волнистыми волосами, ростом около 175–185 см, весом около 63–65 кг». Он был уверен, что не смог бы опознать ни одного из них, если бы увидел снова. Марк Карриган видел, как машина пронеслась через перекресток, но не смог разглядеть, кто в ней был, потому что она ехала очень быстро. Луи ДеБерадини, владелец мастерской по ремонту обуви на углу Рейлроуд-авеню и Перл-стрит, был Его напугал мужчина с «вытянутым лицом ... и светлыми волосами», который высунулся из машины и направил на него пистолет. Хотя он подумал, что темноволосый Сакко похож на мужчину с пистолетом, он настаивал, что тот был «светловолосым».
Но Катцману нужны были более достоверные показания очевидцев. У него было пять свидетелей, которые утверждали, что видели Ванцетти недалеко от Саут-Брейнтри 15 апреля. Джон Фолкнер сказал, что видел его, с пышными усами, в бостонском поезде в то утро. Но он не смог вспомнить ничего о мужчине, который сидел справа от него и спросил его, предположительно по просьбе Ванцетти, какая станция следующая — Ист-Брейнтри или Саут-Брейнтри. Он признался, что видел фотографию обвиняемого в газете до того, как его доставили в тюрьму для опознания. Кондуктор Позже в поезде он показал под присягой, что тоже видел этого человека.[Стр. 79] Он несколько раз приезжал в Ист-Брейнтри после 15 апреля, но был уверен, что это не Ванцетти.
Гарри Долбир, настройщик фортепиано, поклялся, что заметил Ванцетти среди группы «иностранцев», сидевших на заднем сиденье машины до полудня в день стрельбы, но не смог опознать никого из остальных. Хотя привратник Леванжи был уверен, что Ванцетти — это тот самый «темнокожий мужчина», который напугал его пистолетом на перекрестке Перл-стрит, он не мог вспомнить, навещал ли его мистер Макэнарни в его лачуге всего за две недели до начала судебного процесса. Александр Г. Викторсон, железнодорожный экспедитор, позже показал под присягой, что Леванжи сказал: После стрельбы он сказал, что не может опознать людей, которых видел в машине, мчавшейся по рельсам.
Час спустя кочегар сказал Генри Маккарти, машинисту локомотива, что он «спрятался в хижине», когда увидел, что на него направлены ружья. «Я спросил его, знает ли он их, — сказал Маккарти. — Он ответил, что нет. Я спросил, узнал бы он их, если бы увидел снова. Он сказал: «Нет», — сказал, что видел только ружья и спрятался». Вскоре после этого Леванжи сообщил Тимоти Дж. Коллинзу, репортеру Boston Globe, что никого не видел в машине, а в 16:30 рассказал Эдварду Картеру из Slater & Morrill, что за рулем был «светловолосый мужчина».
Остин Т. Рид, дежурный на станции Мэтфилд-Кроссинг в Вест-Бриджвотере, опознал Ванцетти как человека, сидевшего рядом с водителем «пятиместного автомобиля», который с ревом мчался к его перекрестку в 4:15. Автомобиль с визгом затормозил, когда Рид опустил шлагбаум из-за приближающегося поезда. Когда поезд проехал, машина пересекла пути и остановилась рядом с хижиной Рида. По его словам, Ванцетти крикнул: «Какого черта вы нас остановили?» — на «безупречном английском». Затем машина уехала на восток и развернулась. Он развернулся и, наконец, снова вышел на рельсы, скрывшись в направлении Уэст-Бриджвотера. Как и Фолкнер, Рид добровольно отправился в Броктон и «попросил о встрече с двумя обвиняемыми, которые там находились». Он слышал, как Ванцетти разговаривал с офицером в полицейском участке «тем же грубым тоном, каким говорил со мной».
Остин К. Коул был кондуктором трамвая, на котором[стр. 80] Сакко и Ванцетти были арестованы. Он был уверен, что это были те самые двое, которых он видел в своей машине 14 или 15 апреля. По его словам, они сели в троллейбус на Сансет-авеню, примерно в двух милях от Элм-сквер в Вест-Бриджуотере. Он особенно хорошо запомнил Ванцетти, потому что сначала принял его за своего друга по имени Тони. Когда защита показала ему фотографию Джозефа Скавитто, человека, поразительно похожего на Ванцетти, свидетель не смог сказать, что это был тот самый человек. сел в его машину, потому что никогда не видел его в деле.
У обвинения было семь свидетелей, которые опознали Сакко. Лола Эндрюс настаивала, что это был тот самый человек, которого она видела работающим под машиной возле фабрики Slater & Morrill № 2. Когда Кацман попросил ее оглядеть зал суда, она указала на стальную клетку, в которой сидели оба подсудимых, и сказала: «Вот этот человек». Сакко вскочил на ноги и закричал: «Это я? Вы меня имеете в виду? Присмотритесь получше!» Да, она была уверена, что мужчина, который только что накричал на нее, — тот самый смуглый парень, который подсказал ей, как добраться до «Райс энд Хатчинс».
Миссис Эндрюс утверждала, что узнала Сакко в тюрьме Дедхэм в феврале. После того как ее провели по тюрьме, она случайно увидела подсудимого в одной из камер. Она не помнила, был ли он один или нет, но наблюдала за ним не менее пятнадцати минут. Никто не говорил ей заглядывать в эту камеру. «Комната, в которой я была, — сказала она, — была… даже не знаю, как это объяснить, но там был какой-то проем в полу, как будто под этой комнатой была другая, и из той, в которой я была, можно было заглянуть в ту, что внизу».
Когда мистер Мур показал ей несколько фотографий и спросил, видела ли она их раньше по его просьбе, она ответила, что «вообще не узнает ни одну из этих фотографий». На следующий день миссис Эндрюс упала в обморок, когда мистер МакЭнарни попытался выяснить, какие именно фотографии она видела. Позже в ходе судебного разбирательства миссис Кэмпбелл, которая сопровождала Миссис Эндрюс из Саут-Брейнтри 15 апреля поклялась, что мужчина, лежавший под машиной, «ни разу не поднял голову» и что ни она, ни ее подруга с ним не разговаривали.
Но миссис Кэмпбелл была не единственным свидетелем, который противоречил [стр. 81] практикующая медсестра. Джордж У. Фэй, полицейский из Куинси, сказал, что в феврале она призналась ему, что в тот день не видела ни одного мужского лица. То же самое она сказала Альфреду Н. Лабреку, секретарю Торговой палаты Куинси. Гарри Курланский, портной, чья мастерская находилась рядом с домом миссис Эндрю, вспомнил разговор с ней, состоявшийся после ее возвращения из тюрьмы Дедхэм. «Правительство заставило меня опознать этих людей, — пожаловалась она ему, — а я ничего о них не знаю. Я их никогда не видела Я их не узнаю». Бывшая хозяйка квартиры, которая с готовностью призналась, что та ей не нравилась и что она «больше не пустила бы ее в свой дом», сказала, что у нее «дурная репутация» в обществе.
Брокер по недвижимости Трейси, который сообщил полиции, что видел Сакко, стоявшего возле аптеки на Перл-стрит в полдень в день убийств, десять месяцев спустя опознал его в тюрьме. Однако теперь он не был готов утверждать, что это был именно он. «Насколько я могу судить, это был он», — заявил он. Хотя он был «абсолютно уверен» в своей правоте, он допускал, что «даже самые лучшие люди могут ошибаться».
В. Значит, вы уверены, что не ошиблись в личности этого человека?
О. Я сказал, что не могу с уверенностью утверждать, что это был он, но я бы не стал утверждать это со стопроцентной уверенностью.
Уильям Дж. Херон, железнодорожный детектив, утверждал, что видел Сакко в наручниках рядом с полицейским у здания суда в Куинси примерно через шесть недель после того, как заметил его на станции Саут-Брейнтри. Он был «почти уверен», что обвиняемый был тем самым «нервным итальянцем», за которым он наблюдал в зале ожидания. Он с готовностью признал, что отказался разговаривать со следователями защиты, когда они пришли к нему перед судом. По его словам, он не хотел вмешиваться. Кроме того, он не думал, что его информация будет Это было бы полезно для защиты. Лицо МакЭнарни побагровело от гнева.
Вопрос. Вы сами решили, что ваши доказательства навредят этим обвиняемым, не так ли? Так ли это?
О. Да, сэр.
На мужчине, которого Льюис Пелсер видел стреляющим в Берарделли,[стр. 82] были «темно-зеленые брюки и заправленная в них армейская рубашка». Он не стал бы утверждать, что стрелял Сакко, но настаивал на том, что «это был вылитый двойник того человека, которого я видел». Он записал номерной знак «Бьюика», но никого не видел в машине. «Я слишком торопился уйти, — сказал он, — я и сам немного испугался».
Когда слово взял Мур, он спросил свидетеля, беседовал ли с ним мистер Рейд 26 марта. Да, беседовал, но он не рассказал ему всего, что знал, потому что «не был с ним достаточно знаком». Он признался, что сказал следователю, что не видел убийцу, потому что спрятался под верстаком, когда началась стрельба. Но он настаивал, что «не то чтобы солгал мистеру Рейду». На самом деле он даже не рассказал окружному прокурору о том, что видел в тот день, пока не дал показания. В голосе Мура слышалось недоверие.
Вопрос: Вы ни с кем не разговаривали и не делились тем, что собирались сказать сегодня в качестве свидетеля, и не говорили им правду, пока не встали на свидетельскую трибуну.
О. Да, сэр.
Позже Уильям Бреннер, Питер Маккаллум и Доминик Константино, работавшие с Пелсером на первом этаже фабрики Rice & Hutchins, дали показания в пользу защиты, заявив, что не видели Пелсера у окна во время стрельбы. По словам троих мужчин, все, кто был на первом этаже, спрятались под столом, когда раздались выстрелы. Константино был уверен, что Пелсер встал только после того, как все закончилось. Он вспомнил, что Пелсер сказал ему, что не смог увидеть ни одного из убийц.
Мэри Сплейн, бухгалтерша из компании Slater & Morrill, которая опознала Сакко в полицейском участке Броктона как человека, которого она видела высунувшимся из «Бьюика» сразу после того, как тот с ревом пересёк перекрёсток на Перл-стрит, снова опознала его. «Это был мужчина, — утверждала она, — который, я бы сказала, был немного выше меня... он был выглядел очень энергичным. Я обратила особое внимание на то, что левая рука у него была крупная, сильная... На нем была серая, как мне показалось, рубашка... Лицо у него было такое, что мы бы назвали «чистым». Лоб был высоким. Волосы были зачесаны назад, их длина составляла, по-моему, от пяти до шести с половиной сантиметров, и они были темными.[Стр. 83] брови, но кожа была белая, какая-то особенная, с зеленоватым оттенком». Очевидно, годы изучения бухгалтерских книг не повлияли на зрение свидетеля, потому что это детальное описание было сделано после трехсекундного взгляда «с расстояния от 60 до 80 футов».
Когда Мур напомнил ей, что на предварительном допросе в Куинси она сказала, что не уверена, что Сакко — это тот человек, которого она видела, мисс Сплейн заявила, что никогда такого не говорила. Однако на следующий день она призналась, что, возможно, действительно так говорила.
Вопрос: Хотите ли вы изменить какие-либо показания, которые дали вчера?
О. Да, сэр.
Вопрос. Какую часть своих показаний вы хотели бы изменить в настоящее время?
О. Тот вопрос и ответ, в котором вы спросили, могу ли я опознать этого человека, а я в Куинси ответила, что не уверена, что смогу его опознать. Я сказала, что не говорила этого вчера, но, поразмыслив, поняла, что именно так ответила в Куинси.
Кроме того, она призналась, что после стрельбы опознала на фотографии, которую ей показала полиция, мужчину, которого она видела высунувшимся из машины. Позже она узнала, что мужчина с фотографии находился в нью-йоркской тюрьме Синг-Синг 15 апреля.
Когда мистер МакЭнарни сменил Мура, он спросил свидетельницу, уверена ли она, что в день убийства у нее было достаточно времени, чтобы как следует рассмотреть обвиняемого. «Да, сэр, думаю, что да», — ответила она. Адвокат покачал головой. Разве она не давала показания в Куинси о том, что «не уверена, что у меня была возможность сказать, что это он»? Да, она так говорила. Но теперь она была «уверена, что это он, совершенно уверена, что это он. Я допускаю возможность ошибки, но уверена, что не ошибаюсь». МакЭнарни продолжал настаивать.
Вопрос. Что вы имели в виду, когда сказали, что у вас не было достаточной возможности наблюдать за ним?
О. Ну, он просто шёл по улице.
Вопрос: это была единственная возможность, которая у вас была?
О. Да, сэр.
[Стр. 84]
Вопрос. У вас не было другой возможности, кроме этого мимолетного взгляда?
А. Воспоминание об этом.
Она не видела Сакко с момента слушаний в Куинси 26 мая 1920 года, но даже без «дальнейшего изучения его личности» она изменила своё мнение и теперь была уверена, что это он.
Фрэнсис Дж. Девлин, еще одна бухгалтерша из Slater & Morrill, работавшая в одной комнате с мисс Сплейн, видела, как мужчина в «Бьюике» выстрелил в толпу, собравшуюся вокруг Парментера и Берарделли. «Он был смуглым, — вспоминала она, — и волосы у него, казалось, росли не от висков, а от макушки. Они были иссиня-черные, и черты лица у него были четкие, довольно четкие и довольно красивые. У него была белая кожа и довольно крепкое телосложение, я бы сказала». В полицейском участке Броктона она опознала Сакко по описанию. «Очень похож на того мужчину, который стоял на заднем сиденье и стрелял». Она была гораздо более категорична, когда Кацман попросил ее оглядеться по сторонам и «посмотреть, не видит ли она этого человека». Она указала на стальную клетку, в которой сидели двое обвиняемых, и сказала: «Мужчина с внутренней стороны, когда выходите».
В. Мужчина, который улыбается?
О. Да, сэр.
В. Этого человека, которого вы знаете, зовут Сакко?
О. Да, сэр.
Нет, у нее никогда не возникало сомнений в том, что обвиняемый — это тот самый человек, которого она видела.
Однако годом ранее она давала показания в Куинси, утверждая, что не может «с уверенностью» сказать, что Сакко был тем самым стрелком, которого она видела. Но у нее был готов ответ на этот кажущийся противоречивым факт. «В то время я была уверена, что это был он, но из-за тяжести преступления и всего остального мне не хотелось говорить об этом прямо». Я знала, что это он, и все же не хотела говорить об этом, потому что, по моему мнению, это была бы намеренная ложь. Но мне все равно не хотелось говорить об этом прямо, поэтому я выразилась так». Она также поклялась В Куинси этот невысокий коренастый Сакко был «человеком, который казался мне большим».
Продавец граммофонных пластинок Карлос Э. Гудридж был уверен, что Сакко — это тот самый человек, который направил на него пистолет, когда чернокожий[стр. 85] Бьюик промчался мимо бильярдной «Магазу» на нижней Перл-стрит. Он запомнил подсудимого как «смуглого парня с темными волосами, у него было... какое-то странное лицо, заостренное». Когда МакЭнарни попытался выяснить, не было ли у Гудриджа собственных проблем с законом, вмешался судья Тайер. «Вы не можете усомниться в правдивости показаний свидетеля, — заметил он, — кроме как предъявив справку о судимости». Присяжные так и не узнали, что продавец недавно признал себя виновным в краже и был отправлен на испытательный срок.
Показания Гудриджа резко расходились с показаниями Гарри Аррогани, парикмахера из Саут-Брейнтри. Через пять или шесть дней после убийств Гудридж сказал парикмахеру, что видел «мужчину в машине, но если меня спросят, кто это был, я не смогу ответить». Питер Магазу, владелец бильярдной, сказал, что Гудридж описал мужчину, который направил на него пистолет, как «молодого человека со светлыми волосами и светлой кожей». Эндрю Манганио, менеджер по продажам в Goodridge, позже дал показания о том, что его сотрудник, игравший в бильярд, отказался опознать обвиняемых в тюрьме. потому что он так испугался выстрела, что «не мог вспомнить их лица».
Доктора Джордж Б. Маграт и Натаниэль С. Хантинг провели вскрытие тел двух убитых. В теле Берарделли было обнаружено четыре пули, в теле Парментера — две. При извлечении каждой пули врачи процарапывали римскую цифру у ее основания. Пуля, ставшая причиной смерти Берарделли, была выпущена из винчестера 32-го калибра и имела маркировку № III. На суде капитан Уильям Х. Проктор, эксперт по баллистике из полиции штата Массачусетс, заявил, что все пули, кроме пули № III, были выпущены из автоматического пистолета Savage.
При обыске Сакко в полицейском участке Броктона в его поясе был обнаружен «автоматический пистолет Colt калибра .32», который впоследствии стал вещественным доказательством 28. Проктор сказал, что провел экспертизу смертельной пули и оружия подсудимого. В результате своего исследования он был готов заявить, что пуля № III «выстрелена из этого пистолета». Что касается остальных пяти пуль, то, по его мнению, они были выпущены из другого оружия. Кольт Сакко.
Мнение капитана Проктора разделял Чарльз Ван Амбург, помощник в отделе баллистики компании Remington[стр. 86] Arms Company. Он также исследовал пулю, ставшую причиной смерти, и пистолет Сакко.
Вопрос. Сложилось ли у вас мнение ... о том, Нет. Пуля III была выпущена из этого конкретного автоматического пистолета Colt?
О. У меня есть своё мнение.
В. А каково ваше мнение?
О. Я склонен полагать, что выстрел был произведен из этого автоматического пистолета Colt пулей № III.
Он пришел к такому выводу, сравнив пулю № III с шестью пробными пулями, которые они с капитаном Проктором выпустили в промасленные опилки в Лоуэлле, штат Массачусетс. «Я измерил на пуле № III следы нарезов и сравнил их с шириной отпечатков, которые я получил от пули № III или от этого конкретного ствола, — объяснил он. — Вместе с измерениями ширины или размера следов нарезов на пулях, найденных ... в Лоуэлле, это наводит меня на мысль». Кроме того, он заметил на пуле № III следы, которые, по его мнению, были оставлены в канале ствола кольта Сакко.
Джеймс Э. Бернс, опытный стрелок, проработавший более тридцати лет в компании United States Cartridge Company, выступил против экспертов обвинения. Он тоже исследовал пулю, ставшую причиной смерти, и был уверен, что она не была выпущена из пистолета Сакко.
Вопрос. ... на чем основано ваше мнение?
О. Я исследовал 11 пуль, выпущенных из пистолета Сакко. Они совсем не похожи на эти.
В стволе «Кольта» был обнаружен «чистый свинец по всей длине». Он не сомневался ни на йоту, что пуля № III была выпущена «из оружия с чистым свинцом».
Дж. Генри Фицджеральд, директор испытательного центра компании Colt Firearms, согласился с Бернсом в том, что пуля № III «не была выпущена из пистолета, представленного в качестве вещественного доказательства № 28». Он исследовал три пули, выпущенные мистером Ван Амбургом в Лоуэлле, и «по моему мнению, следы на пуле № III не соответствуют следам на пулях, выпущенных из этого пистолета». Как и Бернс, он не смог обнаружить никаких характерных следов на канале ствола пистолета Сакко.
Кепка, которую Фред Л. Лоринг нашел рядом с телом Берарделли[стр. 87] , была передана Томасу Ф. Фрейеру, суперинтенданту компании Slater & Morrill’s. Кацман позвонил Джорджу Т. Келли, бригадиру Сакко на обувной фабрике 3-K, и тот показал, что обвиняемый часто ходил на работу в кепке. «Иногда он носил кепку, — сказал Келли. — Иногда — шляпу». Что касается кепки, он мог вспомнить только, что это была «темная кепка... в стиле «соль с перцем»». Он не мог вспомнить, была ли у кепки, которую он видел на гвозде рядом с верстаком Сакко, отворот.
Когда защита возразила против приобщения кепки к делу на том основании, что она не была должным образом идентифицирована как принадлежащая Сакко, судья Тайер велел мистеру Уильямсу спросить Келли, «похожа ли эта кепка... на ту, что была на обвиняемом Сакко?» «Только по цвету», — ответил свидетель.
ТАЙЕР: Это не ответ на вопрос. Я бы хотел, чтобы вы ответили на него, если можете.
КЭЛЛИ: Я не могу ответить, пока не буду знать наверняка, что это та самая кепка.
ТАЙЕР: По внешнему виду они одинаковые?
КЭЛЛИ: Да, сэр.
Тайер незамедлительно приобщил кепку к материалам дела в качестве вещественного доказательства Содружества. Вещественное доказательство 29.
После ареста Сакко лейтенант Дэниел Т. Герин посетил его дом и нашел на кухне еще одну кепку. Позже, во время судебного процесса, когда Келли вызвали в качестве свидетеля защиты, ему показали эту вторую кепку. Он сказал, что, по его мнению, кепка, которую нашел полицейский, больше похожа на ту, что была на обвиняемом, чем экспонат 29. На перекрёстном допросе Кацман спросил его, не говорил ли он полиции во время допроса о кепке, что «у меня есть своё мнение... но я не хочу, чтобы мне в задницу засунули бомбу». Келли признался, что «Возможно, я сказал это, когда они уезжали, но не тогда, когда они показали мне кепку».
В. Это вы про кепку?
О.: Да.
Позже, во время перекрестного допроса Сакко, Кацман попросил его надеть на голову «доказательство 29». По данным Boston Herald, «оно застряло у него на макушке, и он повернулся [стр. 88] с довольным видом, чтобы присяжные могли это видеть». Затем он объяснил окружному прокурору, что кепка была «слишком тесной» и не подошла по размеру.
В. Вы в этом уверены?
О. Я почти уверен. Я это чувствую.
Он отрицал, что кепка принадлежала ему, и его жена впоследствии дала показания, что ее муж «никогда не носил кепок с какими-либо украшениями на ушах, никогда, потому что ему это не нравилось, и, кроме того, он никогда их не носил, потому что в них он выглядит нелепо, честное слово».
Миссис Саймон Джонсон рассказала, что 5 мая, после того как ее муж лег спать, Бода постучал в их входную дверь и спросил, можно ли ему забрать свой автомобиль Overland. Когда она разбудила мужа, он велел ей пойти к миссис Бартлетт и позвонить в полицию. Она пошла к соседке и позвонила шефу Стюарту. Несмотря на то, что рядом с ее домом не было уличного фонаря, территорию освещал свет фар мотоцикла, который, как она заметила, был припаркован на улице. Рядом стояли двое незнакомых мужчин. Машина, похоже, следовала за ней, когда она вышла, чтобы позвонить. Десять минут спустя, когда она возвращалась от миссис Бартлетт, она увидела тех же мужчин, которые, казалось, «шли рядом» с ней. Она была уверена, что Сакко был одним из тех, кто преследовал ее в ту ночь.
Когда миссис Джонсон давала показания на предыдущем суде над Ванцетти в Плимуте, она не была так уверена в том, что опознала мужчин, которые следовали за ней. Тогда она была уверена, что «не знает, кто они такие и те ли это люди». Теперь же она была готова сказать, что «один из них» был тем самым человеком.
Вопрос. ... хотите сказать, что узнали Сакко до того, как вошли в дом Бартлеттов?
О. Я бы узнал его, если бы увидел снова.
Вопрос. Полагаю, это не ответ на вопрос.
СУД. Вы можете ответить на этот вопрос, миссис Джонсон, «да» или «нет»?
О.: Да.
В. То есть, я так понимаю, вы узнали его до того, как вошли в дом Бартлеттов?
О. До этого — да.
[Стр. 89]
Муж свидетельницы рассказал несколько иную историю. Ни один из незнакомцев ни разу не попал в луч света от мотоцикла. Он не видел, как его жена шла к Бартлеттам, но видел ее на обратном пути. В тот момент он был уверен, что все незнакомцы, кроме Боды, стояли рядом с мотоциклом. Он сказал Боде, что не может забрать машину в тот же вечер, потому что «на ней нет номерных знаков образца 1920 года». Бода ответил, что «завтра я за ней кого-нибудь пришлю», но за машиной так никто и не приехал.
Майкл Дж. Коннолли и Эрл Дж. Воган, двое полицейских из Броктона, арестовали обвиняемых в троллейбусе на Норт-Элм-стрит поздним вечером того же дня. Коннолли был первым, кто вошел в вагон. «...Я прошел по вагону, — рассказывал он, — и, оказавшись возле их места, остановился и спросил, откуда они едут. Они ответили: «Мы едем к моему другу». Я спросил: «Кто ваш друг?» Он сказал: «Человека по имени… они называют его «Поппи». — Что ж, — сказал я, — ты арестован».
По словам Коннолли, Ванцетти, сидевший на сиденье у окна, сунул руку в карман на бедре. Полицейский крикнул: «Держите руки на коленях, а то пожалеете!» Когда оба обвиняемых спросили, за что их арестовывают, он ответил, что они «подозрительные личности». Затем Воган сел в машину, а Коннолли приказал Ванцетти встать, чтобы тот мог его обыскать. Он сам слегка похлопал Сакко по плечу... и не полез к нему в карманы».
Вопрос: было ли что-то обнаружено у обоих мужчин в тот момент?
О. У Ванцетти нашли револьвер.
Затем двух подозреваемых пересадили в полицейскую машину, которая ждала их у железнодорожных путей. Коннолли «посадил Сакко и Ванцетти на заднее сиденье... и офицер Сноу сел с ними на заднее сиденье. Я сел на переднее сиденье рядом с водителем, лицом к Сакко и Ванцетти». По дороге на вокзал Броктона Коннолли заметил, что Сакко «потянулся рукой под пальто, и я сказал ему, чтобы он держал руки при себе и не засовывал их под одежду». Когда он спросил обвиняемого: «У вас там пистолет?», тот ответил: «Нет, у меня нет пистолета». Мерл А. Спир, водитель машины, поклялся, что слышал этот разговор[Стр. 90] и что Сакко ответил: «Вам не нужно меня бояться». Позже в тот же вечер в кармане Сакко нашли револьвер «Кольт».
Шеф Стюарт прибыл в полицейский участок вскоре после одиннадцати вечера. Двое задержанных рассказали ему почти ту же историю, что и Коннолли. Они настаивали на том, что поехали в Уэст-Бриджвотер, чтобы навестить друга по имени Поппи, но отрицали, что им что-либо известно о Боде или мотоцикле Орчиани. Сакко считал, что они вышли из его дома в 6:30 того дня, а Ванцетти был уверен, что они отправились в путь на три часа раньше. Сакко утверждал, что купил свой «Кольт» на Ганновер-стрит в Бостоне за много месяцев до ареста.
22 июня, после того как 59 свидетелей дали показания в пользу обвинения, Кацман сообщил судье Тайеру: «Мы считаем, что нам больше нечего сказать... обвинение снимает свои претензии, если ваша честь не возражает». После вступительного заявления Каллахана защита сразу же вызвала Фрэнка Дж. Бёрка, стеклодува, который видел, как «Бьюик» пронесся по перекрёстку Перл-стрит сразу после убийств. Он хорошо разглядел пассажиров и был уверен, что в машине не было ни одного из обвиняемых. «Я бы сказал, что это не так», — сказал он. Но на перекрёстном допросе Катцманн удалось доказать, что у свидетеля были настолько слабые глаза, что он принял «Хадсон» мистера Каллахана, на котором его утром отвезли в суд, за «Бьюик».
Миссис Барбара Лискомб, сотрудница компании Rice & Hutchins, которая упала в обморок, когда один из стрелков направил на нее пистолет, «навсегда запомнила его лицо». Когда ее доставили в полицейский участок Броктона, она не смогла опознать ни одного из обвиняемых.
Вопрос: Вы видели этих людей на скамье подсудимых?
О. У меня есть.
Вопрос. Кто из мужчин на скамье подсудимых был тем, кто направил револьвер в ваше окно?
О. Нет, сэр.
Она была «абсолютно уверена», что никогда раньше не видела ни Сакко, ни Ванцетти.
Дженни Новелли, медсестра, которая примерно за десять минут до стрельбы видела, как «Бьюик» медленно ехал по Перл-стрит в направлении завода «Райс энд Хатчинс», рассказала, что мужчина,[стр. 91] Женщина, сидевшая рядом с водителем, не была Сакко, хотя ранее она сказала детективу, что обвиняемый «похож» на мужчину, которого она видела в машине. Альберт Франтелло настаивал на том, что обвиняемые не были теми людьми, которых он заметил, когда они прислонились к забору магазина Rice & Hutchins перед убийствами. Никто из рабочих, проводивших раскопки на месте ресторана, и железнодорожников, ремонтировавших пути на перекрестке Перл-стрит, не смог сказать, что видел Сакко или Ванцетти поблизости от места преступления. В общей сложности около двух десятков свидетелей показали, что они 15 апреля 1920 года ни один из обвиняемых не был замечен в Саут-Брейнтри.
Ванцетти был первым из двух обвиняемых, кто дал показания. Что касается дня убийства, он на ломаном английском заявил, что не покидал Плимут. Утром он «продавал рыбу с тележки» на пересечении Касл-стрит и Черри-стрит. Где-то в середине утра он попросил Джозефа Розена, разносчика, проводить его до дома миссис Альфонсины. Бринни, чтобы она могла посмотреть на отрез ткани, который Розен хотел ему продать. Ванцетти считал, что это произошло «около часа ночи, примерно в половине двенадцатого, что-то вроде того, Половина первого, около часа.
После того как обвиняемый продал всю свою рыбу, он навестил Мелвина Корла, своего друга, который красил его лодку. Они долго разговаривали — около полутора часов. За это время обвиняемый также поговорил с судостроителем по имени Фрэнк Джесси. Затем он вернулся домой, переоделся и поужинал. Он не помнил, что делал после ужина.
5 мая он сопровождал Боду в дом Джонсона, чтобы забрать его машину, на которой они должны были собирать радикальную литературу в домах его друзей «в пяти или шести местах, в пяти или шести городах». Таинственная смерть в 3 мая в Нью-Йорке Андреа Сальседо, радикал, с которым он был связан на протяжении многих лет, убедил его, что нужно «спрятать книги и литературу в каком-нибудь месте, чтобы их не нашла полиция или государство». Он не сообщил полиции о своих планах на ту ночь, «потому что в то время там, Тогда была депортация, и реакция была более бурной, чем сейчас, и более безумной, чем сейчас.
[Стр. 92]
Он с готовностью признал, что солгал Стюарту, когда начальник полиции допрашивал его после ареста. «Я боялся, — сказал он, — что он зайдет в дом к людям, которых они назвали, найдет какую-нибудь литературу или бумаги и арестует их... Я боялся называть имена и адреса своих друзей, потому что знал, что почти у всех из них дома есть книги и газеты, которые могут послужить властям поводом для ареста и депортации». Его опасения усугублялись тем, что офицеры Коннолли и Воган отказались Расскажите ему, почему его взяли под стражу.
Вопрос: за что вас арестовали?
О. Они говорят: «Ну, ты же знаешь, сам понимаешь почему». А когда я пытаюсь уснуть в камере, там нет одеяла, только доски. Потом мы попросили одеяло, потому что было довольно холодно. Они говорят: «Ничего, скоро согреешься, а завтра утром мы выстроим вас в ряд в коридоре между стульями и расстреляем».
На самом деле ночью один из тюремщиков плюнул ему в лицо и угрожал револьвером.
Ванцетти также признал, что солгал Катцману, когда окружной прокурор спрашивал его о цене, которую он заплатил за свой револьвер, о том, сколько раз он приезжал в Бостон на ночь и о его знакомстве с Бодой. Он снова объяснил свое нежелание говорить правду тем, что хотел прикрыть своих друзей. «Я не собираюсь называть имена и адреса своих друзей», — объяснил он.
Джозеф Розен показал, что в полдень 15 апреля продал Ванцетти несколько кусков ткани. Миссис Брини вспомнила, что в то утро видела, как подсудимый продавал рыбу, и что они с Розеном пришли к ней домой, чтобы узнать ее мнение о ценности нескольких отрезов ткани. Ее дочь ЛеФавр тоже видела торговца рыбой в обоих случаях. В полдень Энджел Т. Гуидобене, мастер по изготовлению ковров, купил у Ванцетти немного трески. Мелвин Корл вспоминал, что подсудимый заходил к нему, когда тот красил свою лодку, а Фрэнк Джесси утверждал, что Они с Ванцетти обсуждали автомобиль, пока наблюдали за работой Корла.
Сакко подтвердил показания Ванцетти о том, что оба они лгали, потому что боялись, что их арестовали[стр. 93] за радикальную деятельность. Поскольку полиция не сообщила им о характере выдвинутых против них обвинений, они были уверены, что их с Ванцетти задержали за то, что они «работали на движение за рабочий класс, за трудящихся». На самом деле одним из первых вопросов, которые Стюарт задал ему, был вопрос о том, является ли он социалистом.
Вопрос. Когда он спросил вас, зачем вы приехали в Бриджуотер, вы назвали ему истинную причину своего приезда?
О. Нет, сэр, потому что я боялся, что нас арестуют, а они арестуют кого-нибудь другого из нашего народа...
Как и Ванцетти, он открыто признавал, что был социалистом и не верил в войну. После того как Соединенные Штаты вступили в войну в 1917 году, он и его сообвиняемый сбежали в Мексику, чтобы избежать призыва. Сакко вернулся в Массачусетс через несколько месяцев под вымышленным именем и вернул себе настоящее только после окончания войны. По его словам, «какое право мы имеем убивать друг друга? Я не верю в войну». Я хочу уничтожить эти пушки». Он любил свою приемную страну, но его ненависть к войне была сильнее преданности абстрактной идее.
Что касается 15 апреля, он утверждал, что провел весь день в Бостоне. В середине марта он получил письмо, в котором сообщалось, что его мать умерла в Италии. Он решил вернуться с семьей на родину и в день убийств отправился в Бостон, чтобы получить подтверждение своего паспорта в итальянском консульстве. Он сел на поезд в 8:56 Он сел на поезд в Стоутоне и, прибыв на Южный вокзал, дошел пешком до Ганновер-стрит, где встретился с Анджело Монелло, подрядчиком из Роксбери. Затем он отправился в ресторан «Бони». Обед с Феличе Гуаданьи, редактором итальянского журнала. Позже к ним присоединились Джон Д. Уильямс, специалист по космическим технологиям, и Альберт Боско, Редактор La Notizia
Сакко вышел из «Бони» в 13:30 и отправился в консульство. Там какой-то мужчина сказал ему, что принесенная им фотография слишком большая для паспорта. Затем он зашел в ближайшую кофейню, где снова встретился с Гуаданьи и Антонио Дентаморе, бывшим журналистом. В 15:20, после того как он купил кое-какие продукты в ближайшем магазине, он отдал долг в пятнадцать долларов человеку по фамилии Афф. Затем он сел на поезд в 16:12[стр. 94] и вернулся в Стоутон, приехав домой вскоре после шести.
Кацман был беспощаден в ходе перекрестного допроса. Почему обвиняемый не пошел утром в консульство и не сел на полуденный поезд, чтобы вернуться в Стоутон? «Ну, я думал, что за целый день в Бостоне успею», — последовал ответ. Не солгал ли он Джорджу Келли, своему бригадиру, когда сказал ему, «что там была такая толпа, что невозможно было получить паспорт, и консульство закрылось, из-за чего он опоздал на полуденный поезд?» Да, он солгал мистеру Келли. Он также не сказал правду в Броктоне, когда утверждал, что работал над пятнадцатым номером. «Я не был уверен, — объяснил он. — Мне не было интересно, когда именно я уйду».
Чтобы подтвердить алиби Сакко, на скамью подсудимых вызвали целую толпу свидетелей. Доминик Риччи заявил, что видел сапожника рано утром пятнадцатого числа на железнодорожной станции Стоутон. В одиннадцать утра Анджело Монелло встретился с ним в Восточном Бостоне. Гуаданьи, Уильямс и Боско подтвердили, что Сакко обедал в ресторане «Бони». Согласно письменным показаниям под присягой, представленным Джузеппе Андроуэр, бывший сотрудник паспортного отдела итальянского консульства, в два часа дня подошел к окошку Сакко и показал ему фотографию, которая, по словам чиновника, была слишком большой для паспорта. «15 апреля 1920 года был очень спокойным днем, — поклялся он, — и поскольку такая большая фотография никогда раньше не использовалась для паспорта, я взял ее и показал секретарю консульства. Мы посмеялись и обсудили этот случай».
В 14:45 в кофейне Джордани обвиняемый пожаловался Дентаморе, что ему придется потратиться на еще одну фотографию для паспорта. Карлос М. Афе вспомнил, что Сакко заходил в его продуктовый магазин между тремя и четырьмя часами, чтобы оплатить неоплаченный счет на 15,50 долларов. Миссис Сакко, дававшая показания через переводчика, знала, что ее муж уехал в Бостон 15-го числа, потому что в тот день ее навестил Генри Яковелли, друг из Милфорда. Мистер Яковелли подтвердил, что действительно заходил в тот день к Сакко.
Что касается оружия, у каждого обвиняемого было свое объяснение. Ванцетти утверждал, что купил свой револьвер за пять долларов у друга по имени Луиджи Фальцини в начале 1920 года, потому что «это было очень плохое время, а мне нравится иметь при себе револьвер для самозащиты».
[Стр. 95]
В. Что вы имеете в виду, когда говорите: «Это было плохое время»?
О. Плохое было время, я имею в виду, что было много преступлений, много ограблений.
Сакко утверждал, что у него вошло в привычку носить с собой пистолет, когда он работал ночным сторожем на обувной фабрике "3-К" . В день, когда его арестовали, они с Ванцетти планировали “пойти пострелять в лес”, но не сделали этого, потому что “мы начали спорить, и я забыл ....”
14 июля, после того как судья Тайер произнес свою вступительную речь, сидя на украшенной цветами скамье, присяжные удалились для вынесения вердикта. Примерно через семь часов они вернулись в зал суда. Когда секретарь Уортингтон спросил, вынесли ли они вердикт, старшина присяжных Уолтер Р. Рипли ответил утвердительно. Он и его коллеги признали всех подсудимых виновными в убийстве первой степени. Тайер с радостью выразил благодарность от имени штата за «оказанную вами услугу». Теперь вы можете вернуться домой, где вас не было почти семь недель». Двенадцать мужчин Поспешив последовать доброму совету его чести, Сакко закричал: «Они убивают невиновного! Они убивают двух невиновных!»
Его пророчество оказалось несколько преждевременным. 5 ноября перед Тайером было выдвинуто ходатайство о пересмотре дела на том основании, что приговор был вынесен вопреки совокупности представленных доказательств. За день до Рождества ходатайство было отклонено. Что касается судьи, то он не стал бы «сообщать всему миру, что эти двенадцать присяжных нарушили святость своих клятв, бросили на произвол судьбы свою честь, здравый смысл, разум и совесть, поддавшись предвзятости и предубеждениям, и тем самым злоупотребили доверием, оказанным им законом и судом». Если и были допущены какие-либо ошибки, то Что касается судебного процесса, то никто не был бы рад больше него, если бы Верховный суд исправил их ошибки. «Но до тех пор, — сказал он, — что касается этих ходатайств, вердикты присяжных должны оставаться в силе».
Еще до решения Тайера Джеремайя МакЭнарни узнал, что во время судебного процесса старшина присяжных Рипли показал другим присяжным несколько патронов 38-го калибра. К сожалению, Рипли умер до того, как адвокат смог получить от него показания. Однако двое других присяжных признались, что видели патроны, и на основании этого адвокаты защиты подали первое из шести дополнительных ходатайств о проведении нового судебного разбирательства. В[стр. 96] В своих заявлениях они утверждали, что присяжные не имели права рассматривать какие-либо доказательства, кроме тех, что были представлены в рамках закона.
В подтверждение того, что Рипли был безнадежно предвзят в отношении подсудимых, их адвокаты представили письменные показания под присягой Уильяма Х. Дейли, хорошего друга бывшего бригадира. Дейли утверждал, что столкнулся с Рипли на железнодорожной станции за несколько дней до суда. Когда Дейли выразил сомнения в виновности Сакко и Ванцетти, Рипли ответил: «Черт бы их побрал, их все равно надо повесить». Обвинение не представило никаких доказательств, противоречащих показаниям Дейли под присягой.
В начале октября 1921 года Фрэнк Дж. Берк, стеклодув, который давал показания в пользу защиты, столкнулся с Роем Э. Гулдом в Портленде, штат Мэн. Продавца пасты для бритья так и не вызвали в суд в качестве свидетеля, несмотря на то, что он назвал свое имя полиции. Когда мимо него проезжал черный «Бьюик», он хорошо разглядел его пассажиров. Согласно его показаниям под присягой, которые В основу своего второго дополнительного ходатайства Мур положил «человека, которого он видел в Саут-Брейнтри 15 апреля 1920 года, примерно в три часа дня, когда тот ехал в В машине бандитов, на переднем сиденье справа от водителя, сидит не тот человек, которого он видел в тюрьме округа Дедхэм и которого ему указали как Николу Сакко». Что касается Ванцетти, он видел фотографии осужденного и «ни в коей мере не похож на человека, которого свидетель видел в Саут-Брейнтри 15 апреля 1920 года».
4 февраля 1922 года Льюис Пелсер письменно признался Муру, что он лжесвидетельствовал на суде. Его первоначальное заявление следователю защиты о том, что он никого не видел в машине бандитов, потому что он прятался под своим рабочим столом было, как он теперь признал, правдой. Опровержение Пелсера было сделано частью ходатайства Гулда. Однако несколько дней спустя он написал Катцману письмо, в котором утверждал, что во время интервью с Муром был «сильно пьян». «Он задавал мне один вопрос за другим, — писал он, — и в конце концов добился своего». Вся эта история противоречила тому, что я говорил в суде Дедхэма». Он решил написать окружному прокурору, потому что был «обеспокоен тем, как меня подставили и втянули в неприятности».
Третье ходатайство Мура было основано на том, что Карлос Гудридж[стр. 97] продавец «Виктролы», выбежавший из бильярдной «Магазу» как раз в тот момент, когда мимо проезжал «Бьюик», на суде назвал не свое настоящее имя. Кроме того, адвокат утверждал, что Гудридж дважды был осужден за кражу в Нью-Йорке и что, когда он давал показания, он скрывался от суда по третьему обвинению. В ответ на По ходатайству Мура Катцманн представил письменные показания под присягой от продавца, в которых тот признавал большинство доводов защиты, но настаивал на том, что его показания были правдивыми.
11 сентября 1922 года Мур подал четвертое ходатайство. Двумя днями ранее Лола Эндрюс подписала письменные показания под присягой, в которых отказалась от своих показаний в Дедхэме, заявив, что окружной прокурор и полиция оказывали на нее давление. Теперь она была готова заявить, что «каждая часть ее показаний... Заявление, в котором она опознала упомянутого Николу Сакко как человека, которого она видела 15 апреля 1920 года, является ложным и не соответствует действительности». Насколько ей известно, она никогда не видела подсудимого до тех пор, пока ей не указали на него в тюрьме округа Дедхэм.
Четыре месяца спустя миссис Эндрюс отказалась от своих слов. Она рассказала Катцману, что Мур и его сообщники угрожали преследовать ее и ее сына, если она не подпишет заявление, в котором будет сказано, что «я солгала, что никогда не видела Сакко в Саут-Брейнтри». Она бы ни за что не подписала эту бумагу, если бы сын не обнял ее и не сказал: «Мама, подпиши эту бумагу, и все эти неприятности закончатся, потому что ты не узнала этих людей. Ты поступишь ужасно неправильно, если отправишь их на электрический стул». что она сказала правду в Дедхэме.
В апреле 1923 года Альберт Х. Гамильтон, известный криминолог, дававший показания по более чем 165 делам об убийствах, изучил все улики по этому делу. Он пришел к выводу, что смертельная пуля была выпущена не из пистолета Сакко. Его поддержал преподаватель Массачусетского технологического института. В ответ на это ходатайство — пятое ходатайство защиты — Кацман представил письменные показания под присягой от нескольких экспертов по оружию, опровергающие утверждения Гамильтона.
В дополнение к ходатайству Гамильтона Уильям Дж. Томпсон, который участвовал в этом деле в 1923 году, приложил к нему письменные показания под присягой Уильяма Х. Проктора. Капитан Проктор, который давал показания в пользу Содружества, заявил, что пуля III «соответствует» выстрелу[стр. 98] из пистолета Сакко, теперь объяснил, что имел в виду только то, что выстрел был произведен из автоматического пистолета «Кольт» 32-го калибра. Он настаивал на том, что «неоднократно» говорил Катцману, что не может поклясться, что «так называемая смертельная пуля ... прошла через пистолет Сакко». «Если бы мне задали прямой вопрос, — заявил он, — нашел ли я какие-либо убедительные доказательства того, что эта ... пуля прошла через этот конкретный пистолет, я бы ответил утвердительно». На вопрос о пистолете Сакко я бы тогда ответил так же, как и сейчас, — отрицательно.
Выслушав доводы по всем этим ходатайствам, 1 октября 1924 года Тайер отклонил каждое из них. Он не считал, что «простое изготовление» патронов Рипли в комнате присяжных каким-либо образом повлияло на отношение к подсудимым, и, кроме того, он не хотел «очернять память» о погибшем присяжном. Что касается Гулда, он был уверен, что продавец пасты для бритья ошибся. Он отказался от своих слов, сказанных в адрес Пелсера, сославшись на чрезмерное употребление алкоголя. Заявление о том, что Гудридж не заслуживает доверия из-за судимости, было «смелым и жестокая попытка запугать Гудриджа, угрожая реальным арестом», которую он мог объяснить только «чрезмерным интересом мистера Мура к делу своего клиента». Наконец, заявление миссис Эндрюс о расторжении брака было сделано под давлением, мнение Гамильтона было неубедительным, и, если бы капитан Проктор действительно считал, что смертельная пуля была выпущена не из пистолета Сакко, у него была бы прекрасная возможность заявить об этом на суде.
После решения судьи Тайера все адвокаты защиты, кроме Томпсона, отказались от участия в деле. 12 мая 1926 года Верховный судебный суд Массачусетса в составе пяти судей в 60-страничном заключении подтвердил отказ судьи первой инстанции в удовлетворении различных ходатайств. Две недели спустя Томпсон подал еще одно ходатайство о проведении нового судебного разбирательства, на этот раз на основании признания некоего Селестино Ф. Медейрос, осужденный за убийство, отправил Сакко записку из тюрьмы, в которой признался, что участвовал «в преступлении, связанном с обувной компанией в Саут-Брейнтри, а Сакко и Ванцетти в этом преступлении не участвовали».
Хотя Медейрос не назвал имен людей, которые были с ним связаны во время ограбления Slater & Morrill, он был готов раскрыть все остальные подробности преступления. Он познакомился с четырьмя другими членами банды в салуне в Провиденсе, и они[стр. 99] Они подъехали к Рэндольфу на «Хадсоне», который обменяли на «Бьюик» в лесу за городом. Затем они направились в Саут-Брейнтри, убили Парментера и Берарделли и поехали обратно в лес, где бросили «Бьюик» и помчались в Провиденс на «Хадсоне». Роль Медейроса во время ограбления заключалась в том, чтобы сидеть на заднем сиденье «Бьюика» с пистолетом и «помогать сдерживать толпу, если она попытается прорваться».
Несмотря на всю проницательность Томпсона, Медейрос не стал называть никаких имен. Максимум, что удалось выяснить адвокату, — это то, что банда состояла из итальянцев, которые «занимались ограблением товарных вагонов в Провиденсе». Во время убийств в Саут-Брейнтри группа преступников, известная как банда Морелли, угоняла товарные вагоны по всей Новой Англии. На самом деле 15 апреля 1920 года несколько членов клуба были отпущены под залог в ожидании суда за кражу обуви, заказанной в магазинах Slater & Morrill и Rice & Hutchins. Описания сообщников, сделанные Медейросом, соответствовали известным членам группы Морелли.
Хотя Феликс Франкфуртер был уверен, что Медейрос, утверждавший, что признался, потому что «видел, как жена Сакко пришла сюда с детьми, и мне стало их жаль», говорил правду, судья Тайер придерживался иного мнения. По его мнению, Медейрос не заслуживал доверия, потому что он был «мошенником, вором, грабителем, лжецом, контрабандистом, вышибалой в притоне, контрабандистом и человеком, осужденным и приговоренным к смертной казни за ... убийство». Если Медейрос так стремился спасти двух людей, которых, по его словам, невиновными, то почему Разве он не назвал имена других людей, которые предположительно участвовали в ограблении Slater & Morrill? Более того, он считал, что Медейрос не помнил некоторых деталей преступления, а значит, его там не было.
5 апреля 1927 года апелляционный суд оставил в силе решение Тайера. Четыре дня спустя двое обвиняемых предстали перед ним для вынесения приговора. После того как оба заявили о своей невиновности, Тайер распорядился, чтобы они «понесли наказание в виде смертной казни через пропускание электрического тока через ваше тело в течение недели, начинающейся в воскресенье, десятого числа июля, в год от Рождества Христова, тысяча девятьсот двадцать седьмой». Пока судья зачитывал смертный приговор,[стр. 100] Сакко перебил его, выкрикнув: «Вы знаете, что я невиновен. Те же слова я произнес семь лет назад. Вы осуждаете двух невинных людей».
3 мая Ванцетти написал губернатору Алвану Т. Фуллеру от имени Сакко и от себя лично с просьбой о помиловании. Ответом Фуллера было назначение Консультативного комитета в составе президента Эбботт Лоуренс Лоуэлл из Гарварда, президент Сэмюэл У. Страттон из M. I. T. и судья по завещанию Роберт Грант, чтобы расследовать улики против осужденных мужчин. Поскольку трехнедельные слушания начались только 1 июля, казни были отложены на месяц. 27 июля члены комитета сообщили губернатору, что «не нашли достаточных доказательств». чтобы заставить их поверить, что суд был несправедливым». Неделю спустя Фуллер заявил, что не нашел «достаточных оснований для вмешательства исполнительной власти». «Я согласен с присяжными, — сказал он, — что эти люди, Сакко и Ванцетти, были виновны и что суд над ними был справедливым».
Поскольку казни были назначены на 10 августа, было подано множество ходатайств и прошений — от судьи Тейера до судьи Оливера Уэнделла Холмса, — но все они остались без удовлетворения. Чтобы дать защите время на обжалование некоторых из этих отказов в Верховном суде, Фуллер объявил отсрочку до 22 августа. Двумя днями ранее были поданы ходатайства о пересмотре дела в Верховном суде США, но Судьи Холмс, Брандейс, Стоун и Тафт отказались приостанавливать казни. По словам Холмса, «я не могу сказать, что у меня есть сомнения Поэтому я вынужден отказать вам в проживании.
В 12:19 утра 23 августа 1927 года Сакко умер на электрическом стуле в тюрьме штата Чарлстаун. Через семь минут к нему присоединился его друг Ванцетти, который хотел «простить некоторых людей за то, что они со мной сделали». Возможно, несколько тысяч человек, толпившихся вокруг тюрьмы в ту жаркую августовскую ночь, могли бы немного утешиться. Высказывания Ванцетти в интервью журналисту в седьмую годовщину стрельбы в Саут-Брейнтри: «Если бы не это, я бы прожил свою жизнь, просто болтая на улице» углы для презирающих мужчин. Я мог бы умереть, безымянный, неизвестный, неудачник. Теперь мы не неудачники. Это наша карьера и наш триумф. Никогда в нашей полноценной жизни мы не можем надеяться выполнить такую работу для[Стр. 101] терпимость, справедливость, понимание человека человеком, как сейчас. Наши слова, наши жизни, наши планы — ничто! Забрать наши жизни, жизни хорошего сапожника и бедного торговца рыбой — вот и всё. Этот последний миг принадлежит нам. Эта агония — наш триумф.
[Стр. 102]
5

Он бросил вызов Библии
Штат Теннесси
против
Джон Томас Скоупс
Округ Мейкон в 1925 году был одним из самых сельских районов Теннесси . Без единой мили железнодорожного полотна, почти нетронутый участки сельскохозяйственных угодий обрабатывались богобоязненными людьми, читавшими Библию население, чей единственный контакт с внешним миром состоял из еженедельных визитов в Лафайет, крошечный административный центр округа. Его представителем в нижней палате законодательного собрания штата был один Джон Вашингтон Батлер, фермер и школьный учитель в одном лице, обрабатывал 120 акров земли недалеко от Лафайета.
Батлер впервые баллотировался на выборах в 1922 году, выступая за принятие закона, запрещающего преподавание теории эволюции в государственных школах Теннесси. Во время своего первого срока он, очевидно, был слишком занят тем, чтобы освоиться в Нэшвилле, чтобы заниматься законотворчеством, но заверил своих избирателей, что, если они переизберут его на второй срок, он найдет время, чтобы продвинуть законопроект против теории эволюции. Добрые люди из Мейкона Округ поверил ему, и в ноябре 1924 года его с большим перевесом переизбрали в Палату представителей.
Вернувшись в столицу в январе следующего года, он, не теряя времени, приступил к выполнению своего предвыборного обещания. Он разработал законопроект, согласно которому любой учитель государственной школы «не имел бы права преподавать теорию, отрицающую историю Божественного сотворения человека, изложенную в Библии, и вместо этого преподавать теорию о том, что человек произошел от низших животных». Наказанием за это был штраф в размере от ста до пятисот[стр. 103] долларов. Батлер бросил свой законопроект в корзину для законопроектов, убедился, что он попал на стол Палаты представителей, и тут же умыл руки.
Казалось бы, предложенный законопроект должен был провалиться. Но благодаря неожиданно мощной поддержке баптистов он был принят нижней палатой 28 января 1925 года 71 голосом против 5. На следующий день Уильям Дженнингс Брайан, боровшийся с дарвинизмом по всей сельской Америке, приехал в Нэшвилл с риторической речью «Истинна ли Библия?». Каждое слово было правдой, — заверил он свою восторженную аудиторию, некоторые из которой были настолько впечатлены его ораторским мастерством, что напечатали его речь и разослали каждому члену законодательного собрания. Шесть недель спустя Закон Батлера был легко принят Сенатом 24 голосами против 6. 21 марта скептически настроенный губернатор Остин Пи подписал его. Он был уверен, что закон никогда не станет «действующим». Как же он ошибался.
В Нью-Йорке Роджер Болдуин, директор испытывающего трудности Американского союза защиты гражданских свобод, прочитал в газете Теннесси отчет о новом законе. Он разослал пресс-релиз в газеты Мемфиса, Чаттануги и Ноксвилла, в котором объявил, что Американский союз защиты гражданских свобод с радостью профинансирует судебный процесс против закона Батлера, если только удастся найти учителя из Теннесси, у которого хватит смелости нарушить закон. Месяц спустя горный инженер по имени Джордж У. Раппелия, который управлял Дейтонскими шахтами Камберлендской компании по производству угля и железа , сообщил Болдуину, что он находится в Он предложил провести тестовый пример. Его предложение было незамедлительно принято.
Раппли, выросший на Третьей авеню в Нью-Йорке, был, по словам одного из очевидцев, «неопрятным коротышкой с довольно запущенными зубами». Но из-за очков в роговой оправе он смотрел на мир настороженным, вопрошающим взглядом, и вызов, брошенный Американским союзом защиты гражданских свобод, оказался для него непосильным. 5 мая, получив предложение о финансовой поддержке от Болдуина, он отправился в центр города, в аптеку Ф. Э. Робинсона, где тут же вступил в перепалку с тремя членами коллегии адвокатов Дейтона по поводу конституционности закона Батлера.
В этот судьбоносный момент Джон Томас Скоупс, 24-летний выпускник Университета Кентукки, который подрабатывал учителем естественных наук и футбольным тренером в Дейтоне[стр. 104], Центральная средняя школа, зашел в «Робинсонс» за своей обычной послеобеденной газировкой. В этом светловолосом биологе в очках, чей отец, по словам Кларенса Дэрроу, был человеком, который «приучал свою семью иметь собственное мнение и отстаивать его», Рапплия увидел свой шанс сдержать опрометчивое обещание, данное Американскому союзу защиты гражданских свобод. Остаток дня ушел на то, чтобы его переубедить Скоупсу понравилась эта идея, но до того, как в тот вечер закончился аптечный конклав, Раппелиа успел сообщить Американскому союзу защиты гражданских свобод, что нашел потенциального ответчика. На следующее утро он получил телеграмму из Нью-Йорка: «Мы будем сотрудничать по делу Скоупса, оказывая финансовую помощь, предоставляя юридические консультации и привлекая внимание общественности». Штат Теннесси против Джона Томаса Скоупса продолжался.
Раппли не стал терять времени. Как только Скоупс согласился стать его подопытным кроликом, он отправился в офис шерифа, где получил ордер на арест молодого учителя. В аптеку Робинсона отправили помощника шерифа, который, терпеливо дождавшись, пока Скоупс допьет третью за день банку газировки, арестовал его. 10 мая трое магистратов из Дейтона постановили, что имеются достаточные доказательства того, что Скоупс преподавал своим ученикам теорию эволюции, и что его следует привлечь к ответственности. Дело должно было рассматриваться большим жюри округа Ри, которое должно было собраться в начале августа. Сумма залога была назначена в размере 1000 долларов, и ACLU незамедлительно внес ее.
Для торговцев Дейтона предстоящий судебный процесс был настоящей золотой жилой. Он наверняка наполнил бы Мейн-стрит тысячами любопытных, которые, можно было не сомневаться, оставили бы после себя немало долларов. Но более того, если Дейтон хотел когда-нибудь заявить о себе, это был его главный шанс. В течение многих лет город приходил в упадок, в то время как его юго-западный сосед Чаттануга рос как на дрожжах. С обезьяной, противостоящей Библии в недавно выкрашенном кирпичном здании суда, расположенном на участке площадью в два акра недалеко от Маркет-стрит, никто не мог предсказать, что ждет город.
Но на горизонте было одно тревожное облачко. Возможности широко открытого судебного процесса против эволюции не были упущены Жители Чаттанугана, которые начали оказывать давление на официальную семью города, чтобы заполучить Дейтон. Судья Джон Т. Ролстон из восемнадцатого Окружной суд, который должен был председательствовать на процессе по делу Скоупса,[Стр. 105] Он подлил масла в огонь, созвав внеочередное заседание большого жюри 25 мая. После того как Рапплию сменил Уолтер Уайт, директор школ округа Реа, в качестве свидетеля обвинения, тринадцать присяжных менее чем за час вынесли обвинительное приговор Скоупсу, суд над которым был назначен на пятницу, 10 июля. Ралстон спас положение торговцев с Мейн-стрит, которые тут же организовали активные комитеты, чтобы привести город в порядок и раскрасить его в яркие цвета, каких он не видел с тех пор, как в 1913 году вышла из строя доменная печь Питера Дональдсона. Как выразился один репортер, «Дейтон был полон решимости подготовиться к своей славе».
По мнению Дэрроу, “о маленьком городке Дейтоне, штат Теннесси, никогда не слышали так далеко от дома”. Резиденция Округ Рея, это была процветающая деревня с населением около двух тысяч человек жители, большинство из которых были наемными работниками на четырех или пяти фабриках и заводах, разбросанных по его окраинам. Каждую субботу днем фермеры Камберленд-Маунтинс стекались в город, чтобы потратить деньги, вырученные за урожай пшеницы, табака и клубники . Они парковали свои открытые Model-T Ford на грунтовых улочках и перекусывали в Отель «Аква», заходите в магазины, которые теснились в кирпичных и деревянных зданиях на Мейн-стрит и Маркет-стрит. В воскресенье утром почти все жители города собирались в девяти церквях, шпили которых придавали Дейтону сходство с каким-нибудь городом.
Однако город был далек от того, чтобы стать рассадником религиозных фанатиков. Хотя теология всегда была животрепещущей темой на его темных улочках, среднестатистический житель Дейтона не терял голову из-за разногласий между священниками. Но его священники не разделяли равнодушия своих прихожан к духовным вопросам. Будучи убеждёнными, по крайней мере публично, в том, что «Священное Писание содержит в себе истинную мудрость и само по себе является её источником», они начали собирать средства, которые, как они надеялись, пожертвуют сотрудникам прокуратуры, чтобы компенсировать гонорары в тысячу долларов, которые, по слухам, требовал Американский союз защиты гражданских свобод. перед назойливыми носами местных юристов. Скоупсу и любому другому эволюционисту нужно было показать, что любой, кто учит «наших детей теории, целью или тенденцией которой является дискредитация нашей религии», будет незамедлительно наказан. Если преподобный Л. М. Картрайт и его соратники не могли опровергнуть гипотезу Дарвина, то они, безусловно, могли отпугнуть ее сторонников.
[Стр. 106]
Когда Скоупса впервые арестовали, он нанял Джона Рэндольфа Нила, бывшего профессора права в Университете Теннесси, который только что открыл юридическую школу в Ноксвилле. Нил, несмотря на свою репутацию эксцентричного человека, был достаточно проницателен, чтобы признать, что ему не хватало судебного опыта’ которого требовала защита Скоупса. Изначально он был уверен, что Джон У. Дэвис — именно тот человек, который должен представлять интересы молодого учителя, но, когда Кларенс Дэрроу предложил свои услуги, Нил понял, что этот человек и это дело идеально подходят друг другу. «Впервые, в последний и единственный раз в своей жизни» Позже Дэрроу сказал другу: «Я вызвался помочь в этом деле. Я сделал это, потому что действительно хотел принять в нем участие».
Несомненно, Дэрроу решился на этот беспрецедентный — и, как оказалось, чрезвычайно дорогостоящий — шаг из-за того, что 13 мая Уильям Дженнингс Брайан, трижды проигравший кандидат в президенты от Демократической партии, объявил в Питтсбурге, что, если власти Теннесси не будут возражать, он будет представлять Всемирную ассоциацию христианских основ в этом деле. Брайан, который в то время активно рекламировал недвижимость во Флориде, был, по мнению Дэрроу, «самым логичным кандидатом на роль обвинителя». Он инициировал принятие закона против эволюции Он был законодателем в нескольких штатах «Библейского пояса» и лидером американского фундаменталистского движения. Двумя годами ранее он и Дэрроу схлестнулись на страницах Chicago Tribune раскритиковала то, что, по мнению чикагцев, было попыткой бывшего мэра «отказаться от преподавания естественных наук в государственных школах». Болельщики «Дейтона» вряд ли могли мечтать о лучшем составе.
Вечером 9 июля Дэрроу прибыл в Дейтон. Город выглядел так, словно готовился к религиозному собранию, а не к судебному разбирательству. По пути с железнодорожного вокзала он проехал мимо плакатов с призывами «Приди к Иисусу» и «Приготовься к встрече со своим Создателем». Город был украшен флагами и вымпелами, а по обеим сторонам Мэйн-стрит выстроились киоски с прохладительными напитками и плакатами с обезьянами. Два ручных шимпанзе в витрине магазина развлекали любопытную толпу, стекавшуюся в город. больше недели. Журналисты, радисты, фотографы, фермеры, телеграфисты, проповедники, нищие, туристы и безработные шахтеры — все они толпами стекались в Дейтон. Все свободные кровати были заняты на несколько недель вперед[Стр. 107] до начала судебного процесса. По крайней мере, у этого грандиозного шоу, которое Х. Л. Менкен уже окрестил «Обезьяньим процессом», наверняка будет огромная и разнообразная аудитория.
Свою первую ночь в Дейтоне Дэрроу провел в «Особняке» — заброшенной плантации на окраине города, которую Рапплия, повинуясь внезапному порыву вдохновения, вновь открыла для посетителей. Но человек, привыкший к удобствам Чикаго, не мог провести больше двенадцати часов в доме, где не было водопровода. Остаток судебного процесса адвокат провел в доме одного из местных банкиров. Брайан, прибывший двумя днями ранее, остановился в частном доме, откуда он выходил, чтобы быстро по очереди выступить в газетах Dayton Progressive и Dayton News. Клуб, Совет по образованию округа Ри и Методистская епископальная церковь Юга. В перерывах, когда ему удавалось оторваться от обильных трапез, которые ему настойчиво предлагали хозяева, он позировал для фотографий с Джоном Вашингтоном Батлером, судьей Ралстоном и всеми священниками города.
Пятница, десятое число, выдалась жаркой и влажной. Когда Дэрроу прибыл в здание суда, он прошел под вывеской, на которой крупными буквами было написано: «Читайте Библию». Он поднялся по довольно крутой лестнице в зал суда на втором этаже, где уже восседал за своей свежевыкрашенной судейской скамьей Ролстон, который любил называть себя «просто обычным судьей». Дэрроу медленно пробирался сквозь вспотевшую толпу, заполнившую все проходы в зале суда. Усевшись на единственное свободное место за столом защиты, он кивнул Артуру Гарфилду Хейс, Дадли Филд Мэлоун и Джон Рэндольф Нил, которые были там в качестве его помощников. Напротив, за столом обвинения, сидели Брайан, его сын Уильям-младший и пять адвокатов из Теннесси разных мастей и размеров. После того как преподобный мистер Картрайт напомнил всем, что нужно уповать на Бога, «даруя ему мудрость, чтобы он вел дела этого суда так, чтобы имя Его было чтимо и прославлено среди людей», заседание началось.
Но сначала нужно было провести небольшой ремонт. Специальное большое жюри, которое первоначально предъявило Скоупсу обвинение, было собрано в такой спешке, что возникли сомнения в законности его состава. Ралстон быстро сформировал новое жюри и приступил к чтению дела Батлера[стр. 108] Действуйте в соответствии с этим. Затем он взял в руки потрепанную Библию и голосом, который привел бы в восторг Билли Грэма, продекламировал первые двадцать семь глав Книги Бытия, делая многозначительные паузы в тех местах, где утверждалось, что «Бог сотворил человека по своему образу и подобию». Затем трое учеников Скоупса рассказали тринадцати деревенщинам в зале суда, что он рассказывал своим ученикам об эволюции на основе «Гражданской биологии» Джорджа Уильяма Хантера. Менее чем за час обвиняемому было предъявлено официальное обвинение, и судебное разбирательство возобновилось.
Первым делом нужно было выбрать присяжных. Выбирать было особо не из кого, поскольку в то утро явились всего девятнадцать присяжных заседателей. Дэрроу, который гордился тем, что тщательно подходил к выбору присяжных, не стал тратить много времени на растерянных фермеров, которые пробрались на скамью присяжных и терпеливо ждали, пока агностик из Чикаго расспросит их о квалификации. К 13:30 присяжные были готовы. Из одиннадцати членов общины, регулярно посещавших церковь, шестеро были баптистами, четверо — методистами, а один — последователем «Учеников Христа». Христос. Единственный отступник сказал, что время от времени читает Библию, но не так, «как следовало бы». По крайней мере один из присяжных — бывший шахтер по имени Джим Райли — признался, что не умеет читать, но, поскольку обе стороны, очевидно, считали неграмотность преимуществом, его тут же пригласили в зал суда. В качестве двенадцатого присяжного был выбран С. С. Райт занял свое место, а Ролстон, который явно не спешил ускорять ход судебного разбирательства, объявил, что заседание откладывается до выходных.
В понедельник все началось по-настоящему. После того как А. Т. Стюарт, генеральный прокурор Восемнадцатого судебного округа, зачитал присяжным обвинительное заключение, Нил немедленно выступил с ходатайством о его отклонении на том основании, что оно нарушает конституции штата и федеральную конституцию. Ролстон решил, что юридические аргументы по этим вопросам могут оказаться слишком сложными для присяжных из его захолустья, которые еще даже не были приведены к присяге. Он отпустил их, и они тут же отправились на лужайку перед зданием суда, где с жадностью слушали происходящее по громкоговорителю. После того как присяжные Огни по обе стороны забора освещали все утро. Дэрроу, уже без пиджака, которого Ролстон только что окрестил полковником из Теннесси, начал свою атаку на конституционность Закона Батлера.
[Стр. 109]
Заверив судью, что он «всегда будет помнить, что этот суд — первый, который присвоил мне высокое звание полковника», он приступил к делу. Прежде всего он повернулся к Брайану, который был занят тем, что обмахивался пальмовым веером, и заявил, что именно Великий Простолюдин «несет ответственность за этот глупый, злонамеренный и подлый поступок». Затем он провел остаток дня, критикуя закон, направленный против эволюции, который он назвал «столь же дерзкой попыткой уничтожить науку, какую только предпринимали в Средние века». Он только что Дэрроу уже набрал обороты, когда его прервал Ролстон, объявив, что «время перерыва». Это заявление, похоже, не возымело особого эффекта на Дэрроу, который продолжил свою речь:
Сегодня это учителя государственных школ, завтра — частных. На следующий день — проповедники и лекторы, журналы, книги, газеты. Через какое-то время, ваша честь, это уже будет противостояние человека человеку и веры — вере. И вот мы уже маршируем под развевающимися знаменами и бой барабанов, возвращаясь в славные времена XVI века, когда фанатики поджигали факелы, чтобы сжечь людей, осмелившихся привнести в человеческий разум хоть немного разума, просвещения и культуры.

Сев, он впервые заметил, что в волнении порвал один из рукавов рубашки.
На следующее утро — во вторник, 14 июля — он ворвался в зал суда и довёл Ролстона до белого каления, потребовав отказаться от практики начинать заседание с молитвы. «Я не возражаю против того, чтобы присяжные или кто-либо ещё молились втайне или наедине с собой, — заявил он, — но я возражаю против того, чтобы зал суда превращался в молитвенный дом во время рассмотрения этого дела». Этот случай — конфликт между наукой и религией, и никакие попытки повлиять на присяжных с помощью молитв недопустимы. Присяжные должны самостоятельно изучить факты и вынести вердикт. После того как Ролстон пришел в себя, он сообщил Дэрроу, что «с тех пор, как я стал судьей, у меня вошло в привычку читать молитвы в зале суда, когда это было удобно, и я не вижу причин, по которым я не мог бы следовать этому обычаю, поэтому я отклоняю возражение». В качестве компромисса он попросил преподобного Чарльза Фрэнсиса Поттера из Нью- Йорка, приехавшего в Дейтон,[Стр. 110] в качестве свидетеля защиты, чтобы провести молитву на следующий день.
До конца дня Ролстон работал над заключением, которое должно было сопровождать его решение по ходатайству об отклонении обвинительного заключения. Однако в тот самый момент, когда он диктовал его своему стенографисту, Международная служба новостей сообщила своим подписчикам, что ходатайство защиты будет отклонено. Судья, разгневанный тем, что его опередили, назначил комитет из журналистов во главе с Ричардом Бимишем из Philadelphia Inquirer, чтобы расследовать утечку. Отчет комитета был настолько же простым, насколько и убедительным. Казалось, что Уильям К. Хатчисон, репортер INS, спросила Ролстона, будет ли заседание суда перенесено на следующий день после оглашения заключения. Когда судья ответил, что так и будет, Хатчисон предположила, что ходатайство было отклонено, и опубликовала статью на этот счет. Ролстон решил не поднимать эту тему и предупредил журналистов, чтобы они «не задавали мне никаких вопросов, не предупредив меня заранее, о чем идет речь».
В среду утром он подтвердил догадку Хатчисона и объявил, что не будет снимать обвинения. Его доводы были просты: никто не принуждал учителей преподавать в государственных школах, и если совесть какого-либо учителя не позволяла ему следовать букве Закона Батлера, он мог уволиться и преподавать в частном учебном заведении. Если этот закон неконституционен, то под вопросом и само Священное Писание! Он написал свое мнение на 6000 слов чуть больше чем за час, прервавшись лишь для того, чтобы вытереть пот с лица большим алым платком. носовой платок. Когда он закончил, часы на здании суда показывали 11:13, и он тут же объявил перерыв на обед.
В тот день старшина присяжных Джек Р. Томпсон, бывший маршал США, вернул своих коллег по присяжным в зал суда, и, наконец, они были приведены к присяге. Первым делом они попросили старшину присяжных, чтобы судья «занялся вопросом о каких-то электрических вентиляторах». К сожалению, истощенная казна графства не позволяла позволить себе такую роскошь, но Ралстон любезно согласился «разделить свой веер» и положил его на скамью присяжных. Он также предложил отправить отряд за веерами, чтобы узнать, можно ли «одолжить» один-два в городе.
Первым свидетелем со стороны Bryan & Company был Уолтер Уайт,[стр. 111] окружной суперинтендант школ, подписавший вторую жалобу на Скоупса. Он сказал, что в мае подсудимый признался ему, что использовал «Гражданскую биологию» Хантера. в классе и что по нему совершенно невозможно преподавать, не рассказывая о теории Дарвина. Что касается закона Батлера, Скоупс сказал Уайту, что «этот закон в любом случае неконституционен». Тем не менее, несмотря на угрозу, которую этот учебник представлял для впечатлительных умов мелких жителей Теннесси, он использовался в школьной системе штата с 1909 года и был официально утвержден Комиссией по учебным пособиям только в 1924 году. На самом деле его можно было купить в Дейтоне в знаменитой на тот момент аптеке Ф. Э. Робинсона, который помимо фармацевтики занимался... был президентом окружного совета по образованию. Когда Дэрроу спросил свидетеля, предупреждал ли он когда-нибудь какого-нибудь учителя о порочном содержании книги и жаловался ли ему кто-нибудь на это, тот ответил протяжным: «Нет, сэр».
Когда Уайт отошел от дел, его место занял четырнадцатилетний Говард Морган, сын Люка Моргана из Dayton Bank & Trust Company, в чей дом Дэрроу и его жена Руби сбежали после того, как однажды ночью в Особняке вышла из строя канализация. Юный Говард был одним из учеников Скоупса. По его словам, подсудимый настаивал на том, что «когда-то Земля была раскаленной расплавленной массой, слишком горячей для существования растений и животных. В море Земля остыла, и там образовался маленький зародыш одноклеточного организма, который продолжал существовать». Оно продолжало эволюционировать, пока не превратилось в довольно крупное животное, а затем стало наземным животным. Оно продолжало эволюционировать, и в результате появился человек, который был всего лишь еще одним млекопитающим.
Морган выглядел разочарованным, когда Стюарт посмотрел на Дэрроу и промурлыкал: «Ваш свидетель, полковник». Под мягким давлением чикагского адвоката мальчик признался, что Скоупс никогда не говорил, что «кошка — это то же самое, что и человек». Напротив, «он говорил, что у человека есть способность к рассуждению, а у этих животных — нет». Заметив, что он не так уверен в этом, как Скоупс, Дэрроу спросил свидетеля, может ли он вспомнить что-нибудь еще непристойного, чему его научил подсудимый. Свидетель не смог.
Семнадцатилетний Гарри Шелтон поддержал своего одноклассника[Стр. 112] История. Да, Скоупс действительно говорил, что человек произошел от низших животных. Но то, что он узнал, никак на него не повлияло. Он по-прежнему регулярно ходил в церковь, как и до того, как ему сказали, что «все живое происходит от одной клетки». Дэрроу, который, казалось, был вполне доволен ходом дела, спросил Гарри: «Мистер Скоупс учил вас, что человек произошел от обезьяны?» Когда мальчик открыл рот, чтобы ответить на вопрос, со стороны лужайки перед зданием суда раздался жуткий вопль. Шимпанзе, который был привезен из Нью-Йорка в рекламных целях; в него только что попал камень, выпущенный из рогатки маленького мальчика, который явно не питал особого уважения к своим предкам. Ответ Гарри Шелтона на вопрос Дэрроу так и не был записан рассеянным судебным стенографом.
Именно в универмаге Ф. Э. Робинсона произошло то, что Скоупс назвал «обычной дискуссией в аптеке, вышедшей из-под контроля». Робинсон, председательствовавший в школьном совете округа, присутствовал при том, как Рапплия пытался убедить Скоупса встать на пути закона, направленного против теории эволюции. Да, он слышал, как обвиняемый заявил, что преподавал теорию Дарвина на уроках биологии. На самом деле Джон Томас пошел еще дальше и заявил, что преподавать этот предмет по любому из доступных учебников невозможно, не нарушая закон Батлера.
Но Робинсон, в аптеке которого продавалось все, от сассафраса до чипсов из гикори, также продавал «Гражданскую биологию» Хантера. Дэрроу напомнил ему, что он рискует навлечь на себя уголовное преследование, но, как сообщил Стюарт Ролстону, «закон гласит: “обучать”, а не продавать». В задних рядах все еще смеялись над этой историей, когда Робинсон с гордостью признался, что в Дейтоне у него монополия на эту книгу и что экземпляры ему поставляет окружная библиотека в Чаттануге. Нет, он не заметил «никаких признаков морального разложения в обществе» с тех пор, как начал их продавать.
Это было дело штата Теннесси против Джона Томаса Скоупса. После того как судья отклонил несколько формальных ходатайств об отмене обвинительного заключения, Дэрроу вызвал своего первого свидетеля — джентльмена в очках, который оказался доктором Мейнардом М. Меткалфом, зоологом из Университета Джона Хопкинса.[Стр. 113] как «эволюционист». Он был первым из группы научных свидетелей, которых Дэрроу привез с собой в Дейтон, чтобы показать, «что такое эволюция... и толкование Библии, которое преобладает среди образованных людей, изучавших ее». Но ни один из них так и не смог высказаться, потому что Брайан в своей единственной речи на суде убедил Ролстона, который был готов пойти ему навстречу, в том, что «Библия, летопись о Сыне Божьем, Спасителе мира, рожденном от Девы Марии, распятом и воскресшем, — эта Библия не будет изгнана». из этого суда, от экспертов, которые приезжают за сотни миль, чтобы заявить, что они могут примирить теорию эволюции с ее предком в джунглях, с человеком, созданным Богом по Его образу и подобию и помещенным сюда для выполнения Его замысла в рамках божественного плана». Возможно, не совсем законно, но весьма убедительно.
Однако Ролстон согласился принять письменные показания под присягой от экспертов Дэрроу для «ознакомления судьи». Когда Дэрроу попросил дать ему время до конца дня, чтобы подготовить эти показания, Ролстон ответил, что не намерен удовлетворять эту просьбу. «Я не понимаю, — рявкнул на него Дэрроу, — почему каждая просьба государства и каждое предложение обвинения приводят к бесконечной трате времени, а любое наше предложение, даже самое разумное, немедленно отвергается». Ролстон с любезной улыбкой ответил: надеюсь, вы не собираетесь критиковать суд?
ДАРРО: Что ж, ваша честь вправе надеяться.
РОЛСТОН: Возможно, у меня есть право сделать что-то другое.
ДАРРОУ: Ладно, ладно.
На следующее утро, в субботу, 18-го числа, газета Chattanooga News предсказала, что Ролстон, скорее всего, обвинит Дэрроу в неуважении к суду, когда заседание возобновится после выходных.
Но погода была слишком жаркой для дальнейших фейерверков, и в понедельник Дэрроу, после того как его вызвали в суд, смягчил гнев его чести, признав, что «зашел дальше, чем следовало, и хочу извиниться перед судом за это». Ралстон был более чем великодушен. «Я принимаю извинения полковника Дэрроу, — пробормотал он. — Я уверен, что его слова не были преднамеренными». Я уверен, что, если бы у него было время подумать и взвесить все, он бы не произнес этих слов... мы прощаем его, забываем об этом и приказываем ему вернуться[стр. 114] Вернись домой и в сердце своем вслушайся в слова Человека, который сказал: «Если хочешь пить, приди ко Мне, и Я дам тебе воду живую». Пирр бы понял.
В тот день, когда после обеденного перерыва в зал суда набилась обычная толпа — чуть больше тысячи человек, — обеспокоенный судебный пристав сообщил Ролстону, что здание может обрушиться. Тот решил перенести заседание на лужайку перед зданием суда, где была сооружена импровизированная трибуна для Брайана и священников, которые в свободное время выступали в защиту Библии и ее правообладателя. Но, с точки зрения защиты, зал суда на открытом воздухе У него был один недостаток: на стене здания суда, обращенной к присяжным, висела большая табличка с призывом «Ежедневно читайте Библию». Когда Дэрроу предложил повесить рядом с этой табличкой другую, с надписью «Читайте свою эволюционную теорию», Ролстон тут же решил убрать все таблички. Sic transit gloria mundi.
Когда шум улегся, Артур Гарфилд Хейс закончил зачитывать заявления, подготовленные учеными и священнослужителями, которых Дэрроу привез в Дейтон и чьи показания были исключены по решению Ролстона. В зале присутствовали семь геологов, антропологов и зоологов, а также три протестантских священника и раввин. Хейс усталым голосом изо всех сил пытался вразумить все более раздраженного Ролстона. Закончив чтение, адвокат защиты представил в качестве доказательств две Библии и сел. Дэрроу прошептал что-то шепнул ему на ухо, и Хейс снова поднялся на ноги. «Защита желает вызвать мистера Брайана в качестве свидетеля, — объявил он. — Мы хотели бы, чтобы показания мистера Брайана были занесены в протокол, даже если ваша честь считает, что они в целом не имеют юридической силы. Поэтому мы хотим вызвать его прямо сейчас».
Несмотря на явное смущение Брайана из-за того, что ему пришлось выступить в качестве свидетеля, выхода не было. Его вызвали как эксперта по Библии — статус, который он завоевал еще до Чатокуа, — и он просто не мог отказаться принять вызов Дэрроу. После обретения несколько минут, чтобы собрать его мысли, настаивая на том, что адвокаты обороны будет заказать - встать, когда он был закончен, Брайан уселся в шпинделе-на ножках стула, которые прошли на кресло. Что[Стр. 115] "Нью-Йорк таймс" То, что позже назовут самой удивительной придворной сценой в англосаксонской истории, вот-вот должно было начаться.
Заявив, что он уверен в правдивости свидетеля, Дэрроу отказался приводить его к присяге. Затем он перешел к сути дела. Он спросил Брайана, изучал ли тот Библию, и старый демократ заверил его, что да, «уже около пятидесяти лет». За небольшими исключениями, он был убежден, что все в Священном Писании следует понимать буквально. «Когда я читаю, что большая рыба проглотила Иону, — проревел он, — я верю в это. Я верю в Бога, который может сотворить кита и человека и заставить их обоих делать то, что он хочет». Как угодно. В одно чудо поверить так же легко, как и в другое.
Пока Дэрроу водил своего вспотевшего оппонента по страницам Библии, от сотворения мира до битвы при Иерихоне, многие репортеры, развалившиеся на скамейках под кленами на площади, вспомнили, что он задавал многие из тех же вопросов на страницах Chicago Tribune Два года назад. Брайан тогда отказался отвечать на их вопросы, но теперь был вынужден это сделать. Когда долгий день подошел к концу, Брайан был повержен и унижен. Вся его репутация, которую он привез в Дейтон, осталась среди пустых бутылок из-под газировки и коробок из-под крекеров, которыми была усыпана лужайка перед зданием суда. Как выразился Уилл Роджерс, «он может превратить Теннесси в побочное шоу Америки, но он не может превратить в уличный карнавал все Соединенные Штаты».
Поскольку Брайан был готов отстаивать буквальное толкование всех невероятных событий, описанных в Библии, задача Дэрроу была сравнительно простой. Человек, который верил, что Иисус Навин остановил солнце, или что Ева была создана из ребра Адама, или что Великий потоп уничтожил все живое на земле, был легкой добычей для опытного и проницательного перебежчика. День клонился к вечеру. Было совершенно очевидно, что ответы Брайана разрушают его репутацию даже в глазах друзей, а Дэрроу удалось превратить разгромное поражение в сокрушительную победу.
Замечание Брайана о том, что его «больше интересует скала веков, чем возраст скал», задало тон всему допросу. Например, когда Дэрроу затронул тему [стр. 116] искушения Евы, свидетель был уверен, что родовые схватки были вызваны гневом Бога из-за кражи яблока.
Вопрос. И по этой причине у каждой женщины, рожденной от женщины, которая должна продолжить род, бывают родовые схватки, потому что Ева соблазнила Адама в Эдемском саду?
О. Я поверю только в то, что сказано в Библии. Я прошу вас изложить это на языке Библии, потому что я предпочитаю его вашему. Прочтите Библию, и я вам отвечу.
В. Хорошо, я так и сделаю: «И вложу вражду между тобою и женою». Это про змея?
А. Змей.
В. «...и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту». Женщине он сказал: «Я умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою». Верно ли это?
О. Я принимаю всё как есть.
Вопрос: И вы считаете, что это произошло из-за того, что Ева соблазнила Адама съесть плод?
О. Всё так, как здесь написано.
Что касается змея, то за свою гнусную роль в этой истории ему пришлось «ползать на брюхе».
Вопрос. Как вы думаете, почему змей вынужден ползать на брюхе?
О. Я в это верю.
Вопрос: Вы не знаете, как змея выглядела до этого?
О. Нет, сэр.
В. Вы не знаете, ходил ли он на хвосте или нет?
О. Нет, сэр. Я не могу этого знать.
Смех, которым Дэрроу сопроводил свой последний вопрос о привязанной к земле змее, ознаменовал начало конца. Несколькими минутами ранее Брайан признал, что шесть дней сотворения мира не равнялись «шести дням по двадцать четыре часа». По его мнению, «это были периоды», но он не имел представления об их продолжительности. Защитник Слова, который отказывался подвергать сомнению способность Иисуса Навина остановить солнце или пребывание Ионы в чреве кита, знал, что на строительство временного сарая уходит больше недели, и почему-то не мог проглотить[стр. 117] шестидневное сотворение мира. Но с точки зрения фундаменталистов, собравшихся на лужайке перед зданием суда, он предал их всех. Когда позже в тот же день он возвращался домой, его сопровождал только один человек. Остальная толпа следовала за Дэрроу до самого дома Моргана.
На следующее утро, прохладное и дождливое, Ролстон приказал вернуть цирк в здание суда, несмотря на трещины. После того как он вычеркнул показания Брайана, поскольку считал, что они «не проливают свет на какие-либо вопросы, которые будут рассматриваться в вышестоящих судах», он приказал присяжным, которые больше недели прохлаждались в зале суда, вернуться к работе. Дэрроу сказал, что, по его мнению, было бы гораздо быстрее, если бы судья распорядился вынести обвинительный приговор, чтобы дело могло «дойти до суда высшей инстанции». В 11:14 утра в среду, 22 июля, капитан Томпсон вместе с коллегами спустился по лестнице на лужайку перед зданием суда. После восьми минут препирательств и одного голосования они признали Скоупса виновным в нарушении Закона Батлера. Что касается штрафа, они решили оставить это на усмотрение Ролстона, который заранее сообщил им, что намерен установить его в размере ста долларов — минимальной суммы, предусмотренной законом.
Судья сдержал слово. Он попросил Скоупса встать и сообщил ему, что тот должен штату Теннесси сто долларов. Когда Нил напомнил Ролстону, что тот забыл спросить подсудимого, хочет ли он что-то сказать перед вынесением приговора, судья рассыпался в извинениях. Худощавый лысеющий учитель, который хранил молчание все двенадцать жарких дней, не стал долго раздумывать и сказал то, что хотел. «Ваша честь, я считаю, что меня осудили за нарушение несправедливого закона. Я продолжу бороться и в будущем, так как...» Как и в прошлом, я буду выступать против этого закона всеми возможными способами. Любые другие действия нарушили бы мой идеал академической свободы — то есть права учить истине, — гарантированной нашей конституцией, а также права на личную и религиозную свободу. Я считаю, что штраф несправедливый.
Не желая уступать, его честь, снова наложив штраф, сказал Скоупсу, что «иногда требуется мужество, чтобы усердно искать истину, которая может разрушить наши предвзятые представления и идеи. Иногда требуется мужество, чтобы провозгласить истину или выступить за действие, противоречащее общественному мнению. Человек, который [стр. 118] достаточно смел, чтобы искать истину, найти ее и провозгласить перед лицом любого сопротивления, — великий человек». Пока Дэрроу, Хейс и Мэлоун переваривали эту новость, Baltimore Sun внес залог в размере пятисот долларов, необходимый для подачи апелляции, и все начали поздравлять друг друга. После того как Хейс пообещал отправить судье копию «Происхождения видов», Ралстон сказал: «Объявляю перерыв, и брат Джонс произнесет благословение». Первый этап процесса «Штат Теннесси против Джона Томаса Скоупса» завершился.
За несколько недель до суда Брайан усердно работал над речью против теории эволюции, которую он с нетерпением ждал, чтобы произнести в зале суда. Но тщательно спланированная капитуляция Дэрроу в последний день процесса лишила Брайана возможности выступить перед всей страной. Однако такая речь не могла оставаться запертой в душе разочарованного ветерана Чатокуа, который не привык держать свои мысли при себе. После того как он опробовал отрывки из своей пьесы на придорожных слушателях в Джаспере и Винчестере, штат Теннесси, он убедил газету Chattanooga News опубликовать его. Но ему так и не довелось увидеть его в печати. В воскресенье, 26 июля, он умер от того, что Дэрроу, с большей откровенностью, чем с чувством такта, назвал «несварением желудка, вызванным перееданием». Что касается великой речи, миссис Брайан опубликовала ее через два дня после смерти мужа. Она осталась практически незамеченной.
Все остальное было не в духе времени. Полтора года спустя Верховный суд Теннесси подтвердил конституционность закона Батлера. Однако четверо судей отменили обвинительный приговор Скоупсу, поскольку Ралстон нарушил конституцию штата, назначив штраф не присяжными, а сам. Если бы обвинение не настояло на повторном судебном разбирательстве, дело было бы закрыто, и председатель Верховного суда Грин сделал все возможное, чтобы так и было. «Мы не видим смысла в том, чтобы затягивать рассмотрение этого странного дела», — заявил он. Генеральный прокурор высказался довольно категорично. Грин намекнул на это и тут же отказался от обвинений.
Несмотря на то, что школьный совет предложил восстановить Скоупса в должности, он решил воспользоваться своей скандальной известностью и поступил в аспирантуру. Что касается закона Батлера, то он больше никогда не применялся — ни в Теннесси, ни где-либо еще. В 1951 году законопроект об отмене закона был внесен — кем бы вы думали? — Реей[стр. 119]. Представитель округа в Законодательном собрании штата Теннесси, но его предложение было категорически отвергнуто. Десять лет спустя аналогичная попытка была отвергнута Палатой представителей 69 голосами против 17. Сегодня этот закон все еще числится в своде законов как напоминание о былых временах. Но что касается «победоносного поражения», которое подрезало ему крылья, то Дэрроу никогда не уставал повторять: «Я верил, что дело того стоит, и всегда был рад, что помог».
[Стр. 120]
6

Их кожа была Черной
Штат Алабама
против
Хейвуд Паттерсон
В 1931 году Хантсвилл был захудалым промышленным городком на севере Алабамы. Большинство из 30 000 его жителей зависели от одной из семи фабрик, которые только начинали испытывать на себе последствия Великой депрессии, уже парализовавшей другие части страны. К марту Маргарет-Милл, например, сократила рабочую неделю до двух дней, а среднюю дневную заработную плату — до 1,20 доллара.
Одной из работниц Маргарет была семнадцатилетняя девушка по имени Руби Бейтс. Ее кочующая семья жила в хижине на Депот-стрит, в негритянском районе Хантсвилла. Бейтсы были единственными белыми в квартале. Они переехали в Хантсвилл с хлопковых полей центральной Алабамы. Издольщина не приносила достаточно денег, чтобы прокормить пятерых, и после того, как мистер Бейтс бросил свою семью и уехал в неизвестном направлении, Руби с матерью решили переехать в город, где они обе могли бы работать на одной из фабрик. Сначала они жили в Афинах, а потом в Хантсвилле.
Понедельник, 23 марта 1931 года, выдался солнечным, но прохладным. Руби, которая не работала больше недели, стояла у окна и смотрела, как ее брат и сестра играют с негритятами на Депо-стрит. В этот момент по дорожке к дому подошла Виктория Прайс, коллега Маргарет. Двадцатипятилетняя Виктория, которая жила с матерью на Армс-стрит, дополняла свой скудный заработок на фабрике случайными заработками в свободное время. Она занималась проституцией. К 1931 году у нее накопилось немало приводов в полицию, хотя Уолтер Сандерс, помощник шерифа Хантсвилла, описывал ее[стр. 121] Он называл ее «тихой проституткой, [которая] не носится сломя голову и не устраивает скандалов на публике».
У Виктории возникла идея. Джек Тиллер, ее нынешний бойфренд, столкнулся с Лестером Картером, которого только что освободили из Хантсвиллской каторжной тюрьмы. Мужчины предложили Виктории найти девушку для Лестера, и тогда они смогут стряхнуть с себя пыль Алабамы. Руби с радостью согласилась и, собрав свои немногочисленные вещи, поспешила в двухкомнатный дом Прайсов, где ее ждали Тиллер и Картер. На обеих девушках были комбинезоны, под которыми они спрятали весь свой гардероб. Две пары провели ночь в близлежащих трущобах, где В перерывах между полупубличными любовными утехами они строили планы отправиться на Запад и «потрясти городки».
Но в холодном свете рассвета Тиллер вдруг понял, что у него есть жена, которая вряд ли обрадуется его затее отправиться в путешествие с Викторией через всю страну. Он решил отказаться от этой затеи и вернуться домой. Картер и девушки сели на поезд до Чаттануги, до которой было почти сто миль, и заночевали в лесу недалеко от города. Там к ним присоединился уличный поэт по имени Орвилл Гилли, также известный как «Каролина Слим», которого быстро взяли на замену Тиллеру. На следующее утро в одиннадцать часов квартет сел на поезд Они сели на поезд из сорока вагонов, направлявшийся в Мемфис. Они устроились в открытом вагоне-гондоле, который был почти до самого пола забит щебнем. В противоположном конце вагона сидели еще пятеро белых парней.
Товарный поезд, следовавший по путям Южной железной дороги, пересек границу Алабамы в Бриджпорте и проехал через Стивенсон, Факлер, Голливуд, Скоттсборо, Лим-Рок и Вудвилл, прежде чем остановиться в Пейнт-Роке, менее чем в тридцати милях к востоку от Хантсвилла. Вскоре после того, как Гилли, Картер и две девушки сели в вагон, поезд остановился в Стивенсоне, чтобы набрать воды. Через несколько секунд около дюжины цветных парней забрались в гондолу из соседнего товарного вагона. Между захватчиками и семерыми пассажирами тут же завязалась драка. Белые парни в гондоле, в результате чего все белые, кроме Гилли, были насильно изгнаны.
Мальчики, которых выбросило из медленно движущегося поезда, с трудом добрались до Стивенсона, где сообщили о случившемся в[стр. 122] Начальник станции позвонил в Пейнт-Рок, расположенный примерно в тридцати восьми милях к западу от Стивенсона, и, когда в 14:30 поезд прибыл в этот городок на севере Алабамы, его уже ждал отряд из семидесяти пяти вооруженных белых мужчин. Девять негритянских мальчиков в возрасте от тринадцати до двадцати лет, а также Руби Бейтса, Виктория Прайс и Орвилл Гилли были выведены из вагона. Девушек отвели в кабинет врача для медицинского осмотра, а негров заперли в крошечной тюрьме Скоттсборо. Когда начала собираться разъяренная толпа, шериф М. Л. Уэнн обратился к губернатору Б. М. Миллеру с просьбой прислать Национальную гвардию. На следующее утро в четыре часа прибыли войска и сопроводили девятерых подозреваемых в Гадсден, штат Алабама. Через четыре дня их вернули в Скоттсборо, где всем предъявили обвинение в том, что они «насильственно надругались ... над женщиной, нарушив мир и порядок в штате Алабама».
Судебные процессы над ними начались в понедельник, 6 апреля 1931 года, в окружном суде округа Джексон. Государственный солиситор Х. Г. Бейли обратился к судье Альфу Э. Хокинсу с просьбой разделить судебные процессы, и его просьба была незамедлительно удовлетворена. Первыми судили Чарли Уимса и Кларенса Норриса, которым было 20 и 19 лет соответственно. Затем судили 18-летнего Хейвуда Паттерсона. В третьей группе было пятеро мальчиков: Энди Райт (19 лет), Уилли Роберсон (17 лет), Олен Монтгомери (17 лет), Ози Пауэлл (16 лет) и Юджин Уильямс (15 лет). Самый младший обвиняемый, тринадцатилетний Рой Райт, должен был предстать перед судом в одиночку.
Родословные мальчиков были примерно одинаковыми. Все они были нищими, неграмотными и неквалифицированными южными неграми из Теннесси и Джорджии. Роберсон страдал от гонореи и сифилиса, а Монтгомери был практически слепым. По словам Паттерсона, «все девять из нас ехали в товарном вагоне по одной и той же причине — чтобы куда-то добраться и найти работу». Это были «девять черных дьяволов», которые, по словам Джексона Окружной страж от 26 марта 1931 года “совершил отвратительное преступление”.
Когда начались судебные разбирательства, ни один из обвиняемых не мог позволить себе нанять адвоката. Судья Хокинс назначил «всех членов коллегии адвокатов для предъявления обвинений подсудимым, а затем, разумеется, я рассчитывал, что они продолжат помогать, если не появится адвокат». Стивен У. Родди, Чаттануга[стр. 123] Адвокат, к которому обратились члены Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, сказал Хокинсу, что, хотя ему не заплатили и он не будет «выступать в качестве защитника», он готов сделать все, что в его силах, от имени обвиняемых. К нему присоединился Майло Муди, член коллегии адвокатов Скоттсборо, который выразил готовность «помочь мистеру Родди всем, чем я могу в сложившихся обстоятельствах». Судья явно испытал облегчение от того, что все тонкости правосудия будут скрупулезно соблюдены.
Первым делом Родди подал петицию, подписанную девятью X, с просьбой о переносе заседания. Из-за враждебно настроенной толпы, собравшейся на лужайке перед зданием суда, он настаивал на том, что справедливое судебное разбирательство в Скоттсборо невозможно. Бейли ясно дал понять, что считает предложение Родди дерзким, и вызвал майора Джо Старнса, командующего Национальной гвардией, чтобы тот опроверг его. Старнс заверил суд, что «толпа собралась здесь из любопытства, а не в качестве враждебной демонстрации против подсудимых». Мнение майора было достаточно убедительным для Хокинса, и он отклонил ходатайство Родди.
К утру четверга все четыре процесса были завершены. В пятницу восемь негров были приговорены к смертной казни на электрическом стуле в тюрьме Килби. Казнь состоялась в начале июля следующего года. Поскольку один из присяжных отказался голосовать за казнь Роя Райта, его дело было передано на повторное рассмотрение. Но восемь из девяти — хороший результат для любой команды. Толпа у здания суда, которая пела «Сегодня ночью в Старом городе будет жарко» при оглашении каждого обвинительного приговора, была более чем довольна результатами недели.
На всех четырех судебных процессах главными свидетелями обвинения были Виктория Прайс и Руби Бейтс. Их показания не оставляли желать лучшего, по мнению государственного обвинителя. После того как негры ворвались в вагон-гондолу, они запугали белых парней, «сказав, что убьют их, что это теперь их вагон и что мы теперь их женщины». Виктория обвинила Норриса в «половом сношении со мной», пока Уимс угрожал ей пистолетом 45-го калибра и ножом. Норрис «натянул на себя комбинезон» и «самый маленький из нас, самый младший, Он схватил меня за ноги». В довершение ко всему Норрис не только изнасиловал ее, но и украл нож, 1,5 доллара из ее денег и[Стр. 124] платок. В вагон-гондолу сели двенадцать негров, но «трое вышли». Она отрицала, что ехала с кем-то из семи белых парней, участвовавших в драке в Стивенсоне. В общей сложности их с Руби изнасиловали по шесть парней, но «троим из них удалось сбежать».
Руби заявила, что негры приказали белым парням в автомобиле-гондоле «выгрузиться» перед тем, как начались изнасилования. Затем, когда некоторые из обвиняемых угрожали ей ножами и пистолетами, ее бросили на покрытый гравием пол автомобиля и набросились на нее. «На каждую девушку приходилось по три негра, — сказала она завороженным присяжным, — один занимался половым актом, другой держал нож, а третий — пистолет. Они так и не убрали нож и пистолет».
Два врача — доктора Р. Р. Бриджес и М. Х. Линч — осмотрели обеих девушек чуть больше чем через час после того, как их сняли с поезда. Бриджес не обнаружил у них «свежих рваных ран», но сказал, что «нашел сперму во влагалище у каждой из них». Два года спустя он заявил, что «сперматозоиды не двигались, и мы не можем с уверенностью сказать, живые они или мертвые, пока не увидим, как они двигаются». Ни у одной из девочек не было обнаружено рваных ран, ссадин или синяков в области гениталий. И Виктория, и Руби вели себя довольно спокойно во время Бридж провел первое обследование, но когда на следующий день он навестил их в тюрьме, они были в истерике. Линч, который был начальником департамента здравоохранения округа Джексон, подтвердил наблюдения своего коллеги.
Хокинс, который был полон решимости как можно скорее завершить судебные разбирательства, не позволил Родди и Муди сделать ничего, кроме формальной защиты. Особенно ярко это проявилось во время их перекрестного допроса двух врачей. Когда они попытались доказать, что Виктория и Руби были далеко не девственницами, судья заявил, что эти доказательства не имеют отношения к делу. Когда доктор Бриджес давал показания, Родди спросил его, были ли у кого-то из девушек признаки гонореи или сифилиса. Хокинс отказался позволить врачу ответить на вопрос, несмотря на то, что Вилли Роберсон страдал от обеих болезней. Хотя Бриджес подтвердил, что у Роберсона «тяжелый случай», он был уверен, что «он может вступать в половую связь».
За Линчем и Бриджесом последовал ряд Стивенсонов[стр. 125] Жители, ставшие свидетелями драки в вагоне-ресторане. Лютер Моррис находился на чердаке амбара примерно в тридцати ярдах от южной железнодорожной насыпи, когда мимо проезжал поезд. Он видел, как «кучка негров избила пятерых белых мужчин и схватила двух белых девушек. Две белые девушки изо всех сил пытались выпрыгнуть из вагона, но негры схватили их и затащили обратно». Двое парней, которых негры сбросили с поезда, прошли мимо сарая Морриса по дороге к Стивенсону, но были слишком потрясены, чтобы с ним заговорить. «Они просто сказали: «Я умираю»... они были сильно ранены».
Орри Роббинс стоял возле поленницы в ста ярдах от железнодорожных путей, когда мимо проезжал поезд. Он сказал, что «видел двух девушек и этих цветных... Один из цветных мужчин схватил женщину и повалил ее на пол». Т. Л. Доббинс, находившийся всего в нескольких футах от поезда, наблюдал за потасовкой в вагоне-гондоле, но, что касается участников, он «не мог сказать, кто они — белые или чернокожие». Ли Адамс, который был в двухстах ярдах от места событий, видел, как «кучка людей в вагоне... дралась и В тот раз я видел, как кто-то перелетел через крышу вагона». Позже он увидел, как двое мальчишек, которых выбросило из поезда, бежали в сторону Стивенсона, и «по их лицам текла кровь». К тому времени, когда поезд проезжал мимо Сэма Митчелла, его скорость составляла от 30 до 40 миль в час. Что касается драки, «мы видели, как они сцепились, похоже. Это все, что я видел; поезд ехал довольно быстро».
Когда поезд остановился в Пейн-Роке, его уже ждал вооруженный отряд. Бейли использовал некоторых из них, чтобы собрать хоть какие-то доказательства против обвиняемых. Том Тейлор Руссо был уверен, что Виктория «была без сознания», когда «они вытащили ее из поезда. Она лежала с закрытыми глазами... она была не в состоянии идти». Ранее Виктория давала показания, что «после того, как я сошла с поезда, я была без сознания... Я потерял сознание, когда выпал из стремени на борту гондолы». Т. М. Лэтэм, помощник шерифа, дал показания Когда он впервые увидел девушку, она «не могла ходить». Джим Бродвей сказал: «Девушка Бейтса, казалось, была в довольно хорошей форме, но другая почти не могла говорить и ходить».
Обе женщины сказали Лэтэму, что «с нами плохо обращались», но[стр. 126] Бродвей, находившийся всего в нескольких футах от них, сказал: «Я не слышал, чтобы Виктория Прайс жаловалась на обращение со стороны этих обвиняемых ни мне, ни кому-либо другому». Сама Виктория признала, что обвиняемые были арестованы «не из-за моих жалоб». Наконец, заместитель шерифа округа Джексон Артур В. Вудолл заявил, что нашел перочинный нож Виктории в кармане Норриса .
Орвилл Гилли, единственный белый парень, которого не выбросили из поезда, когда тот отъезжал от станции Стивенсон, был привлечен к участию в третьем судебном процессе. Помимо девочек, он был единственным белым свидетелем того, что произошло в вагоне- гондоле. Однако Бейли использовал его показания лишь для того, чтобы установить личности пятерых обвиняемых, присутствовавших в вагоне. «Я видел этих пятерых в вагоне... всех пятерых в вагоне- гондоле».
В. Там были девочки?
О. Да, сэр.
Судя по всему, сын Сэма Гилли совершенно не беспокоился о том, что происходит с его попутчиками. Он даже не попытался предупредить машиниста или кондуктора или покинуть поезд.
Когда сторона обвинения закончила выступление, все обвиняемые дали показания. Уимс обвинил Хейвуда Паттерсона в том, что тот под дулом пистолета заставил его драться с белыми парнями в поезде. Но он настаивал на том, что «не видел девушек. Я никогда их не видел...». Если кто-то и имел какое-то отношение к этим девочкам, я об этом ничего не знаю». С другой стороны, Кларенс Норрис «видел, как каждый из них, все восемь, имел какое-то отношение к этим девочкам, но я — нет». По его словам, Паттерсон сказал, что «собирается пойти туда, чтобы прогнать белых парней и Я собирался как-то с этим разобраться». Паттерсон поклялся, что сидел в товарном вагоне за гондолой, откуда ему было хорошо видно, как Уимс и еще несколько человек насилуют Викторию. «Но я не имел никакого отношения к этим девушкам», — настаивал он. Рой Райт также сказал, что «там было девять негров, и все они совокуплялись с девушками... Я видел это своими глазами».
Остальные обвиняемые настаивали на своей полной невиновности. Они отрицали, что видели девочек до [стр. 127] Поезд остановился в Пейнт-Роке. Ози Пауэлл «так и не увидел девушек» с тех пор, как сел на поезд в Чаттануге, пока тот не остановился в Пейнт-Роке. Олен Монтгомери, который утверждал, что ехал «в седьмом вагоне с конца поезда ... в полном одиночестве ... впервые увидел их в Пейнт- Роке», и Юджин Уильямс «вообще не видели девушек, пока не добрались до Пейнт-Рока». Энди Райт поклялся, что «не вступал в половую связь с женщиной в том поезде», а Вилли Роберсон заявил, что из-за своих венерических заболеваний «не способен к половому акту».
После того, как восемь осужденных были отправлены в камеру смертников тюрьмы Килби , Родди подал четыре ходатайства о новых судебных процессах. Помимо прочего, он настаивал на том, что подсудимым не было предоставлено достаточного времени для подготовки своей защиты и что атмосфера в Скоттсборо была настолько враждебной, что справедливый судебный процесс был невозможен. 22 июня Хокинс отклонил все ходатайства. В камере 222 тюрьмы Килби Хейвуд Паттерсон «жил одним днем», пока он и «парни из Скоттсборо», как их стали называть, ждали суда 10 июля. с бесплатным электроснабжением от компании Alabama Light and Power.
Но 10 июля наступило и прошло, а единственным человеком, казненным в Килби той ночью, был некий Уилл Стоукс, убийца с топором, который погиб через несколько минут после полуночи. Апелляция в Верховный суд Алабамы по поводу отказа судьи Хокина назначить повторное судебное разбирательство привела к отсрочке казни Паттерсона и его сообщников. Только следующей весной приговоры были утверждены, и 13 мая 1932 года семеро обвиняемых были повторно приговорены к смертной казни. Поскольку Юджину Уильямсу не было шестнадцати лет, по законам Алабамы его должны были судить как несовершеннолетнего преступника, и приговор был отменен. земля одна.
Когда апелляции рассматривались в Верховном суде Алабамы, ни Родди, ни Муди не были указаны в качестве адвокатов ответчиков. Джордж У. Чамли-старший и его сын Джордж-младший, два юриста из Чаттануги, теперь представляли интересы «парней из Скоттсборо». Их выбрала Международная лига защиты — коммунистическая организация, выступающая в защиту любого представителя «рабочего класса», столкнувшегося с «капиталистической юстицией».[Стр. 128] Через своего главного юрисконсульта Джозефа Р. Бродски компания финансировала апелляции в Верховный суд Алабамы.
9 апреля 1932 года судьи отказались рассматривать апелляции, и казалось, что длившаяся год борьба за спасение восьми ничем не примечательных людей подошла к концу. Но Международная лига защиты прав человека не из тех, кто оставляет дело на полпути (или в подвешенном состоянии), и она обратилась в Верховный суд США с просьбой о вмешательстве. В начале октября Уолтер Х. Поллак, еще один адвокат из I.L.D., заявил в Вашингтоне, что обвиняемые не получили справедливого и беспристрастного судебного разбирательства, что им было отказано в праве на адвоката и в предоставлении достаточного времени для подготовки своей защиты, а также что суд над ними проходил в Присяжные, из состава которых намеренно исключались квалифицированные негры,
7 ноября 1932 года семеро из девяти судей отменили обвинительные приговоры и постановили провести новые судебные разбирательства в отношении всех обвиняемых. По их мнению, «парням из Скоттсборо» не была предоставлена возможность выбрать адвоката по своему усмотрению. «Этого не только не было сделано, но и назначенный адвокат был либо настолько неопределенным в своих полномочиях, либо назначался слишком близко к началу судебного процесса, что можно расценить как отказ в эффективной и существенной юридической помощи... Мы считаем, что обвиняемым не было предоставлено право на адвоката в каком бы то ни было существенном смысле. Приняв иное решение, мы бы просто проигнорировали факты.
После первых судебных разбирательств Руби Бейтс вернулась на Депо-стрит. 5 января 1933 года она села за кухонный стол и написала письмо «дорогому Эрлу», очевидно, своему преемнику в деле Лестера Картера. В письме она сообщала ему, что «эти негры не тронули ни меня, ни тех белых парней... я знаю, что это было неправильно, но пусть эти негры умрут из-за меня. Надеюсь, вы поверите моим словам, потому что это чистая правда... Я хочу, чтобы этих негров не сожгли из-за меня». Посыльный, которому она отдала письмо, так и не доставил его. Через десять минут после того, как он начал Выяснилось, что он находился в тюрьме Хантсвилла по обвинению в разжигании уличной драки. Полиция передала письмо в прокуратуру, и только в конце января «Индустриальные рабочие мира» добились судебного постановления, разрешающего их адвокатам сделать с него фотокопию.
6 марта ходатайство об изменении места проведения было удовлетворено судья Хокинс выбрал Декейтера в качестве мизансцены сцены по делу, которое теперь было хорошо известно в Берлине и Париже как это было в Бирмингеме и Мемфисе. Неделю спустя Уильям[Стр. 129] Паттерсон, исполнительный секретарь I.L.D., убедил Сэмюэля С. Лейбовиц, который в свои тридцать девять лет был самым известным в Нью-Йорке адвокатом по уголовным делам, приехал на юг, чтобы попытаться убедить двенадцать присяжных округа Морган дать «этому жалкому цветному человечишке справедливый и беспристрастный суд...». Начинался второй акт.
В камере смертников в Килби надзиратель Л. Дж. Беррс велел обвиняемым готовиться к поездке в город. В первый день весны их доставили в тюрьму округа Джефферсон в Бирмингеме, где они должны были ожидать повторного суда. Шесть дней спустя Паттерсон предстал перед судьей Джеймсом Э. Хортоном в здании суда с белыми колоннами в Декатуре. По словам обвиняемого, судья «был похож на фотографии Эйба Линкольна». Это была не однодневная вылазка. Чтобы противостоять Лейбовицу, генеральный прокурор Алабамы Томас Найт-младший вместе с прокурором штата Бейли и прокурором округа Морган Уэйд Райт, стоявший рядом с ним, внес его в списки для Алабамы. 27 марта Хортон удовлетворил ходатайство штата о выделении дела Паттерсона в отдельное производство. На следующее утро начался судебный процесс.
Первым ходом Лейбовица было ходатайство об отклонении обвинительного заключения, поскольку негров систематически не допускали к участию в заседаниях большого жюри округа Джексон. Согласно разделу 8603 Свода законов штата Алабама, все граждане мужского пола в возрасте от 21 до 65 лет, умеющие читать по-английски и не осужденные за преступления, связанные с аморальным поведением, могут входить в состав большого и малого жюри присяжных, если они «в целом считаются честными и умными людьми и пользуются уважением в обществе за свою принципиальность, добропорядочность и здравый смысл». Требование о грамотности могло не применяться, если потенциальный присяжный был «свободным землевладельцем или домовладельцем».
Что касается большого жюри присяжных, то, очевидно, ни один из более чем шестисот взрослых негров-мужчин в округе Джексон не соответствовал требованиям раздела 8603. Джефферсон Э. Муди, член Комиссии присяжных с 1930 по 1931 год, не помнил, чтобы в списке были негры. К. А. Уэнн, который пять лет был секретарем окружного суда, сказал: «Я не знаю ни одного случая, чтобы негр входил в состав большого жюри в округе Джексон за все время моей работы». Хэмлин Колдуэлл, судебный репортер Девятого судебного округа,[стр. 130] Дж. С. Бенсон, который за двадцать четыре года не пропустил ни одного заседания в округе Джексон, заявил, что «никогда не видел цветного в составе большого жюри...». Дж. С. Бенсон был редактором Progressive Age, газеты из Скоттсборо. Он был убежден, что ни один негр не может быть членом большого жюри («Они все воруют»), и «не знал ни об одном случае, когда негров включали в состав присяжных».
Затем защита вызвала нескольких негров из округа Джексон, которые, судя по всему, соответствовали требованиям закона 8603. Джон Сэндфорд, 50-летний штукатур, умевший читать и писать и не имевший судимостей, поклялся, что его «никогда не включали в список присяжных и ни одна комиссия по отбору присяжных не проверяла мою квалификацию...». Он сказал, что знает в округе множество негров, которые соответствуют требованиям, но их тоже никогда не вызывали в суд в качестве присяжных. Марк Тейлор, член школьного совета округа № 88, и Трэвис Мозли, владелец недвижимости в Скоттсборо рассказывали похожие истории. Наконец, после того как Лейбовиц вызвал на допрос пятерых других, казалось бы, подходящих негров, Хортон сдался и отклонил ходатайство защиты о прекращении дела.
Затем Лейбовиц переключился на другую тему. Предвидя второй приговор, он решил заложить более прочный фундамент для возможного возвращения в Вашингтон и обрушился с критикой на систему присяжных округа Морган. Сначала он вызвал в суд множество негров из Декатура, которые явно соответствовали всем требованиям закона для участия в суде присяжных. Среди них были доктор Фрэнк Сайкс, стоматолог, доктор Н. Э. Кэшин, врач, преподобный Л. Б. Уомак, пастор Первой миссионерской баптистской церкви, и Дж. Э. Пикетт, учитель негритянской средней школы. восемнадцать лет. Он последовал за ними вместе с Артуром Дж. Тидуэллом, членом суда присяжных округа Морган, который заявил: «Я никогда не видел, чтобы негр входил в состав суда присяжных, и никогда о таком не слышал». Как и двое его коллег-комиссаров.
Когда Лейбовиц пригрозил вызвать в суд каждого, чье имя значилось в списке присяжных, «даже если это нарушит закон штата», и потребовал вызвать в суд почти четыреста других негров из округа Морган, судья Хортон сдался и признал, что, судя по всему, Алабама намеренно не допускает негров в состав присяжных. После этих предварительных шагов присяжные состояли только из белых[стр. 131] Присяжные были назначены, и Виктория Прайс, «в нарядной одежде», проплыла к месту для дачи показаний. За двенадцать минут она повторила почти ту же историю, которую рассказывала в Скоттсборо год назад.
Виктория оказалась достойным соперником Лейбовицу. Когда он указал на модель товарного поезда длиной в три с половиной метра, которую привез с собой из Нью-Йорка, и попросил ее показать вагон-гондолу, она перехитрила его, пробормотав: «Гондола, в которой я ехала, была намного больше этой штуки». Поскольку в Скоттсборо она поклялась, что ей был 21 год, когда обвиняемые изнасиловали ее, он спросил, правда ли, что на самом деле она была на четыре года старше. «Я не настолько образованна, чтобы это понять». Когда он обвинил ее в том, что она «немного притворяется», — Ты и сам неплохо играешь, — огрызнулась она.
По ходу перекрестного допроса стало очевидно, что защита делает ставку на то, чтобы заставить Викторию признаться, что она выдумала историю об изнасиловании, чтобы ее не арестовали за пересечение границы между Алабамой и Теннесси с Картером и Гилли. Свидетельница выдала это за «что-то вроде Наркотики Руби Бейтс. После того как письмо Руби к «дорогому графу» было перехвачено, и обвинению, и защите стало очевидно, что непробиваемая броня, которую девушки из «Гондолы» демонстрировали на первых судебных процессах, вот-вот даст трещину. По ходу судебного разбирательства Найт сделал все возможное, чтобы подготовить присяжных к ожидаемому появлению Руби, пропавшего без вести с начала 1933 года, в качестве свидетеля в пользу Паттерсона.
Лейбовиц вынудил Викторию признаться, что до этого она была замужем дважды: сначала за Генри Пресли, а затем за Эннисом Макклендоном. Однако она настаивала на том, чтобы ее называли миссис Прайс, по причинам, известным только ей самой. Когда Лейбовиц предположил, что наличие спермы в ее вагине могло быть результатом каких-то шалостей в трущобах Чаттануги накануне поездки, она закричала: «Вы не докажете это!» Но в целом Найту удалось избежать большинства вопросов, касающихся прежнего состояния Виктории. о ее честности или сексуальной активности в ночь с 23 на 24 марта.
После того как доктор Бриджес, Ли Адамс, Орри Доббинс и Том Тейлор Руссо повторили свои истории 1931 года, Найт позвонил Арту[стр. 132] Вудол, который ранее показал, что он был найден Виктории ручка ножа в кармане Норриса. Теперь он настаивал на том, что не может вспомнить, у какого негра был нож, но кто бы это ни был, он был у сказал ему, что взял его “у одной из белых девушек”. Когда его показали миссис Прайс, она сразу же опознала его как свой. и поклялась, что он был прижат к ее горлу во время изнасилований. Эти показания так обрадовали генерального прокурора, что он не смог удержаться от аплодисментов в адрес свидетеля, и его пришлось вывести из зала суда, чтобы он пришел в себя.
Все обвиняемые, кроме Норриса, Уимса и Роя Райта, дали показания. Найт напомнил им об их прежних признаниях, но каждый из них настаивал, что не только не нападал ни на одну белую девушку, но и не видел, чтобы это делал кто-то из других обвиняемых. Все компрометирующие заявления, которые они сделали в Скоттсборо, были выбиты из них силой или получены под давлением. Как выразился Паттерсон, «мы были напуганы, и я не помню, что говорил». Они сказали, что, если мы не признаемся, они нас убьют и отдадут толпе на улице». За ними последовал доктор Э. Э. Райзман, гинеколог из Чаттануги, который заявил, что показания Виктории о ее физическом состоянии во многом не совпадают с тем, что можно было бы ожидать от женщины, подвергшейся шестикратному жестокому изнасилованию. Доктор Бриджес ранее признавал, что самое большее, что он может «сказать обо всем этом деле, — это то, что обе женщины подтвердили факт полового акта».
Лестер Картер рассказал, что впервые встретился с Викторией, когда они оба были заключенными в тюрьме Хантсвилла. Он подтвердил, что они с Тиллером провели две ночи с девушками в «джунглях» для бродяг и что утром 25 марта он сел с ними на товарный поезд. Он и еще шестеро парней, которые были в гондоле, содержались под стражей в Скоттсборо во время первых судебных процессов, но обвинение ни разу не вызывало их в качестве свидетелей.
Затем судебный пристав назвал имя Руби Бейтс. Вскоре после того, как было перехвачено ее письмо «Любимому графу», «И.Л.Д.» отправила ее в Нью-Йорк на хранение. Там она жила у доктора Гарри Эмерсона Фосдика, который убедил ее вернуться в Алабаму и дать показания в пользу Паттерсона. Когда шум в зале суда утих, Лейбовиц перешел сразу к делу.
Вопрос: Вы давали показания на всех судебных процессах в Скоттсборо, не так ли?
[Стр. 133]
О.: Да.
Вопрос: Вы сказали, что видели, как шесть негров изнасиловали Викторию Прайс, а шесть негров изнасиловали вас, верно?
О. Да, но я был в восторге, когда рассказывал.
Вопрос: В Скоттсборо вы сказали, что кто-то приставил нож к вашему горлу, и с вами произошло то же, что и с Викторией Прайс. Кто-то заставил вас это сказать?
А. Виктория Прайс велела мне это сказать. Я сказал, как она велела.
Вопрос. Сказала ли она, что будет, если вы не сделаете то, что она вам велела?
О. Да, она сказала, что нам, возможно, придется отбывать наказание в тюрьме.
Она открыто призналась, что солгала на первых допросах, потому что «Виктория ... сказала, что нам, возможно, придется остаться в тюрьме, если мы не придумаем историю о том, что пересекли границу штата с мужчинами ... каждый раз, когда она говорила «изнасилование», я не понимала, что это такое».
После того как обвинение обратилось к двенадцати фермерам из Сэнд-Маунтин, сидевшим в зале суда, с речью, в которой предупреждало их о «правосудии... купленном и проданном в Алабаме на деньги евреев из Нью-Йорка», они удалились для вынесения вердикта в 12:45 9 апреля 1933 года. Через 22 часа их старшина передал судье Хортону лист бумаги. На нем крупными, тщательно пропечатанными буквами был выведен смертный приговор Паттерсону. «Мы признаем подсудимого виновным по предъявленным обвинениям и назначаем ему наказание в виде смертной казни на электрическом стуле». Неделю спустя Хортон назначил казнь на 16 июня.
Паттерсон был возвращен в тюрьму округа Джефферсон в ожидании решения судьи Хортона по ходатайству Бродского, поданному 16 апреля, с просьбой о проведении повторного судебного разбирательства, поскольку обвинительный приговор был вынесен вопреки имеющимся доказательствам. Тем временем Найт готовился к рассмотрению дела Чарли Уимса и попросил Хортона назначить дату судебного разбирательства. Но судья отказался, посчитав, что заявления Лейбовица и Найта способствовали «и без того накаленной атмосфере вокруг этого дела». Вернувшись в Нью-Йорк, Лейбовиц назвал присяжных «теми самыми фанатики, у которых рты — как щели на лицах, глаза выпучены, как у лягушек, с подбородков капает табачный сок, усатые и грязные... Найт не менее экспрессивно высказывал свое мнение о «еврейском правосудии». Поэтому Хортон решил объявить перерыв[Стр. 134] Суд над Уимсом «до тех пор, пока, по [его] мнению, не будет проведено справедливое и беспристрастное судебное разбирательство».
Но самое большое удивление было впереди. 22 июня Хортон объявил, что решил удовлетворить обычное ходатайство Бродского о пересмотре дела. Он не только не поверил показаниям Виктории Прайс, но и счел, что другие доказательства по делу «преобладают в пользу обвиняемого». Его 108-страничное заключение (которое стоило ему должности на следующих ноябрьских выборах) ясно давал понять, что не верит ни единому слову Виктории. «Становится все более очевидным, — писал он, — что эту женщину не принуждали к половому акту со всеми Этих негров в поезде было много, но ее состояние явно было вызвано связью, которая произошла с ней накануне.
20 ноября 1933 года Паттерсон вернулся в Декейтер на свой третий суд. На этот раз судьей был Уильям Вашингтон Каллахан, который, по словам Паттерсона, был «самым суровым, веснушчатым и лысым человеком из всех, с кем мне доводилось сталкиваться». После Лейбовиц попытался доказать, что семь имен негров, которые теперь значились в списке присяжных, были подделаны. Главные действующие лица снова разыграли свои унылые роли, и 1 декабря Паттерсон был признан виновным в третий раз. Когда Каллахан вынес смертный приговор, он забыл произнести привычную молитву о помиловании. Возможно, даже Бог устал от повторений.
Неделю спустя Норрис также был признан виновным, и обоих мужчин отправили обратно в «дом смерти» Килби. 28 июня 1934 года Верховный суд Алабамы оставил в силе обвинительные приговоры, и Лейбовиц с Поллаком незамедлительно подали апелляцию в Верховный суд США. 1 апреля 1935 года председатель Верховного суда Чарльз Эванс Хьюз объявил, что оба приговора были отменены, поскольку в Джексоне и Моргане неграм было запрещено входить в состав большого и малого жюри. Округа. Непосредственным результатом стало то, что большое жюри округа Джексон вынесло новые обвинительные заключения по делу об изнасиловании в отношении всех девяти мальчики. Но кое-что новое все же появилось: впервые за всю историю Алабамы в состав большого жюри присяжных вошел негр — один Крид Коньер.
Четвертый судебный процесс над Хейвудом Паттерсоном начался 20 января 1936 года. Дело снова рассматривал судья Каллахан. Комитет защиты Скоттсборо, в состав которого входили все организации,[стр. 135] Лейбовиц, участвовавший в этом деле, теперь руководил операцией, и ему снова пришлось проделать долгий путь на юг. Но, похоже, за прошедшие годы мало что изменилось в том, что касалось присяжных в округе Морган. Паттерсона снова признали виновным. На этот раз его приговорили к 75 годам тюремного заключения. После того как Верховный суд Алабамы подтвердил обвинительный приговор, девятое жюри присяжных, выслушавшее печальную историю Виктории, признало Норриса виновным и приговорило его к смертной казни. Энди Райт был приговорен к 99 годам заключения, а Чарли Уимс — к 75 годам. Ози Пауэлл признал себя виновным в нападении Он был помощником шерифа и получил двадцать лет тюрьмы.
24 июля 1937 года, после вынесения приговора Уимсу и Пауэллу, «сотрудники прокуратуры Скоттсборо» объявили, что обвинения против Роя Райта, Олена Монтгомери, Юджина Уильямса и Уилли Роберсона сняты. «...после тщательного изучения показаний все адвокаты, представлявшие сторону обвинения, пришли к убеждению, что обвиняемые Уилли Роберсон и Олен Монтгомери невиновны». Что касается Роя Райта и Юджина Уильямса, «после тщательного расследования этого преступления выяснилось, что одному из несовершеннолетних было 12 лет, а другому — 13... правосудие свершилось бы в то время, если бы освобождаем [их] при условии, что они покинут штат и никогда не вернутся».
Переговоры об освобождении оставшихся пятерых продолжались до конца 1937 года. 21 декабря губернатор Бибб Грейвс заявил трем членам Комитета защиты Скоттсборо, что, по его мнению, если четверо обвиняемых невиновны, то и остальные пятеро тоже не виновны. «Позиция штата несостоятельна, когда половина обвиняемых оправдана, а другая половина — нет, несмотря на одинаковые обвинения и доказательства...», — сказал он им. «Когда дела дойдут до меня, я намерен действовать незамедлительно». После десяти месяцев бюрократических проволочек Грейвс согласился освободить всех обвиняемых, находящихся в заключении, с за исключением Ози Пауэлла, в Комитет по обороне в понедельник, 31 октября 1938 года. Однако 29 октября он телеграфировал в Комитет, что вынужден отложить их освобождение.
Только 8 января 1944 года власти Алабамы решили открыть ворота тюрьмы Килби для Энди Райта и Кларенса Норриса. Несколько месяцев спустя Чарли Уимс последовал за ними через «маленькие зеленые ворота» во внешний мир. Ози Пауэлл был освобожден условно-досрочно 16 июня 1946 года, а два года спустя Паттерсон сбежал из[стр. 136] Норрис сбежал из тюрьмы и отправился в Мичиган, где губернатор Меннен Уильямс отказал ему в экстрадиции. Он умер от рака 22 августа 1952 года в тюрьме в Мичигане, где отбывал срок за непредумышленное убийство. Хотя в 1944 году Норриса задержали как нарушителя условий досрочного освобождения, он был окончательно освобожден 26 сентября 1946 года. Энди Райта постигла та же участь в 1946 году, но через год он вышел на свободу. В последний раз о нем слышали в 1954 году, когда его задержали в Олбани, штат Нью-Йорк, за то, что он ударил жену мясницким ножом.
Пожалуй, самый печальный эпизод произошел 16 августа 1959 года, когда Рой Райт, самый младший из «Скоттсборо Бойз», застрелил свою жену в Нью-Йорке, решив, что она ему изменила. Затем он покончил с собой и был найден мертвым на полу своей квартиры в Гарлеме с открытой Библией в руках. По словам миссис Билл (Боджанглс) Робинсон, которая вместе с мужем воспитывала его после того, как Лейбовиц привез его на север, «с тех пор, как он приехал сюда, он взял за правило держаться хорошей компании и держаться подальше от всего Из-за этого у него могли возникнуть проблемы. Он не хотел, чтобы его прошлое в связи с делом «Скоттсборо» снова всплыло на поверхность.
[Стр. 137]
7

Предатель из Гарварда
Соединенные Штаты Америки
против
Элджер Зашипел
В начале двенадцатого утра во вторник, 3 августа 1948 года, дородный невысокий мужчина медленно подошел к трибуне в зале Комитета по путям и средствам, где Комитет Палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности проводил открытое заседание. После того как его привели к присяге, он осторожно сел на деревянный стул, стоявший прямо перед возвышением, за которым расположились исполняющий обязанности председателя Карл Мундт и пятеро его коллег. Слушания начал Роберт Стриплинг, юрисконсульт комитета.
Вопрос: Не могли бы вы назвать свое полное имя?
О. Меня зовут Дэвид Уиттакер Чемберс.
Вопрос: Где и когда вы родились?
О. Я родился 1 апреля 1901 года в Филадельфии.
Вопрос. Как давно вы сотрудничаете с журналом Time?
О. Девять лет.
Вопрос: Чем вы занимались до этого?
О. Я был членом Коммунистической партии и оплачиваемым функционером партии.
Свидетель спросил, можно ли ему зачитать подготовленное заявление. Едва слышным голосом, едва различимым за столом для прессы, он рассказал о своей пятнадцатилетней службе в качестве советского агента-шпиона. В 1939 году, через два года после того, как он заявил, что «отрекся от доктрин Маркса и тактики Ленина», он отправился в Вашингтон, чтобы сообщить все, что ему было известно «о проникновении[стр. 138] в правительство Соединенных Штатов». Коммунисты». В то время он сообщил помощнику госсекретаря Адольфу А. Берлу-младшему, что в правительстве существует подпольное коммунистическое движение. «Главой подпольной группы, насколько мне было известно, был Натан Уитт, юрист Национального совета по трудовым отношениям. Позже лидером стал Джон Эбт. Ли Прессман также был членом этой группы, как и Элджер Хисс, который, будучи сотрудником Госдепартамента, позже организовывал конференции в Думбартон-Оксе, Сан-Франциско, а также американскую часть Ялтинской конференции.
В Нью-Йорке Элджер Хисс, который уже второй год занимал пост президента Фонда Карнеги за международный мир, только что вернулся из месячного отпуска в Вермонте. Как только он узнал об обвинениях Чемберса, он отправил телеграмму председателю Мундту, в которой говорилось: «Я не знаком с мистером Чемберсом и, насколько мне известно, ни разу с ним не встречался». Он попросил разрешения «предстать перед вашим комитетом, чтобы сделать эти заявления официально и под присягой». Хисс предложил встретиться в четверг, 5 августа, и выразил надежду, что «это будет С точки зрения Комитета, это удобное время для моего выступления». Мундт немедленно ответил, что так и есть.
В четверг утром у Хисса появился шанс. В большом зале для совещаний в административном здании Старого Дома он заявил комитету, что никогда не слышал об Уиттакере Чемберсе до 1947 года, «когда два представителя Федерального бюро расследований спросили меня, знаком ли я с ним... Я ответил, что не знаком с Чемберсом. Насколько мне известно, я ни разу его не видел, и мне бы хотелось иметь такую возможность». Что касается обвинений Чемберса, то все они были «полной выдумкой». Свидетель был готов предоставить слово своей правительственной службе.
Во вторник Чемберс дал показания о том, что до того, как он порвал с подпольем, он пытался убедить Элджера Хисса сделать то же самое. Во время слезливой сцены в доме Хисса его друг «категорически отказался выходить из подполья». Хисс отрицал, что подобный инцидент когда-либо имел место, и повторил свое заявление о том, что, насколько ему известно, имя Чемберс «ничего мне не говорит». Когда свидетелю показали недавнюю фотографию Чемберса, он настаивал на том, что «предпочел бы увидеть этого человека лично... Я бы не хотел давать клятву, что никогда не видел этого человека. [Стр. 139] Я бы хотел его увидеть, и тогда, думаю, я смог бы лучше вспомнить, видел ли я его когда-нибудь». Когда Мундт сказал ему, что Чемберса нет в зале суда, Хисс довольно резко ответил: «Я надеялся, что он там будет».
Несмотря на то, что исполняющий обязанности председателя публично задался вопросом: «Какой мотив может быть у человека, который редактирует Time Magazine?» мог бы упомянуть Элджера Хисса в одном ряду с Натаном Виттом, Ли Прессманом, Джоном Эбтом и Гарольдом Уэром, но вместо этого поблагодарил мистера Хисса за «готовность к сотрудничеству» и «откровенные заявления». Кроме того, он заявил, что на него произвел впечатление тот факт, что свидетель первым из всех, кого упомянула Элизабет Бентли и другие отступники, добровольно явился в суд и отрицал свою вину. Даже Рэнкин из Миссисипи, который не был замечен в симпатиях к интеллектуалам, поздравил Хисса с тем, что тот не воспользовался Пятой поправкой и явился на заседание без адвоката. адвокат «подсказал ему, что говорить». В общем, день у джентльмена из Нью-Йорка прошел неплохо.
После того, как Хисс отрицал знакомство с Чемберсом, Стриплинг сообщил Мундту, что “здесь в показаниях есть очень резкое противоречие. Я, конечно, предлагаю вернуть мистера Чемберса к делу Комитету и прояснить это ”. Председатель согласился и назначил подкомитет в составе Никсона из Калифорнии., Эбер из Луизианы и Макдауэлл из Пенсильвании ответят на вопросы Чемберс на заседании исполнительной власти. Два дня спустя подкомитет собрался в зале 101 здания суда США в Нью-Йорке. Под председательством Никсона Чемберса подробно расспросили о о его предполагаемом знакомстве с Элджером Хиссом и его семьей. Ответы свидетеля свидетельствовали о его столь близком знакомстве с Хиссами, что было очевидно: он либо знал их очень хорошо, либо тщательно подготовился к допросу.
Во-первых, Хисс знал его только как Карла, по партийному прозвищу. Они были лучшими друзьями, и Хисс проводил много времени в домах Хисса в Балтиморе и Вашингтоне. Свидетель, по-видимому, был в курсе всех «мелких бытовых подробностей», о которых Хисс позже отзывался с пренебрежением. Он знал, что миссис Хисс называла своего мужа «Хилли», что у Хиссов был кокер-спаниель и что «у них обоих было одно хобби — они оба были орнитологами-любителями, наблюдали за птицами». На самом деле, он помнил, что «однажды[стр. 140] они с большим волнением увидели протонотарную камышевку».
МИСТЕР МАКДОУЭЛЛ: Очень редкий экземпляр?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Я такого никогда не видел. Я тоже люблю птиц.
Когда он впервые встретился с Хиссами, у них был родстер «Форд», который, как он помнил, «был черным и очень обшарпанным». В 1936 году они купили новый «Плимут», и Дж. Питерс, глава подпольной организации, помог им избавиться от «Форда» через коммунистическую станцию техобслуживания в Вашингтоне. Он описывал Хисса как худощавого мужчину «ростом около 170–180 см», который ходил «слегка прихрамывая». Присцилла Хисс была «невысокой, очень нервной женщиной», у которой «была привычка краснеть, когда она волновалась или злилась, — до багрово-красного цвета». Тимми Хобсон, сын миссис Хисс Его сын от предыдущего брака «был хилым мальчуганом, к тому же довольно нервным». Отец мальчика оплачивал его образование, но Хиссесы направляли «большую часть этих денег в Коммунистическую партию».
МИСТЕР НИКСОН: Это вам Хисс сказал?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Да, сэр.
Г-Н НИКСОН: Он назвал получателем Коммунистическую партию?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Конечно.
МИСТЕР НИКСОН: Он мог бы просто сказать «партия». Могла ли это быть Демократическая партия или Социалистическая партия?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Нет.
Хисс сказал ему, что у него есть сестра, которая живет с его матерью. На самом деле «однажды он подвозил меня до их дома, который, насколько я помню, находился на Линден-стрит или рядом с ней». Но он никогда не видел ни мать, ни сестру. Что касается младшего брата Хисса, Дональда, то он познакомился с ним «в ту же неделю, когда я познакомился с Алджером Хиссом». Но если «мои отношения с Алджером Хиссом быстро вышли за рамки наших формальных отношений», — сказал Чемберс. Его общение с Дональдом сводилось к тому, что он собирал с него членские взносы. Он почти ничего не помнил о Дональде, кроме того, что тот был женат с некоммунистом и что «все переживали за нее». У него сложилось общее впечатление, что младший Хисс «был гораздо менее умен, чем Элджер», и что «его интересовало социальное продвижение».
Девичья фамилия миссис Хисс была Присцилла Фэнслер, и «она была родом[стр. 141] из Грейт-Вэлли, что недалеко от Паоли, штат Пенсильвания». На самом деле Чемберс однажды ездил с семьей Хисс, и миссис Хисс показала ему «дорогу, по которой они добирались до своей фермы».
МИСТЕР НИКСОН: Вы ехали с ними?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Да.
МИСТЕР НИКСОН: Вы когда-нибудь ездили с ними куда-нибудь, кроме как на машине?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Нет.
МИСТЕР НИКСОН: Останавливались ли вы когда-нибудь на ночлег во время этих поездок?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Нет.
Он был почти уверен, что мистер Хисс не ходит в церковь, потому что ему это запрещено, но он не знал, что его жена «из семьи квакеров».
Прежде чем продолжить, Никсон спросил свидетеля, видел ли он Хисса с 1938 года. Ответ Чемберса был предельно категоричным. «Нет. С тех пор как я пришел к нему домой и попытался его увести, я его больше не видел». Затем слово взял Эбер и проявил явный интерес к дому, в котором жила семья Хисса. Когда Чемберс впервые встретился с Хиссом, «тот жил на Двадцать восьмой улице». Некоторое время спустя он переехал в дом в Джорджтауне, возможно, «на углу Пи-стрит». У него сложилось впечатление, что «это был трехэтажный дом с чем-то вроде веранды в вернулся туда, где сидели люди». После этого «он переехал в дом на пересечении улиц, которые шли вверх и вниз, — улиц, которые пересекались с улицей, на которой была надпись, — вероятно, совсем рядом с другим домом и совсем недалеко от дома его брата Дональда». В этом доме были подвал, столовая и небольшой задний двор. «Думаю, он был там, когда я порвал с Коммунистической партией». Когда он пытался убедить Хисса тоже выйти из партии, тот жил в доме «за Висконсин-авеню».
Перед тем как подкомитет объявил перерыв в 13:10, Никсон внезапно спросил Чемберса, готов ли тот «пройти проверку на детекторе лжи по этим показаниям». Свидетель ответил, что готов, если Никсон сочтет это необходимым.
МИСТЕР НИКСОН: Вы так в этом уверены?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Я говорю правду.
Перед тем как господа Никсон, Эбер и Макдауэлл вернулись в Вашингтон[стр. 142] в тот же день, они решили рекомендовать комитету в полном составе отозвать Хисса.
В пятницу, 13 августа, Дж. Парнелл Томас, постоянный председатель комитета, отправил Хису телеграмму с просьбой явиться на заседание комитета в следующий понедельник. В ту же пятницу Дональд Хисс на публичных слушаниях опроверг «все заявления, сделанные мистером Чемберсом в мой адрес. Я не являюсь и никогда не являлся членом Коммунистической партии или какой-либо официальной или неофициальной организации, связанной с Коммунистической партией или каким-либо образом выступающей от ее имени». Он не состоял ни в каких подрывных организациях, кроме Христианской ассоциации молодых людей и Вашингтонского клуба любителей тенниса Клуб и Ассоциация Гарвардской школы права. Что касается его обвинителя, «я не припомню, чтобы когда-либо встречался с человеком по имени Д. Уиттакер Чемберс, и не узнаю его на фотографии, которую видел в прессе».
Г-Н НИКСОН: Насколько я понимаю, вы утверждаете, что никогда не были знакомы с человеком по имени Карл, который был бы похож на этого человека? Вы утверждаете, что никогда не были знакомы с человеком по имени Карл, который был бы похож на этого человека?
ДОНАЛЬД ХИСС: Я никогда не был знаком с этим человеком по имени Чемберс, Карл, или как там его на самом деле, сэр.
Когда он заявил, что тот, кто лжёт, должен отправиться в тюрьму, Мундт поддержал его предложение.
16 августа Элджер Хисс снова предстал перед комитетом, на этот раз на закрытом заседании. Успокоенный тем фактом, что президент Соединенных Штатов публично назвал его дело «отвлекающим маневром», намеренно призванным скрыть провалы 80-го Конгресса, Хисс с видимым спокойствием опустился в кресло для свидетелей. И снова большинство вопросов задавал Никсон. Первым делом было попытаться определить то ли шипят когда-либо знал камер под одним названием или другой. Никсон передал свидетель двух фотографий и попросил ему: «Если вы помните этого человека, то это либо Уиттакер Чемберс, либо Карл, либо кто-то другой, кого вы встречали».
На этот раз Хисс признал, что «лицо показалось ему знакомым». Хотя он все равно хотел бы встретиться с Чемберсом лицом к лицу, он «не был готов сказать, что никогда не видел человека, чьи фотографии мне сейчас показывают». Но это было все, на что он был готов пойти, пока у него не появилась возможность «увидеть этого человека,[стр. 143] услышать его речь, получить более осязаемую основу для суждения о его личности».
Г-Н НИКСОН: Изменится ли ваш ответ, если вам скажут, что этот человек несколько раз ночевал у вас дома? Г-Н НИКСОН: Изменится ли ваш ответ, если вам скажут, что этот человек несколько раз ночевал у вас дома?
МИСТЕР ХИСС: Я думаю, мистер Никсон, позвольте мне сказать следующее: за время моей службы в правительстве... у меня в доме побывало очень много людей. Если это фотография кого-то из них, мне очень трудно поверить, что этот человек мог оставаться у меня в доме, когда я несколько раз ночевал там, и при этом его лицо не было мне знакомо.
Когда председатель спросил его, узнал бы он человека, который провел неделю в его доме за последние пятнадцать лет, Хисс ответил, что узнал бы, «если бы ему не сделали подтяжку лица».
МИСТЕР ТОМАС: Вы ни в чем не сомневаетесь?
МИСТЕР ХАЙСС: Я в этом не сомневаюсь.
После короткого перерыва Хисс объявил, что “Я написал в этом блокноте передо мной имя человека, которого я знал в 1933 и 1934 годах, который не только провел некоторое время в моем доме, но и сдайте мою квартиру в субаренду. Звали этого человека Джордж Кросли и свидетель запомнил его как независимого писателя, который время от времени брал у него интервью, когда он был адвокатом в Комитете NYE . Как он вспоминал об этом, “этот парень писал серию статей ... которую он надеялся продать одному из журналов». В июне 1935 года, когда Хиссы купили дом на Пи-стрит, Они сдали свою квартиру в Уордман-парке Кроссу и его семье, состоявшей из «поразительно смуглой» жены и маленькой дочери. Поскольку вся мебель Кроссов еще не была доставлена, «мы размещали их у себя по две-три ночи подряд, его жену и малышку».
Вместе с квартирой он отдал Кросли старый «Форд». Это было купе «Модель А» с «дерзким маленьким багажником на крыше». Он купил новую машину — седан «Плимут» — и, поскольку Кросли «нуждался в средстве передвижения», решил отдать ему «Форд».
МИСТЕР НИКСОН: Вы отдали этот «Форд» Кросли?
МИСТЕР ХАЙСС: Сдал ее вместе с квартирой, взял арендную плату и заодно сдал машину.
[Стр. 144]
МИСТЕР НИКСОН: Другими словами, немного увеличили арендную плату, чтобы покрыть расходы на машину?
МИСТЕР ХАЙСС: Нет, кажется, я взял с него ровно столько, сколько платил за аренду, и вдобавок отдал машину. Не думаю, что я получил какую-то компенсацию.
МИСТЕР СТРАЙПЛИНГ: Вы просто отдали ему машину?
МИСТЕР ХАЙСС: Думаю, машина просто врезалась в него.
Нет, он не давал Кросли купчую. «Думаю, я просто отдал ему книгу». Он не знал, зарегистрировал ли автор название.
Он несколько раз возил Кросли по Вашингтону на своем «Форде». Однажды он подвез его до Нью-Йорка, «когда сам собирался в Нью-Йорк».
МИСТЕР СТРАЙПЛИНГ: Миссис Хисс была с вами?
МИСТЕР ХАЙСС: Не припомню такого. Возможно, и была.
МИСТЕР СТРАЙПЛИНГ: Вы ездили в Паоли?
МИСТЕР ХАЙСС: Если бы миссис Хайс была здесь, то да.
Его квартирант съехал, когда истек срок аренды в сентябре. Хотя Кроули так и не заплатил за аренду, Хисс одолжил ему немного денег, но «так и не получил их обратно». Он ничего не слышал о нем с 1935 года.
МИСТЕР СТРАЙПЛИНГ: Вы не можете с уверенностью сказать, что Джордж Кросли и этот человек — одно и то же лицо?
МИСТЕР ХАЙСС: Не могу с уверенностью сказать.
МИСТЕР СТРАЙПЛИНГ: Вы не можете сказать наверняка?
МИСТЕР ХИС: Я думаю, что нет. Это мое самое сильное впечатление от фотографий.
В какой-то момент во время допроса Хисс заявил, что и он, и его жена — орнитологи-любители. Макдауэлл, который и сам был неплохим орнитологом, спросил его, видел ли он когда-нибудь протонотарную камышевку. Свидетель ответил, что видел, «прямо здесь, на Потомаке». Макдауэлл сказал, что однажды видел такую же в Арлингтоне. Хисс, погрузившись в воспоминания, похоже, забыл, что находится в зале суда. «Они возвращаются и гнездятся на этих болотах, — сказал он Макдауэллу. — Красивая желтая голова, великолепная птица. Мистер Коллинз — орнитолог, Генри Коллинз. »Он действительно хороший орнитолог, называет птиц по-латыни. Никсон резко вернул его к реальности, спросив, в каких школах учился его сын с 1934 по 1937 год.
[Стр. 145]
Трехчасовое слушание завершилось дискуссией между адвокатами Хисса и Никсона о достоверности результатов проверки на детекторе лжи. Никсон спросил свидетеля, готов ли он пройти проверку на полиграфе у доктора Леонардо Килера, напомнив, что Чемберс согласился на это. Хисс хотел проконсультироваться еще с кем-нибудь. Он «поговорил с людьми, которые видели... Собственный тест доктора Килера показал, что важность вопроса вызывает больше эмоций, чем что-либо другое. Хотя он не хотел навязывать свой вопрос, он «предпочел бы получить возможность для дальнейшего обсуждения». Я проконсультировался с коллегами, прежде чем дать вам ответ». Но ему было бы интересно узнать, использовал ли мистер Никсон этот тест в своей юридической практике.
МИСТЕР НИКСОН: Нет, не говорил.
МИСТЕР ХАЙСС: Но вы в этом уверены?
Г-Н НИКСОН: Честно говоря, я изучил этот вопрос за последнюю неделю перед тем, как задать его. На самом деле я изучал его последние две недели и переписывался с мистером Килером.
Десять дней спустя Хисс написал председателю и сообщил ему, что, поскольку «ни один федеральный суд в Соединенных Штатах не полагается на какой-либо “детектор лжи”... я в настоящее время не считаю себя вправе принимать окончательное решение по предложению комитета».
Перед тем, как Хисс покинул Вашингтон, его попросили вернуться в 10:30 утра 25 августа, когда у него и Чемберса “будет возможность противостоять друг другу”. На следующее утро сотрудник Комитета, позвонил ему на новый - Йоркского отделения и спросил его, если он сможет встретиться с мистером Позже Макдауэлл в тот день. Хисс ответил, что так и сделает. Незадолго до 17:30 Макдауэлл позвонил ему и пригласил в номер 1400 отеля «Коммодор». Хисс попросил Чарльза Долларда, своего коллегу по Корпорации Карнеги, сопровождать его, и они вдвоем прошли несколько кварталов до отеля. Коммодор. Когда они вошли в номер отеля, Хисса попросили сесть в кресло напротив Никсона и Макдауэлла — единственных присутствующих членов комитета.
Через несколько минут дверь за его спиной открылась, и в комнату ввели Чемберса. Никсон попросил обоих встать и повернуться лицом друг к другу. «Мистер Хисс, — сказал он, — стоящий здесь[стр. 146] человек — мистер Уиттекер Чемберс. Я спрашиваю вас, знакомы ли вы с этим человеком.
МИСТЕР ХИС: Могу я попросить его высказаться? Не могли бы вы попросить его что-нибудь сказать?
МИСТЕР НИКСОН: Да. Мистер Чемберс, не могли бы вы назвать свое имя и род занятий?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Меня зовут Уиттакер Чемберс.
МИСТЕР ХИС: Не могли бы вы открыть рот пошире?
Вы продолжите разговор?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Я старший редактор журнала Time.
МИСТЕР ХИС: Могу я спросить, был ли его голос таким же, когда он давал показания ранее?
МИСТЕР МАКДОУЭЛЛ: Я бы сказал, что сейчас примерно то же самое, что мы слышали раньше.
МИСТЕР ХАЙСС: По-моему, это Джордж Кросли, но я бы хотел послушать его еще немного.
После того как Чемберс прочитал отрывок из Newsweek В статье о том, что Трумэн не назначил нового министра труда на замену Льюису Б. Швелленбаху, Хисс заявил, что, хотя его голос звучал не так громко, как у человека, которого он когда-то знал, «я полагаю... что это должен быть Джордж Кроули». Но у человека, которого он знал в 1934 и 1935 годах, были ужасные зубы. Зубы человека, которого его попросили опознать, «выглядят так, будто их усовершенствовали или что с тех пор, как я знал Джорджа Кроули, ему сделали много стоматологических операций». Никсон спросил Чемберса, «делал ли он какие-либо стоматологические операции с 1934 года». существенная натура». Похоже, у него были «какие-то сбережения и тарелка».
Но Хисс все еще сомневался. Чемберс выглядел «совсем по-другому: и по комплекции, и по другим чертам лица — волосам, лбу и так далее, особенно по подбородку». Но всем в комнате было очевидно, что он медленно, но верно отступает. После того как Никсон заставил его повторить предыдущие показания о сдаче квартиры на 29-й улице в субаренду «Кроссли», он попросил — и получил — разрешение допросить своего обвинителя.
МИСТЕР ХИС: Вы когда-нибудь выступали под псевдонимом Джордж Кросли?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Насколько мне известно, нет.
МИСТЕР ХАЙСС: Вы не знали?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Нет, не говорил.
[Стр. 147]
МИСТЕР ХАЙСС: Вы когда-нибудь проводили время со своей женой и ребенком в квартире на Двадцать девятой улице в Вашингтоне, когда меня там не было, потому что мы с семьей жили на Пи-стрит?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Разумеется, да.
МИСТЕР ХИСС: Не могли бы вы объяснить, как вы увязываете свои отрицательные ответы с этим утверждением?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Очень просто, Алджер. Я был коммунистом, и ты был коммунистом.
Наконец, Хисс был «полностью готов опознать этого человека как Джорджа Кросли». Когда Стриплинг спросил его, может ли он назвать трех человек, которые поклялись бы, что тоже знали Чемберса под именем Кросли, Хисс ответил, что попытается. Единственными, кого он мог вспомнить, были Стивен Раушенбуш, Роберт Уолфорд и Элси Галлендер, которые работали с ним в Комитете Ная в 1935 году. Но он не мог вспомнить, обращался ли Чемберс к кому-то из этих людей.
Затем Макдауэлл повернулся к Чемберсу и спросил, готов ли он опознать Хисса как человека, «который был членом Коммунистической партии и в доме которого вы останавливались». Тот согласился.
МИСТЕР МАКДОУЭЛЛ: Вы подтверждаете подлинность?
Г-Н ЧЕМБЕРС: Подтверждение личности.
Пока Чемберс говорил, Хисс встал со своего места и подошел к нему. Кипя от гнева, он предложил «мистеру Уиттакеру Чемберсу сделать те же заявления вне стен этого комитета, чтобы их можно было оспорить в суде за клевету. Я предлагаю вам это сделать, и я надеюсь, что вы сделаете это, черт возьми, быстро». К тому времени, как он закончил свою речь, он был так близко к Чемберсу, что Луис Дж. Рассел, один из следователей комитета, бросился между ними. «Я не собираюсь его трогать, — воскликнул Хисс. — Это вы меня трогаете». Макдауэлл приказал Хису сесть, и слушание было отложено на несколько минут, чтобы разрядить обстановку.
Великое противостояние закончилось. Перед тем как Макдауэлл официально объявил о его завершении в 19:45, он сообщил, что в связи с показаниями полноценное заседание комитета состоится в Вашингтоне 25 августа и что оба свидетеля будут вызваны в суд для дачи показаний. Хисс ответил, что с радостью явится на заседание, но не станет утруждать комитет вызовом в суд[стр. 148]. с повесткой в суд. Но кое-что еще оставалось сделать, сказал он господам Макдауэллу и Никсону. Его попросили «организовать приезд миссис Хисс из Вермонта для встречи с подкомитетом в рамках исполнительного заседания», и он был готов пойти навстречу, если ее присутствие все еще требовалось. Поскольку Хисс не был уверен в расписании, было решено, что он позвонит мистеру Никсону в «Коммодор», как только миссис Хисс прибудет в город.
МИСТЕР ХАЙСС: Можно я пойду с ней?
МИСТЕР МАКДОУЭЛЛ: Да.
МИСТЕР ХИС: Благодарю вас. Я свободен? Судебное разбирательство завершено?
МИСТЕР МАКДОУЭЛЛ: Есть еще вопросы к мистеру Хисс?
МИСТЕР НИКСОН: У меня ничего нет.
МИСТЕР МАКДОУЭЛЛ: Это все. Большое спасибо.
МИСТЕР ХИС: Я не отвечаю взаимностью.
МИСТЕР МАКДОУЭЛЛ: Выделите это в протоколе жирным шрифтом.
МИСТЕР ХАЙСС: Я бы хотел, чтобы вы это сделали.
Позже тем же вечером Хисс позвонил Никсону и сообщил, что его жена приехала в город и готова дать показания, как и было запланировано. На следующее утро Хиссы в сопровождении Долларда встретились с Никсоном в отеле «Коммодор». Слушание длилось всего десять минут. После того как миссис Хисс подтвердила, что будет говорить правду, она заявила, что с 1934 по 1937 год была знакома с мужчиной по имени Джордж Кроссли. Она вспомнила, что Кроули с женой провели у них несколько дней, прежде чем переехать в свою старую квартиру на Пи-стрит. Насколько она могла судить Как она вспоминала, она ни разу не ездила в поездки с этим человеком, которого она называла «слишком улыбчивым». Прежде чем уйти от Никсона, она сообщила ему, что, по ее мнению, человек, называвший себя Кроули, был не более чем «прихлебателем».
Следующий акт стремительно развивающейся истории, которая по всем признакам напоминала греческую трагедию, должен был состояться 25 августа в зале заседаний Старого административного здания. Задолго до того, как председатель Томас объявил о начале слушаний в 10:30, зал был переполнен. Никогда еще здесь не собиралось столько людей. Телевизионные операторы, фотографы из газет, радиокомментаторы и менее заметные представители «четвертой власти» толпились на каждом углу[стр. 149] в длинной комнате. Томас поприветствовал их всех от имени Комитета. «Мы рады, — объявил он, — что в этом зале собралось столько представителей американской общественности, сколько возможно». Он также был очень рад, что Хисс и Чемберс предстали перед всей страной.
Первым делом нужно было выяснить, знал ли кто-нибудь, кроме Элджера Хисса, о существовании Джорджа Кросли. Во время очной ставки в «Коммодоре» Хисс назвал имена трех бывших сотрудников Комитета Ная, которые, по его мнению, могли столкнуться с Кросли, когда тот искал материал для журнала. Следователи Стриплинга выяснили, что один из них умер, второго не удалось найти, а третий не помнил, чтобы когда-либо встречался с человеком по фамилии Кросли. Поиск в архивах Библиотеки Конгресса, отдел авторского права В публичном каталоге нашлось всего два автора с таким именем: малоизвестный поэт 1905 года рождения и врач, опубликовавший трактат о воздействии ультрафиолетового излучения. Если Джордж Кроули когда-либо и существовал, то теперь его дело передано в Бюро по розыску пропавших без вести.
Устранив Кросли, Комитет обратился к Фордам и фотокопиям. Хисс ранее свидетельствовал, что после того, как он купил новый "Плимут" весной 35-го, он либо предоставил Кросли-Чемберсу “в пользование машину”, либо “машину напрямую”. Согласно отчетам Управления транспортных средств и дорожного движения округа Колумбия , Хисс купил Plymouth 7 сентября 1935 года. Если даты указаны верно, то Хисс подарил Чемберсу старый «Форд» до того, как тот получил «Плимут».
Никсон явно был заинтригован историей с автомобилями. Не мог бы мистер Хисс просветить его, продал ли он машину Кроссу или подарил ее ему?
МИСТЕР ХАЙСС: Насколько я помню, я дал Кросли...
МИСТЕР НИКСОН: Ну, давайте остановимся на этом моменте. Я не хочу прерывать вас, когда вы говорите «насколько я помню», но вы, безусловно, можете дать показания «да» или «нет» о том, давали ли вы Кросли машину. Сколько машин вы раздали за свою жизнь, мистер Хисс?
МИСТЕР ХАЙСС: За всю свою жизнь я владел только одной старой машиной, которая стоила [стр. 150] $25. Этой машиной я разрешил пользоваться Кроссу.
Когда Мундт напомнил свидетелю, что неделей ранее тот поклялся, что «продал ему автомобиль», Хисс тут же сдержал свои слова и признал, что если в протоколе действительно так написано, значит, так оно и было.
После того как Никсон был зачитать большинство шипение ранее свидетельство о Форд родстер, он признался председатель что он был “поражен, чтобы услышать, Мистер шипение сказал сегодня утром, что он могу только засвидетельствовать, насколько он помнит, был ли он никогда не давал Кросли автомобиль на всех, что он не уверен, будет ли или не он перевел машину в Crosley, что он мог дать для его использования, и что он даже не уверен, что, когда сделка произошла.”...Насколько он был обеспокоен, шипение следует чтобы “рассказать, что именно произошло с этой машиной”.
Свидетель с радостью согласился. Его показания, «основанные на моих наилучших воспоминаниях, сводятся к тому, что я предоставил Кросли машину в пользование, как и квартиру». Он думал, что передача произошла одновременно с тем, как он сдал квартиру Кросли в субаренду, но это могло произойти «через несколько месяцев после заключения договора аренды». Когда Мандт спросил его, давал ли он когда-нибудь «Форд» «кому-либо ещё, кроме мистера Джорджа Кроули». Хисс настаивал на том, что не может ответить на этот вопрос, «не сверившись с документами».
Причина, по которой Комитет так заинтересовался судьбой автомобиля Ford, стала ясна, когда Стриплинг позвонил Луису Расселу, одному из своих следователей. Рассел показал под присягой, что проверил записи окружного директора по транспорту и дорожному движению и обнаружил, что некий Элджер Хисс 23 июля 1936 года передал автомобиль Ford 1929 года выпуска компании Cherner Motor Company. Он опознал фотокопию документа о передаче права собственности как копию оригинала, который он видел в деле. Она была подписана Хиссом и заверена нотариусом У. Марвином Смитом. адвокат из Генеральной прокуратуры.
После долгих препирательств по поводу «фотостатических подписей» Хисс признался, что «на мой взгляд, это моя подпись, господин председатель». Он также был готов пойти дальше и признать, что мистер Смит действительно заверил его подпись. Когда Стриплинг предъявил[стр. 151] Квитанция о продаже, из которой следовало, что автомобиль был продан компанией Cherner Motor некоему Уильяму Розену через несколько часов после того, как его сдал Хисс, — вот и все, что осталось от дерзкой маленькой машины, которая вела Комитет к славе.
Незадолго до обеденного перерыва Эбер хотел задать вопрос.
МИСТЕР ЭБЕРТ: Мистер Хисс, теперь, когда ваша память освежилась благодаря событиям последних нескольких минут, вспомните ли вы сделку, в результате которой вы избавились от того «Форда», который не могли вспомнить сегодня утром?
МИСТЕР ХАЙСС: Нет, я не помню, как выглядел «Форд», мистер Эбер.
Г-Н ЭБЕР: В связи с освежением вашей памяти, о котором мы говорили сегодня утром?
МИСТЕР ХИСС: Учитывая это, а также все остальные события.
МИСТЕР ЭБЕРТ: Вы замечательный и энергичный молодой человек, мистер Хисс.
Во второй половине дня Хисс зачитал письмо, которое он написал председателю Томасу накануне. После того как он подробно изложил Комитету свою послужную биографию на государственной службе, он зачитал список вопросов, на которые он хотел, чтобы Чемберс ответил публично. Ему сообщили, что Чемберс «выступит с речью сразу после того, как вы закончите свое выступление». Прежде чем замолчать, Хисс предложил Чемберсу «публично сделать заявления обо мне в связи с коммунизмом, которые он сделал под грифом «секретно» в этом комитете».
Когда Чемберс давал показания, уже стемнело, и Томас приказал включить свет. Под руководством Никсона и Стриплинга дородный свидетель повторил большую часть своих прежних показаний о Хисе и коммунизме. Поскольку его предшественник поднял вопрос о психическом состоянии редактора, Никсон спросил его, лечился ли он когда-либо «от психического заболевания».
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Да, меня никогда не лечили от психического расстройства. Точка.
МИСТЕР НИКСОН: Вас никогда не лечили в психиатрической лечебнице?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Никогда.
МИСТЕР НИКСОН: Никогда. Лечились ли вы когда-нибудь от психического расстройства или находились ли в психиатрической лечебнице в течение последних четырех лет? Таково было обвинение.
[Стр. 152]
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Конечно, нет, и любой сотрудник Time Magazine может вам это подтвердить.
Незадолго до восьми часов вечера Никсон спросил, был ли мистер Хисс самым близким другом свидетеля. Чемберс ответил, что он «безусловно был самым близким другом, который у меня когда-либо был в Коммунистической партии».
МИСТЕР НИКСОН: Мистер Чемберс, не могли бы вы освежить свою память и вспомнить, какой мотив мог побудить вас обвинить мистера Хисса в том, что он коммунист?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Какой у меня может быть мотив?
МИСТЕР НИКСОН: Да, я имею в виду, есть ли у вас какие-то претензии к мистеру Хису из-за того, что он сделал для вас?
МИСТЕР ЧЕМБЕРС: Ходят слухи, что, давая показания против мистера Хисса, я мщу ему за что-то в прошлом, или руководствуюсь мотивами мести, или ненависти. Я не ненавижу мистера Хисса. Мы были близкими друзьями, но оказались втянуты в историческую трагедию. Мистер Хисс олицетворяет скрытого врага, с которым мы все сражаемся, и я тоже сражаюсь. Я дал показания против него с чувством раскаяния и сожаления, но в тот исторический момент, в котором оказалась наша страна, да поможет мне Бог, я не мог поступить иначе.
Стук судейского молотка означал окончание заседания.
Через два дня Чемберс принял вызов Хисса и публично повторил свои обвинения. Когда он появился в радиопрограмме «Встреча с прессой», Эдвард Т. Фоллиард из «Вашингтон пост» спросил его: «Готовы ли вы сказать... что Элджер Хисс является или когда-либо был коммунистом?» Когда Чемберс ответил, что «Элджер Хисс был коммунистом и, возможно, является им сейчас», Фоллиард поинтересовался, готов ли он «предстать перед судом по обвинению в клевете или оскорблении». Ответ был кратким и по существу. «Я не думаю, что Хисс пойдет в суд».
27 сентября Хисс доказал, что он ошибался, подав иск о клевете на сумму 75 000 долларов в федеральный суд Балтимора. Хотя Чемберс заявил, что приветствует судебное разбирательство, в ходе предварительных слушаний он пришел к выводу, что, если ему не удастся документально подтвердить некоторые из своих обвинений, он практически наверняка проиграет дело. Однако в бруклинском доме Натана Левина, одного из его племянников, за шахтой кухонного лифта был спрятан большой конверт из плотной бумаги. В нем было сорок семь машинописных копий документов Госдепартамента[стр. 153] отчеты, пять катушек с микрофильмами и четыре меморандума, написанные рукой Хисса. Чемберс рассчитывал, что они спасут его от гражданского иска. И они его не подвели.
Уильям Марбери, адвокат Хисса по делу о клевете в Балтиморе, спросил Чемберса, может ли тот предоставить «какие-либо документальные доказательства своих утверждений». 17 ноября Чемберс представил копии официальных документов и записок Хисса, разложив их на длинном столе для совещаний в кабинете Марбери. По его словам, Хисс передал ему эти документы в 1937 году после встречи с полковником Быковым, советским секретным агентом. Хисс приносил домой секретные отчеты, чтобы жена их перепечатала. На следующее утро он возвращал оригиналы в папку, а перепечатанные копии оставлял себе. будет доставлена в Чемберс для передачи Быкову.
Хисс немедленно поручил своим адвокатам передать документы в Министерство юстиции. Александр Кэмпбелл, начальник уголовного отдела Министерства юстиции, примчался в Балтимор и забрал все бумаги. В то же время он приказал Джону Ф. К. МакГохи, прокурору США в Нью-Йорке, созвать Большое федеральное жюри. Но, если не считать провокационной заметки в колонке Джерри Клатца в Washington Post, что в ходе судебного разбирательства по делу о клевете в Балтиморе была раскрыта «некая поразительная информация». То, что Чемберс позже назовет «спасательным кругом», похоже, не вызвало особого ажиотажа.
Берт Эндрюс из New York Herald Tribune подумал, что почуял довольно крупную крысу. Он решил довериться своей интуиции и 1 декабря отправил телеграмму Никсону, который находился в открытом море по пути в Центральную Америку, о том, что в Балтиморе взорвалась «бомба». Никсон приказал Стриплингеру навестить Чемберса на его ферме в Мэриленде, где тот без обиняков признался, что был не вполне откровенен с комитетом. Через сутки Никсон с помощью береговой охраны вернулся в Вашингтон и Чемберс передали пять рулонов микрофильма, которые он спрятал в тыкве на заднем дворе своего дома Уильяму Уилеру и Дональду Т. Эппеллу, двум следователям Комитета. Три рулона, которые еще не были проявлены, все еще находились в алюминиевых цилиндрах, а проявленные рулоны были завернуты в промасленную бумагу.
3 декабря, за день до того, как компания Nixon & Company объявила о забастовке, было созвано Большое федеральное жюри присяжных штата Нью-Йорк[стр. 154] возобновил свою работу. Первым делом он вызвал в суд Хисса и Чемберса. Этот шаг вынудил комитет — к величайшему сожалению — отменить запланированное публичное слушание. 15 декабря большое жюри присяжных большинством в один голос вынесло обвинительное заключение по двум пунктам против Элджера Хисса. В нем утверждалось, что он дважды солгал в своих показаниях: один раз, когда отрицал, что передавал документы Госдепартамента Уиттакеру. Чемберс, а затем еще раз, когда он поклялся, что не видел своего тучного обвинителя «после 1 января 1937 года». По словам великого По словам присяжных, Хисс передавал Чемберсу правительственные отчеты в феврале и марте 1938 года и встречался с ним в течение этих месяцев.
Судебный процесс над Хисом изначально был назначен на 24 января 1949 года, но из-за шести переносов начался только 31 мая. Официально он стартовал с отбора присяжных из десяти мужчин и двух женщин. МакГохи поручил вести дело Томасу Ф. Мерфи, помощнику прокурора США, известному своими самыми густыми и пышными усами в округе Нью-Йорк. Хисс выбрал своим главным адвокатом Ллойда Пола Страйкера, седовласого ветерана уголовного судопроизводства. Были и другие — Томас Дж. Донеган, которого прислал генеральный прокурор чтобы протянуть руку помощи, и Эдвард Маклин, который занял стул за столом защиты, — но самыми грозными были Мерфи и Страйкер. Судьей был Сэмюэл Кауфман, сухонький старичок, который едва мог разглядеть происходящее за пределами скамьи, не вставая со своего набитого до отказа стула.
Присяжные были отобраны менее чем за три часа. В начале второго дня судебного разбирательства Мерфи, мужчина ростом 193 см, поднялся со своего места и представил доказательства со стороны обвинения. Он заявил, что собирается доказать, что Хисс солгал, как и утверждало большое жюри присяжных. Хотя он намеревался подтвердить показания мистера Чемберса, он довольно великодушно признал, что «если вы не поверите рассказу мистера Чемберса, то в соответствии с федеральным законом о лжесвидетельстве у нас не будет никаких оснований для обвинения». Страйкер был готов вступить в борьбу на этих условиях и заверил присяжных, что сделает все возможное. в его силах было доказать, что человек, обвинивший Элджера Хисса, может быть охарактеризован только словом, которое «в теплых южных странах» используют для предупреждения о приближении прокаженных: «Нечист, нечист!»
[Стр. 155]
Чемберс был первым свидетелем со стороны обвинения. Одетый в мешковатый синий костюм, он устало повторял показания, которые давал уже много раз. Он рассказал о годах, проведенных в коммунистическом подполье, о своей близкой дружбе с супругами Хисс, о помощи, которую обвиняемый оказал ему в получении секретных документов Госдепартамента, и о своем мучительном разрыве с партией в 1938 году. Все это было уже знакомо тем, кто следил за слушаниями в комитете Палаты представителей, но внезапно Чемберс добавил кое-что новое. Он поклялся, что осенью Хисс одолжил ему 400 долларов. В 1937 году он купил новую машину для поездки во Флориду, которая должна была ознаменовать его уход из коммунистического движения.
После того как Чемберс опознал балтиморские документы и «тыквенные бумаги» как полученные от Хисса, Мерфи спросил его, когда он в последний раз видел обвиняемого.
О. Я видел Элджера Хисса примерно на Рождество 1938 года.
В. И где вы его видели?
О. Я видел его в его доме на Вольта-Плейс.
Хисс и его жена жили по адресу Вольта-Плейс, 3415, на северо-западе Вашингтона, с 29 декабря 1937 года по 1 ноября 1943 года. Чемберс утверждал, что именно в этом доме он забирал донесения, которые Хисс похищал из архивов Госдепартамента. Сначала все бумаги были сфотографированы в Балтиморе человеком по имени Феликс Инслерман, но в конце 1937 года процедура была изменена, когда Быков приказал Присцилле Хисс перепечатать копии отчетов.
Во время своей последней поездки на Вольта-Плейс он пытался убедить Хисса порвать с подпольем и присоединиться к нему. Его друг сказал, что сожалеет о том, что Чемберс, которого он знал только как Карла, покидает партию, потому что, как он слышал, «мне обещали новую, более важную должность». Перед тем как попрощаться, Хисс подарил Чемберсу деревянную скалку в качестве рождественского подарка для его маленькой дочери. Год спустя в разговоре с помощником госсекретаря Адольфом А. Берлем-младшим он назвал Хисса «членом Коммунистической партии».
Страйкер не стал тратить время на хождение вокруг да около, когда Мерфи передал ему свидетеля. Он хотел знать, знает ли Мистер Чемберс, что такое присяга. Его человек знал. “Клятва - это заявление, которое человек делает, когда обещает говорить правду”. Он согласился со Страйкером в том, что “в наших судах это является подтверждением"[стр. 156] произнесено человеком, который призывает Всемогущего Бога в свидетели истинности своих слов». Но, — прогремел Страйкер, — разве не факт, что в 1937 году он поклялся «поддерживать и защищать Конституцию Соединенных Штатов от всех врагов»? Так и было.
Вопрос. Это было ложью от начала и до конца, не так ли, мистер Чемберс?
О.: Конечно.
Вопрос. И это было лжесвидетельство, не так ли?
О. Если хотите.
Вопрос. И вы сделали это, чтобы обмануть правительство Соединенных Штатов... разве это не так?
О. Совершенно верно.
Вопрос. Вы были тайным врагом этой страны и делали все возможное, чтобы помочь иностранному государству свергнуть нашу конституцию с помощью силы и насилия?
О.: Да.
Чемберс признался, что в период с 1924 по 1938 год, когда он находился в подполье, у него было более семи псевдонимов. Кроме того, он лгал декану Колумбийского университета, крал книги из многочисленных библиотек и жил с несколькими женщинами, в том числе с проституткой из Нового Орлеана по имени Одноглазая Энни. Во время учебы в Колумбийском университете он написал антирелигиозную пьесу, которая была настолько оскорбительной, что его исключили из университета.
Чемберс был готов признать все: что он был лжецом, вором, атеистом, шпионом и мошенником. Но он настаивал на том, что раскаялся, когда порвал с коммунистами в апреле 1938 года. Этого и ждал Страйкер.
Вопрос: с почтением ли относился к клятве человек, чтящий Бога, в августе 1948 года?
О.: Да.
Вопрос: Давали ли вы показания перед большим жюри в этом здании в октябре 1948 года?
О. Я так и сделал.
Вопрос. Когда вы давали показания перед большим жюри, вас спросили, был ли в деле шпионаж, и вы ответили, что нет.
О. Я ответил, что ничего об этом не знаю.
[Стр. 157]
Вопрос: был ли этот ответ верным или неверным?
О. Этот ответ был неверным.
Вопрос: Значит, вы признаете, что дали ложные показания и совершили лжесвидетельство перед большим жюри в этом здании, верно?
О. Совершенно верно.
Заставив податливого свидетеля признаться в том, что он писал эротические стихи и что его брат Дик покончил с собой после двух предыдущих попыток, Страйкер на этом успокоился. Мерфи попытался частично исправить ситуацию, попросив Чемберса объяснить, почему он дал ложные показания перед большим жюри в 1948 году. Бывший Time Редактор (он подал в отставку 10 декабря) утверждал, что сделал это, «чтобы по возможности оградить от нападок всех, кто в прошлом участвовал в этом заговоре... Я особенно старался не навредить мистеру Хису больше, чем необходимо, из-за нашей давней дружбы и потому, что он, по всеобщему мнению, очень способный человек. Поэтому я предпочел подвергнуть риску себя, а не раскрывать в полной мере его деятельность и деятельность других». Лжесвидетельство еще никогда не оправдывали с таким благородством.
Прежде чем позвонить Эстер Чемберс, Мерфи вызвал на допрос множество свидетелей, чтобы подкрепить показания обвинителя. Сотрудник банка показал, что 17 ноября 1937 года миссис Хисс сняла 400 долларов с общего счета, а продавец автомобилей заявил, что четыре дня спустя миссис Чемберс купила седан Ford. После того как были обнаружены машинописные заметки и отчеты, отправленные супругами Хисс разным людям, торговец восточными коврами по имени Эдвард Х. Тулукян сообщил, что сразу после Рождества он передал четыре бухарских ковра доктору Мейеру Шапиро. 1936 год. Поскольку Чемберс поклялся, что полковник Быков приказал ему подарить обвиняемому ковер, показания доктора Шапиро о том, что он купил ковры у Тулукяна по просьбе редактора и на его деньги, вызвали не просто мимолетный интерес.
Наконец все было готово к появлению миссис Чемберс. Миниатюрная сорокадевятилетняя женщина, одетая в плохо сидящий серый костюм, нервно ерзала на стуле для свидетелей, ожидая унижений, которые, как она была уверена, не заставят себя ждать. Под мягким вопрошанием Мерфи она рассказала множество бытовых подробностей о Хиссах, которые дополнили историю, рассказанную ее мужем. Эти двое[стр. 158] Их семьи были лучшими друзьями, и она даже помнила чудесную новогоднюю вечеринку в 1937 году в «Вольта-Плейс». Элджер и Присцилла называли ее Лизой, а ее мужа — Карлом. Когда судья спросил, какая у них была фамилия в тот период, когда они дружили, свидетельница ответила: «У нас никогда не было фамилий».
Страйкер два дня пытался сломить женщину, которая оказалась гораздо выносливее, чем можно было предположить, судя по ее хрупкому телосложению. Хотя она и признавала, что у нее «не очень хорошо с цифрами и датами», она настаивала на том, что Хиссы и Чемберсы были хорошо знакомы друг с другом и что она однажды написала портрет Тимми Хобсона. Их отношения были настолько близкими, что Присцилла Хисс охотно разрешила одному из младенцев Чемберсов использовать одно из своих лучших льняных полотенец в качестве подгузника.
В течение большей части перекрестного допроса Страйкера, Миссис Чемберс, хотя часто чуть не плакала, удалось сохранить ее самообладание. Только когда адвокат защиты начала нападать на своего мужа, ее голос повысился до шепота. В октябре 1937 года когда она подавала заявку на стипендию для своей дочери, она назвала Чемберса "писателем-фрилансером и переводчиком”. Когда Страйкер спросил ее, не считает ли она, что «представлять своего мужа в этой школе как порядочного человека — это не такое уж большое искажение фактов», она резко ответила: «Меня это возмущает. Мой Мой муж — порядочный человек, великий гражданин.
Вопрос: был ли он добропорядочным гражданином в октябре 1937 года?
А. Когда он был в подполье?
В. Я просто задал простой вопрос. Был ли он великим и достойным гражданином в октябре 1937 года? Да или нет?
О. Да, и так будет всегда.
Во время прямого допроса миссис Чемберс сначала заявила, что новогодняя вечеринка в доме на Вольта-Плейс состоялась в конце 1936 года. Когда ей указали, что Хиссы переехали по этому адресу только 29 декабря 1937 года, она сдвинула дату на год вперед. На перекрёстном допросе она была уверена, что Новогодняя вечеринка, о которой она думала, проходила по адресу 1245, 30-я улица, а не на Вольта-Плейс. Теперь она вспомнила, что в последнем доме праздновали новоселье.
После ухода миссис Чемберс Мерфи решил, что[стр. 159] Настало время представить документы Госдепартамента. На платформе, установленной на месте для свидетелей, были выставлены увеличенные фотографии. Уолтер Андерсон, начальник отдела документации Госдепартамента, заявил, что машинописные документы — это телеграммы, полученные «Туманным Альбионом» в течение первых трех месяцев 1938 года от американских дипломатов, разбросанных от Токио до Буэнос-Айреса. В них затрагивались такие далекие друг от друга темы, как финансы Маньчжоу-го, Отношения нацистов с Австрией и планы британского судостроения. Документы на микрофильмах в основном носили межведомственный характер документы из архива отдела торговых соглашений.
После того как мисс Юнис А. Линкольн, личный секретарь помощника госсекретаря Фрэнсиса Сэйра, определила, что четыре из балтиморских меморандумов написаны почерком обвиняемого, Мерфи позвонил Рамосу С. Фиэну, эксперту ФБР по пишущим машинкам. По мнению Фиэна, все балтиморские документы, кроме одного, были напечатаны на той же машинке, что и письма, написанные Хиссами в 1930-е годы. Страйкер не стал оспаривать выводы Фихана и признал их правоту.
Разобравшись с документами, Мерфи приступил к решению задачи, связанной с причастностью Чемберса к краже документов из Госдепартамента. Для этого он вызвал Генри Джулиана Уодли, выпускника Оксфорда, который без обиняков признался, что начал «выносить документы и передавать их посторонним людям, как только устроился в Госдепартамент». Хотя он не передавал Уиттакеру Чемберсу ни один из документов, которые были приобщены к делу, он передал ему другие. Однако он настаивал на том, что ограничился кражей бумаг, которые проходили через его стол в Отдел торговых соглашений. Ему тоже подарил коврик Чемберс в 1937 году.
Мерфи потребовалось три недели, чтобы подготовить свое дело. Защита Страйкера сводилась к тому, чтобы доказать: 1) что Хисс был человеком с безупречной репутацией, и 2) что Чемберс — отъявленный лжец. Чтобы доказать первое, он вызвал в суд впечатляющую группу свидетелей, которые когда-либо выступали в американских судах. Среди них был Джон У. Дэвис, кандидат от Демократической партии, проигравший выборы в 1924 году. Кандидат в президенты Чарльз Фахи, бывший солиситор генерал, адмирал Ричард Хепберн и судьи Верховного суда Феликс Франкфуртер и Стэнли Рид. Все они сошлись во мнении, что Алджер[стр. 160] Репутация Хисса как «честного, преданного и правдивого человека» была безупречной.
За этими величественными светилами следовала миссис Клоуди Кэтлетт, довольно полная негритянка, которая работала горничной у Хисс в первые годы их жизни в Вашингтоне. Она помнила, что Чемберс однажды приходил в дом на Пи-стрит и назвался «Кросби, как в «Бинге». Когда ее хозяева переехали на Тридцатую улицу или на Вольта-Плейс, они подарили ее детям старую пишущую машинку. Но Мерфи заставила ее признаться, что «она ничего не помнит о пишущей машинке». На самом деле один из ее сыновей узнал об этом только в 1949 году. сказал ей, что они получили пишущую машинку от Хисов.
Братья Кэтлетт, Рэймонд и Перри, пошли по стопам матери. Рэймонд помог Эду Маклину найти машинку — старинную «Вудсток» — в доме некоего Айры Локки, где адвокат купил ее 16 апреля 1949 года за 15 долларов. Рэймонд хранил машинку у себя год или два после того, как ее подарили ему Хиссы, а потом отдал жене брата. Она передала его сестре, и после этого он потерял его из виду, пока его не нашли в доме Локи. Но он не смог сказать Мерфи, в каком месяце или году получил эту машину. «Я не помню. Ни бумаг, ни секретаря, который все это переписал бы, — объяснил он.
Перри Кэтлетт вспоминал, что «Вудсток» был сломан, когда он впервые увидел его. Он отнес его в мастерскую на Кей-стрит, но какой-то мастер сказал ему, что чинить его не стоит. Он был уверен, что пишущая машинка досталась его семье, когда Хисы переехали на Вольта-стрит 29 декабря 1936 года. Но когда Мерфи спросил его: «А что, если я скажу тебе, что в мастерской на Кей-стрит...» Улица не была открыта для торговли до сентября 1938 года? — спросил Перри. — Я не знаю, когда это было.
Когда Хисс, аккуратно одетый в светло-коричневый летний костюм, наконец предстал перед судом, он отрицал почти все, что сказал Чемберс во время перекрестного допроса. Он заявил, что с 1934 по 1936 год был знаком с человеком по фамилии Кроули, но до лета 1948 года никогда не связывал его с Уиттакером Чемберсом. Когда Страйкер спросил его, состоял ли он когда-либо в Коммунистической партии, «был ли попутчиком или сочувствующим», тот спокойно ответил: «Нет, и никогда не состоял». Он никогда не передавал никаких «секретных или конфиденциальных документов»[стр. 161]. Государственного департамента в отношении Чемберса «или любого другого неуполномоченного лица». Страйкер, проведя своего клиента от рождения в Балтиморе до вершины его государственной карьеры в качестве генерального секретаря Конференции в Сан-Франциско, завершил выступление кульминацией.
Вопрос. Мистер Хисс, вы официально и торжественно заявили о своей невиновности по предъявленным вам обвинениям, не так ли?
О. У меня есть.
Вопрос. А на самом деле вы не виноваты?
О. Я не виновен.
Бросив формальное «ваш свидетель», Страйкер вернулся за стол адвокатов.
Во время перекрестного допроса прокурор ни разу не назвал подсудимого иначе, чем «мистер свидетель». Он провел Хисса через весь период его знакомства с Кросли-Чемберсом, указывая при этом на то, что он явно считал откровенной ложью, — на подарок в виде квартиры на Двадцать восьмой улице и автомобиля «Форд». Что касается пишущей машинки «Вудсток», разве Хисс не рассказывал о ней агентам ФБР, которые допрашивали его? 4 декабря 1948 года он заявил, что, по его мнению, жена отдала его «после 1938 года». Возможно, он и сказал бы это, но «мой Насколько мне известно, мы отдали пишущую машинку Кэтлеттам, когда переезжали с 30-й улицы на Вольта-Плейс в декабре 1937 года. Наконец, после восьми долгих часов, в конце которых Мерфи пытался извлечь выгоду из того, что свидетель не настоял на проверке на детекторе лжи, он сдался.
Присцилла Хисс, худощавая седеющая женщина, последовала за своим мужем. Она тоже отрицала какую-либо близость с Чемберсами, а также то, что печатала документы Госдепартамента. Она опознала «Вудсток», который стоял на столе защиты, как машинку, подаренную ей отцом в 1920-х годах, но настаивала, что никогда не пользовалась ею после того, как осенью 1937 года купила портативную. Хотя она сообщила Большому федеральному жюри, что отдала «Вудсток» то ли торговцу металлоломом, то ли Армии спасения, показания Кэтлеттов напомнили ей, что она отдала его им Незадолго до переезда в Вольта-Плейс.
Мерфи быстро добился своего. После того как свидетельница заявила, что в 1932 году не состояла в Социалистической партии, он предъявил фотокопии ее членского билета[стр. 162] Это доказывает, что в том году он действительно числился в партии. Когда он спросил ее, известно ли ей, «что в списках Морнингсайдского отделения Социалистической партии вы значитесь как член партии», она с некоторой горячностью ответила, что не знает. Наконец, вспомнив, что миссис Чемберс поклялась, что Просси, как она ее называла, поступила в больницу Мерси в Балтиморе, «чтобы выучиться на медсестру», он спросил миссис Хисс, правда ли это. Это было не так. Тогда как она объяснила письмо, которое написала 25 мая в Мэрилендский университет, прося принять ее на курс неорганической химии Химия в качестве обязательного предмета для «курсов по медицинским технологиям в больнице Мерси»? Все, что смог сказать свидетель, — это то, что «медицинские технологии» отличаются от «ухода за больными».
Последним свидетелем Страйкера был загадочный мужчина, который сидел прямо за перегородкой в зале суда и делал множество пометок, пока Чемберс давал показания. По просьбе Мерфи на третий день судебного процесса его опознали как доктора Карла Бингера, психиатра. Задав гипотетический вопрос, в котором перечислялись все проступки Чемберса, адвокат защиты спросил Бингера: «Теперь, если предположить, что факты, изложенные в вопросе, соответствуют действительности, и принять во внимание ваше знание его работ и переводов, могли бы вы, как психиатр, высказать свое мнение в рамках Можете ли вы с достаточной уверенностью судить о психическом состоянии Уиттакера Чемберса? Прежде чем Бингер успел ответить, к скамье подсудимых подошел Мерфи и напомнил Кауфману, что достоверность показаний Чемберса — главный вопрос в этом деле и что ответ психиатра будет узурпацией полномочий присяжных. Судья согласился, и добрый доктор вышел из зала суда, оставив ответ на вопрос Страйкера при себе.
Защита быстро исчерпала свои аргументы, и Мерфи вызвал Бернетту Кэтлетт, дочь Клоди Кэтлетт, в качестве своего первого свидетеля для опровержения. Бернетта начала работать у доктора Истера, когда еще училась в старших классах. Она брала с собой «Вудсток», чтобы печатать на нем домашние задания.
Когда ее работодатель умер, она оставила машинку у него дома. Вернон Марлоу нашел ее среди вещей доктора и в конце концов отдал Айре Локки в обмен на работу по перевозке грузов, которую тот для него выполнил. Локки передал машинку своей дочери, которая использовала ее для тренировки набора текста, пока не переехала в Нью-Йорк в октябре 1948 года. Наконец, Эд Маклин, помощник адвоката Страйкера,[стр. 163] купил его у Локки за пятнадцать долларов всего за два месяца до суда.
Поскольку Перри Кэтлетт показал под присягой, что отвез «Вудсток» в ремонтную мастерскую на углу Коннектикут-авеню и К-стрит, Мерфи вызвал в суд некоего Анри П. Генри, оператора по недвижимости, который управлял зданием. Генри был уверен, что в то время на Коннектикут-авеню не было мастерских по ремонту пишущих машинок, хотя он и помнил, что 15 сентября 1938 года компания Woodstock Typewriter арендовала офис на втором этаже на два года. Когда защита намекнула, что у компании, возможно, был офис на Кей-стрит, в квартале отсюда, просто Прежде чем переехать в здание Генри, Мерфи нашел другого агента по недвижимости, который поклялся, что компания всего лишь подписала договор аренды помещения на Кей-стрит, который был расторгнут 18 июня 1938 года.
Джон Фостер Даллес, несомненно, был самым впечатляющим свидетелем правительства. свидетель. Он сказал, что у него пронеслось шипение в конце 1945 г., когда оба мужчины были на пути в Англию для первой встречи Организации Объединенных Наций, в том, что он собрался уехать общественной жизни. Хотя, по воспоминаниям Хисса, Даллес во время этого путешествия “спросил меня, был бы я заинтересован в том, чтобы стать президентом Фонда Карнеги”, последний отрицал что он так и сделал. «Не думаю, — заявил он, — что в то время я обсуждал с ним президентство в Фонде Карнеги». потому что я был всего лишь одним из двадцати с лишним попечителей, и попечители не поднимали вопрос о выборе президента до своего основного собрания.
В декабре 1946 года, после того как было объявлено об избрании Хисса президентом Фонда Карнеги, Альфред Кольберг, покойный издатель Plain Talk, написал мистеру Даллесу, что у него есть основания полагать, что Хисс был коммунистом. Хотя Хисс показал под присягой, что Даллес сразу же связался с ним и попросил помочь подготовить ответ Кольбергу, свидетель настаивал на том, что «я не обсуждал с мистером Хиссом это письмо... до тех пор, пока не пройдет несколько дней». Что касается автора письма, то он заявил: «Я никогда не писал мистеру Кольбергу».
Ничуть не смутившись, Кольберг написал Даллесу еще два письма. Тот попросил Хисса прийти к нему в кабинет на встречу. На этой встрече, как показал Хисс, Даллес сказал ему, что Кольберг[стр. 164] был автором полученных им писем. В своих показаниях Даллес не уточнил, называл ли он имя Кольберга. Вспоминая тот разговор, Хисс сообщил ему, что только что давал показания перед Федеральным большим присяжным и что «его спросили... о знакомстве с рядом людей».
Вечером 3 августа 1948 года, в день, когда Чемберс впервые давал показания перед комитетом Палаты представителей, Хисс (если ему можно верить) позвонил Даллесу, который в то время был председателем правления Фонда Карнеги. В связи с показаниями Чемберса он предложил уйти в отставку, если мистер Даллес посчитает, что его коллеги-попечители будут излишне обеспокоены обвинениями, выдвинутыми в Time редактор делал. Хотя Даллес не помнил такого разговора, он вспоминал, что в конце августа у него была беседа с Хиссом. «Мистер Хисс сказал... что он пришел к выводу, что ему, вероятно, лучше уйти в отставку, но сомневается, стоит ли подавать в отставку во время слушаний, потому что это может быть воспринято как признание с его стороны. И я полностью согласился с ним в том, что такие действия, как его отставка, не должны предприниматься во время слушаний». Хисс действительно подал в отставку 12 декабря 1948 года, но оно не было принято, и он оставался на посту президента до истечения срока своих полномочий 31 мая 1949 года.
После того как Мерфи попытался — безуспешно — вызвать в суд Хеде Массинг, бывшую жену коммуниста Герхарда Эйслера, судебный процесс застопорился из-за обилия второстепенных свидетелей с обеих сторон, ни один из которых не привнёс ничего существенного в копилку важной информации. Агент ФБР, который брал интервью Хисс в 1946 году, помощник регистратора Мэрилендского университета, вожатый в лагере, где отдыхал пасынок Хисса, и владелец небольшого летнего отеля в Честертауне, штат Мэриленд, который из-за болезни давал показания под присягой, почти ничего не сделал Это не более чем добавление нескольких часов к судебному разбирательству, которое и так длилось уже шестую неделю.
Выступление Страйкера длилось более четырех часов. По его мнению, вопрос заключался лишь в том, можно ли доверять Чемберсу. Мерфи, напомнил он присяжным, сам лучше всего выразил свою позицию в начале процесса, когда сказал: «...если вы не верите Чемберсу, то у нас нет оснований для обвинения в соответствии с федеральным законом о лжесвидетельстве».[Стр. 165] И кто мог поверить хроническому лжесвидетелю, прелюбодею, признавшемуся в шпионаже, атеисту, поэту-порнографу и богохульнику? «Суть дела сводится к следующему, — сказал он своим двенадцати слушателям, — кто говорит правду? Элджер Хисс или Чемберс?» Не было никаких сомнений в том, какой ответ он дал бы сам себе. «Я бы не поверил Чемберсу даже на стопке Библий, если бы ФБР сложило их в стопку высотой с это здание!»
К концу выступления лицо Страйкера было таким же красным, как рука, которой он безжалостно стучал по ограждению скамьи присяжных. «Дамы и господа, — умолял он их, — если я сделал что-то, что вам не понравилось, если я каким-то образом вас обидел, любого из вас, не держите это на меня, а держите на Элджера Хисса». Измученный и потрясенный, он медленно повернулся и посмотрел на стол защиты, где сидел его невозмутимый клиент. «Элджер Хисс, этот долгий кошмар подходит к концу. Отдыхайте спокойно. Ваше дело, ваша жизнь, ваша свобода в надежных руках. Благодарю вас, дамы и господа».
Мерфи, несколько отступив от своего неудачного определения федерального закона о лжесвидетельстве, признался, что его доводы основываются не только на показаниях Чемберса. Были еще документы и Вудсток. Если противоречивые показания Хисса о квартире и машине, которые он передал Чемберсу, не были достаточно убедительными, то как можно было объяснить происхождение рукописных документов? Даже расположение обороны пропавших машинка стала подозревать—если ФБР не смог ее найти, почему это было так смехотворно легко ЕД Маклин проследить его до дома Ира Lockey это? “Я утверждаю, что двое Необходимо прояснить два момента: во-первых, что печатная машинка находилась во владении семьи Хисс по крайней мере до того момента, когда мистер Чемберс предал партию, то есть до его выхода из партии; во-вторых, что после этого печатная машинка какое-то время находилась у Кэтлеттов...
«Мы показали вам, — гремел он, обращаясь к присяжным, — печатающую машинку, оригиналы документов Госдепартамента, документы по этому делу — трех надежных свидетелей». Дюжина свидетелей со стороны защиты, которых он вызвал для характеристики подсудимого, ничего не могли изменить. «Мистер Страйкер сказал, что собирается призвать дух Оливера Уэнделла Холмса и заставить призрак этого уважаемого судьи дать показания в пользу подсудимого». И я сказал себе: если он собирается призвать дух судьи Холмса, то есть еще пара духов, которых я бы хотел призвать. Одного из них звали Иуда Иуда Искариот и генерал-майор Бенедикт Арнольд.[Стр. 166] Он сделал паузу, чтобы это улеглось в голове. Но позвольте мне остановиться на репутации. Осмелюсь сказать, что у Иуды Искариота была довольно хорошая репутация. Он был одним из Двенадцати. Он был рядом с Богом, и мы знаем, что он сделал. Бенедикт Арнольд происходил из знатной семьи. Он дослужился до звания генерал-майора и предал Вест-Пойнт. Его не поймали. Но если бы его поймали, разве вы не думаете, что у него был бы Джордж Вашингтон в качестве свидетеля, подтверждающего его репутацию?
Он почти закончил. «Вы уже второе жюри, которое слышит эту историю, — сказал он им. — Большое жюри услышало ту же историю. Большое жюри услышало этого предателя и мистера Чемберса, и это Большое жюри предъявило обвинение Хису. Оно предъявило ему обвинение, потому что он солгал. Он солгал им, и я утверждаю, что он солгал и вам. Большое жюри заявило, что 15 декабря он солгал дважды. И как представитель 150 000 000 жителей этой страны, я прошу вас присоединиться к этому обвинению Большого жюри. Я прошу вас, как представителя правительства Соединенных Штатов, вернуться и уличить этого человека во лжи.
Присяжные удалились в 16:20 7 июля. Шесть часов спустя, после того как старшина присяжных сообщил Кауфману, что в тот вечер вынести вердикт не представляется возможным, присяжных отправили в отель. На следующий день в полдень они снова собрались в зале суда, чтобы выслушать повторную часть речи Кауфмана, посвященную подтверждающим и косвенным доказательствам. Три часа спустя старшина присяжных попросил судебного пристава передать судье записку о том, что «присяжные считают, что не могут вынести вердикт». В 16:45 он отправил аналогичное сообщение. Кауфман умолял их попробовать еще раз, но в 8:55 они объявили, что «присяжные не могут вынести вердикт». Этого было достаточно для Кауфмана, который отпустил их «с благодарностью от суда». Процесс был окончен.
Четыре месяца спустя Соединенные Штаты Америки против Элджера Хисса вызвали на бис, на этот раз с окружным судьей Генри В. Годдардом у руля. Том Мерфи все еще был рядом, но Страйкер сдался уступил Клоду Б. Кроссу, тихому, непритязательному старейшине Бостона который выглядел так, словно никогда в жизни не стучал кулаком по столу адвоката. Было быстро сформировано жюри из семи женщин и пяти мужчин, и во второй половине дня 19 ноября 1949 года правительство приступило ко второму этапу попытки признать Элджера Хисса виновным в лжесвидетельстве.
За исключением незначительных расхождений, большинство свидетелей, которые[стр. 167] Свидетели, дававшие показания на первом судебном процессе, повторили свои истории. Но были и те, кто пришел в суд в качестве пришлых. Годдард был полон решимости принять любые доказательства, которые хоть как-то имели отношение к делу. Некоторым свидетелям, которых отверг Кауфман, разрешили рассказать свои истории, которые ранее были под запретом. Например, Хеде Массинг заявила, что познакомилась с обвиняемым в 1935 году в вашингтонском доме Ноэля Филдса, бывшего сотрудника Лиги Наций. Миссис Массинг, бывшая коммунистка, признавшаяся, что «у нее плохая память», заявила, что они с Хисом обсуждали, кто из них выиграет Филдсовскую премию.
Хенрикас Рабинавичюс, бывший литовский дипломат, позже дал показания в защиту миссис Массинг. По его словам, он познакомился с ней осенью 1949 года в доме Юджина Лайонса. Там она рассказала ему, что в начале 1930-х годов партия поручила ей «попытаться наладить контакт с молодыми людьми в Государственном департаменте». Она тщательно скрывала свою коммунистическую принадлежность от «молодых людей», как она сказала ему, «потому что это отпугнуло бы их от нее». Когда Рабинавичус намекнул, что сомневается в правдивости ее слов, она ответила: Она пригрозила написать о нем разгромную статью.
Уильям Розен, неуловимый вице-президент "Чернер Мотор" Компания, которой был передан старый "Хисс Форд", была обнаружена Мерфи в Калифорнии после первого испытания. Он оказался далеко не словоохотливым свидетелем. Помимо признания что он не знал ни Дж. Питерса, ни Элджера Хисса, он отказался отвечать на каждый вопрос, который задавал ему Мерфи, на том основании, что “любой ответ, который я могу дать, может иметь тенденцию инкриминировать меня”. Розен ушел в отставку, а Годдард предупредил присяжных, что они не должны делать никаких выводов в пользу Хисса, поскольку свидетель заявил о своем конституционном иммунитете.
Сержант Джордж Норман Рулхак служил на Алеутских островах во время первого судебного разбирательства. Теперь Мерфи вызвал его, чтобы доказать что "Вудсток’ не находился во владении Кэтлеттов до тех пор, пока дата большинства машинописных документов не истекла и не 29 декабря 1937 года, как утверждала Присцилла Хисс. Рулак подписал договор аренды за миссис Кэтлетт, когда она переехала на Пи-стрит 17 января 1938 года, потому что агент по аренде не стал бы иметь дело с темнокожей женщиной. Он был уверен, что не видел ни одной пишущей машинки на Пи-стрит «примерно три месяца после того, как мы там поселились».[Стр. 168] Машина, которую он видел в коридоре на первом этаже, была «той же конструкции», что и «Вудсток», который ему показали в суде.
Кросс вызвал доктора Бингера обратно на войну. Ответ на знаменитый гипотетический вопрос, который Кауфман заблокировал в июле, вот-вот должен был прозвучать с благословения Годдарда. Бингер терпеливо дождался, пока вопрос будет занесен в протокол, и, не глядя в записи, высказал мнение, что «мистер Чемберс страдает от состояния, известного как психопатическая личность, расстройства характера, отличительными чертами которого являются аморальность и антисоциальное поведение». Одним из наиболее выраженных симптомов этого недуга были «хроническая, упорная и повторяющаяся ложь и...» склонность выдвигать ложные обвинения». Однако он признался Мерфи, что врачи часто расходятся во мнениях относительно диагноза и что сам он не раз ошибался за свою профессиональную карьеру.
В последний день судебного процесса Мерфи представил своего единственного неожиданного свидетеля — Эдит Мюррей, которая с осени 1934-го по весну 1936 года работала горничной у Чемберсов в их двух домах в Балтиморе. Она поклялась, что видела там миссис Хисс четыре раза, а обвиняемого — один раз. Однако, когда агенты ФБР впервые показали ей фотографию миссис Хисс, она не была уверена, что это она. «Они спросили меня, знаю ли я эту даму, и я ответила, что она похожа на одну мою знакомую. Она была похожа на... я подумала, что это, может быть, актриса или кто-то в этом роде. Я сказала, что она похожа Как будто я кого-то узнал, но в тот момент не смог вспомнить.
17 ноября, в первый день судебного процесса, она стояла в коридоре за дверью зала суда. Агенты ФБР, которые привезли ее в Нью-Йорк, сказали ей, что «все, что они хотели сделать, — это привести меня сюда, чтобы я посмотрела, узнаю ли я женщину на фотографии и мужчину на фотографии... Я просто стояла в коридоре, а вокруг была толпа людей». Меня спросили, не вижу ли я в толпе кого-нибудь знакомого. Я огляделся, но никого не увидел и продолжал стоять. Через некоторое время кто-то тронул меня сзади. Я стоял в лифте, спиной к двери, и вдруг оглянулся. И тут я увидел, как подходят мистер и миссис Хисс, и сразу их узнал.
Присяжные удалились в 14:50 20 января. На следующий день, во второй половине дня, они признали подсудимого «виновным по первому пункту обвинения и виновным по второму». Четыре дня спустя Годдард приговорил[стр. 169] его к пяти годам лишения свободы по каждому пункту обвинения, причем сроки должны были отбываться одновременно. За несколько минут до этого Хисс поблагодарил его честь за то, что тот позволил ему сказать несколько слов. Он снова заявил, что не виновен в предъявленных ему обвинениях, и пообещал, что «в будущем будут раскрыты все факты о том, как Уиттакер Чемберс смог подделать документы с помощью пишущей машинки».
Годдард назначил залог в размере 10 000 долларов и освободил Хисса под подписку о невыезде в сопровождении Кросса. В декабре Апелляционный суд второго округа оставил приговор в силе. Когда Верховный суд США отказался вмешиваться, все пути были отрезаны. 22 марта 1951 года Элджер Хисс был заключен в федеральную тюрьму в Дэнбери, штат Коннектикут. То, что Уиттекер Чемберс однажды назвал «трагическим зрелищем», подошло к концу.
[Стр. 170]
8

Они отдали бомбу России
Соединенные Штаты Америки
против
Джулиус Розенберг, Этель Розенберг
и Мортон Собелл
Ранним вечером в среду, 5 сентября 1945 года, Игорь Гузенко, никому не известный двадцатишестилетний шифровальщик в российской Посольство в Оттаве, зашел в редакцию the Ottawa Journal с охапкой секретных советских документов. Когда канадские власти с помощью Гузенко перевели 109 украденных им документов, они обнаружили, что страна кишит русскими шпионами, которые были частью разветвленной сети, охватывавшей Великобританию, США и Канаду. Пожалуй, самое важное имя, которое удалось найти, было Автором статей Гузенко был Аллан Нанн Мэй, британский ученый-атомщик, который в то время работал в Монреальской лаборатории Национального исследовательского совета. Именно благодаря усилиям доктора Мэя 9 августа 1945 года полковник Николай Заботин, военный атташе российского посольства, смог сообщить в Москву, что получил образцы урана-233. Мэй был арестован по возвращении в Англию в конце сентября и, признав себя виновным в нарушении Закона о государственной тайне, был приговорен к десяти годам тюремного заключения.
Агенты секретной службы, изучавшие бумаги доктора Мэя, обнаружили на нескольких страницах заметок нацарапанное имя «Фукс». По какой-то причине этому имени не придали значения, хотя доктор Клаус Эмиль Юлиус Фукс, физик немецкого происхождения, был[стр. 171] Натурализованный гражданин Великобритании только что вернулся в Англию после службы в рамках Манхэттенского проекта — американской программы по созданию атомной бомбы в Лос-Аламосе, штат Нью-Мексико. Лишь четыре года спустя Фукс был арестован и сразу же признался, что передавал информацию об атомной бомбе советскому курьеру, который регулярно навещал его в Нью-Йорке и Нью-Мексико. Он не знал имени курьера, но отметил, что тот, судя по всему, прекрасно разбирался в химии.
Когда ему показали фотографии различных американских химиков, которых подозревали в шпионаже, он указал на одного из них и сказал: «Вот этот человек!» На фотографии, которую он узнал, был изображен биохимик по имени Гарри Голд, работавший в компании Pennsylvania Sugar в Филадельфии. По словам Фукса, именно с Голдом он встречался в разных частях Соединенных Штатов и которому передавал определенную информацию для Анатолия А. Яковлев, российский дипломатический агент в Нью-Йорке. Впервые он встретился с Голдом в Вудсайде, Квинс, в июне 1944 года и продолжал эти тайные встречи до тех пор, пока в начале 1945 года его не перевели в Лос-Аламос.
Когда Голда задержали, он признался, что более пятнадцати лет работал на советскую разведку. Впервые он встретился с Яковлевым, длинноносым молодым человеком, который ходил «слегка сутулясь» и был известен ему только как «Джон», в марте 1944 года в ресторане на Манхэттене. Яковлев приказал ему связаться с Фуксом, который тогда работал в Нью-Йорке с британо-американской группой по созданию атомной бомбы. На встрече в Вудсайде физик сказал Голду, что «собирается поделиться со мной информацией. Эта информация касалась приложения ядерного деления для производства оружия массового поражения». Несколько недель спустя эти двое встретились в районе Бруклин- Боро-Холл, где Фукс передал курьеру «пакет с документами» для передачи Яковлеву.
Незадолго до отъезда Фукса в Лос-Аламос в феврале 1945 года Голд встретился с ним в Кембридже, штат Массачусетс. Помимо обычного пакета документов, который он передал Голду, Фукс «упомянул о линзе, над которой работали как над частью атомной бомбы». Перед расставанием они договорились встретиться в Санта-Фе в июне. Когда Голд рассказал Яковлеву о линзе, советский агент «был очень взволнован и[стр. 172] велел мне хорошенько покопаться в памяти, чтобы выудить из нее все возможные крупицы информации об этой линзе».
Четыре месяца спустя Голд и Яковлев встретились в кафе «Вольфс» на углу 42-й улицы и Третьей авеню. После того как были обсуждены детали встречи с Фуксом в Санта-Фе, Яковлев сказал Голду, что во время той же поездки ему нужно будет заехать в Альбукерке, где он должен встретиться с американским солдатом по имени Дэвид Грингласс, который служил в Лос-Аламосе. Он должен был сказать Гринглассу: «Я от Юлиуса» — и показать ему картонку из коробки из-под десерта. «Яковлев сказал мне, что у этого человека Грингласса ... должен быть такой же кусок картона». Либо у Грингласса, либо у его жены должна быть какая-то информация для Ему дали конверт с 500 долларами, которые он должен был им передать. Яковлев сказал ему, что он найдет Зеленоглазого в квартире по адресу Норт-Хай-стрит, 209.
2 июня 1945 года Голд, встретившись с Фуксом, сел на автобус из Санта-Фе в Альбукерке. Около 20:30 того же вечера он отправился по адресу на Хай-стрит, который дал ему Яковлев, но сосед сказал, что Гринглассов нет дома. Рано утром следующего дня — в воскресенье — он вернулся на Хай-стрит и на этот раз застал супругов дома. Он сообщил им, что Грингласс, представившись «Джулиусом», показал Голду карточку, которая совпадала с той, что была у его собеседника. Грингласс, «молодой человек лет двадцати трех, с темными волосами», познакомил Голда со своей женой Рут. и попросил его вернуться позже в тот же день, так как информация еще не была готова к передаче. Во второй половине дня Грингласс передал Голду «конверт, в котором, по его словам, была ... информация об атомной бомбе». Перед тем как Голд ушел, Грингласс сообщил курьеру, что собирается приехать в Нью-Йорк в отпуск примерно на Рождество и что «если я захочу связаться с ним, то могу позвонить его шурину Джулиусу, и он дал мне его телефонный номер...»
Голд сразу же вернулся в Нью-Йорк и передал Яковлеву материалы, которые получил от Фукса и Грингласса. Хотя в сентябре 1945 года он снова приехал в Нью-Мексико, чтобы встретиться с Фуксом, Гринглассов он больше не видел. Фукс сказал ему, что в июле в Аламогордо была взорвана первая атомная бомба и что, по его мнению, «он, вероятно, очень[стр. 173] скоро мне придется вернуться в Англию». Ученый был крайне расстроен тем, что британцы вошли в Киль раньше русских, и боялся, что его досье из гестапо попадет не в те руки. Голд сказал ему, чтобы он не волновался и что после его возвращения в Англию с ним будут связываться в первую субботу каждого месяца на станции Паддингтон-Кресент лондонского метро. В одной руке он должен был нести пять книг, а в другой — две. А у человека, который должен был с ним встретиться, в левой руке должен был быть экземпляр книги Беннета Серфа «Остановите меня, если вы это слышали» .
Когда Голд был задержан 23 мая 1950 года, он рассказал свою историю агентам ФБР, которые его задержали. В результате его разоблачений Дэвид Грингласс и его жена Рут были арестованы три недели спустя в своей квартире в Нью-Йорке. Как и Голд, Гринглассы признались, что они тоже были вовлечены в шпионскую деятельность от имени Советского Союза. Однако они настаивали на том, что были всего лишь пешками в руках Юлиуса Розенберга, инженера-электрика, который был женат на сестре Дэвида, Этель. По их словам, именно Юлиус был зачинщиком. который при содействии Этель убедил их стать атомными шпионами и руководил их шпионской деятельностью. 16 июля Розенберги были арестованы в своей квартире на одиннадцатом этаже в Никербокер-Виллидж, жилом комплексе для людей со средним достатком в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена.
Месяц спустя Большое федеральное жюри присяжных в Нью-Йорке вернуло обвинительные заключения по делу о заговоре против Юлиуса Розенберга, Этель Розенберг и Анатолия Яковлева. За четыре недели до этого Гарри Голд признал себя виновным в том же преступлении в Филадельфии и был приговорен к тридцати годам тюремного заключения. 10 октября 1950 года в новое обвинительное заключение были включены Дэвид Грингласс и инженер- электрик Мортон Собелл в качестве дополнительных обвиняемых. Всех их обвинили в сговоре с целью передачи «иностранному государству... документов, записей, набросков, заметок и информации» в интересах национальной обороны Соединенных Штатов Америки». Поскольку Яковлев вернулся в Россию в декабре 1946 года, а Дэвид Грингласс признал свою вину, 31 января 1951 года было предъявлено новое обвинение, в котором фигурировали только Розенберги и Собелл. 6 марта 1951 года в Нью-Йорке начался их совместный судебный процесс.
[Стр. 174]
В 10:30 того же утра состоялось заседание суда под председательством окружного судьи Ирвинга Р. Кауфмана, сравнительно недавно занявшего этот пост. От имени правительства выступали прокурор Южного округа Нью-Йорка Ирвинг Х. Сейпол и пять его помощников. Розенбергов представляла команда отца и сына — Александр Блох представлял интересы Этель, а Эмануэль Х. Блох — интересы Юлиуса. Гарольд М. Филлипс и Эдвард Кунц выступили в защиту Собелла, в то время как О. Джон Рогге, адвокат «Зелёных очков», задержался лишь для того, чтобы задать вопрос судье Кауфману. чтобы уведомить его, когда его клиент будет давать показания, чтобы он «мог присутствовать». Судья заверил его, что с радостью это сделает, и Рогге с благодарной улыбкой вышел из зала суда.
После того, как присяжные в составе одной женщины и одиннадцати мужчин были привлечены к ответственности, Сайпол позвонил Максу Элит-Черу, бывшему сотруднику военно-морского флота. Бюро постановлений Министерства. Элит-Чер присутствовал Средняя школа Стайвесанта и городской колледж с Мортоном Собеллом. Он сказал, что Собелл водил его на собрания Коммунистической партии осенью 1939 года и что с тех пор он регулярно посещал такие собрания. В 1941 году Собелл уехал из Вашингтона, чтобы получить степень магистра в Мичиганском университете.
Три года спустя Эличеру, который остался работать в военно-морском департаменте, позвонил «человек, назвавшийся Юлиусом Розенбергом», его бывшим однокурсником по Городскому колледжу. Как и Собелл и Эличер, Розенберг был инженером-электриком. Этот человек пришел к нему в тот же день и спросил, не хочет ли он получить «секретную информацию о военной технике» и передать ее в Россию. Он заверил Эличера, что его старый друг Собель «помогает таким образом». Перед тем как они расстались, Розенберг дал свидетелю указания. позвонить ему, как только у него появится какая-либо информация, чтобы ее можно было оперативно сфотографировать и отправить в Министерство военно-морских сил, пока ее не потеряли. Эличер ответил: «Я посмотрю, что можно сделать».
В День труда Элитчеры присоединились к Собеллу и его невесте, чтобы отправиться в отпуск в государственный парк Камбаброу в Западной Вирджинии. Когда Элитчер упомянул о визите Джулиуса, Собелл занервничал и сказал: «Ему не следовало упоминать мое имя». Элитчер попытался успокоить его, напомнив, что Розенберг[стр. 175] «Знал о наших близких отношениях [и], вероятно, чувствовал себя в безопасности», — сказал он. Но Собелл продолжал настаивать, что «это не имеет значения, он не должен был этого делать».
Через несколько месяцев после женитьбы Собелла в марте 1945 года Элит-четы провели ночь в Нью-Йорке в квартире Розенберга. Последний объявил, что был уволен из Корпуса связи по соображениям безопасности. По словам Элитчера, “он думал, что это связано с его шпионской деятельностью, но он испытал большое облегчение , узнав, что это связано только с партийной деятельностью”. В следующий раз он увидел Розенберга в сентябре, когда Джулиус приехал в Вашингтон и заглянул к нему «на пятнадцать-двадцать минут». Разговор ограничился темой работы Эличера над устройствами управления огнем для военно-морского флота. Розенберг спросил его, «не хотел бы он внести свой вклад [в удовлетворение] сохраняющейся потребности в новой военной информации для России», и Эличер ответил: «Я сказал, что посмотрю, и если у меня что-то будет и я захочу ему это дать, я дам ему знать».
Тем временем Собелл уехал из Анн-Арбора в Скенектади, где устроился на работу в General Electric. В начале 1946 года Эличер навестил его там и узнал, что у него есть письменные отчеты о системе управления огнем ВМС. Когда он сказал Собеллу, что «она еще не доделана, работа идет медленно, она еще не закончена», тот посоветовал ему как можно скорее встретиться с Розенбергом. Несколько месяцев спустя он снова встретился с Розенбергом в его доме в Никербокере. Квартира в деревне. На этот раз Розенберг пожаловался, что «в этом шпионаже произошла утечка» и что это будет Лучше, если я не буду к нему приходить, пока он сам меня не пригласит или пока кто-нибудь меня не проинформирует. На самом деле Джулиус считал, что ситуация настолько напряжённая, что приказал Эличеру прекратить свою деятельность в Коммунистической партии до особого распоряжения.
В 1947 году Собелл уволился из General Electric и устроился на работу инженером-проектировщиком в Reeves Instrument Corporation в Нью-Йорке. ........... . Время от времени Элитчер навещал его на заводе и ближе к концу года пообедал с ним в ресторане на Третьей авеню, известном как "Сахарница". Во время еды он вспомнил, что его бывший сосед по комнате “интересуется ли Я знал, что любой студентов технических специальностей ... к кому можно было бы безопасно обратиться по вопросу шпионажа и получения материалов».[Стр. 176] Эличер утверждал, что не знает никого, кто бы подходил под это описание, но «если бы кто-то появился, я бы ему рассказал».
После нескольких встреч с Собеллом в «Ривз» Эличер решил уйти из Бюро по благоустройству и заняться частным бизнесом. В июне 1948 года, во время деловой поездки в Нью-Йорк, он позвонил Собеллу, чтобы сообщить о своих планах. Собелл попросил его не предпринимать никаких решительных шагов, «пока вы не увидитесь со мной». Я хочу поговорить с вами об этом, и Розенберг хочет поговорить с вами об этом.” Позже в тот же день Элитчер встретился с Розенбергом и Собеллом на углу 42-й улицы и Третьей авеню. Они сделали все, что было в их силах, чтобы убедить его остаться в Бюро, потому что, как выразился Джулиус, “он Нужно было, чтобы кто-то работал в военно-морском министерстве и занимался шпионажем. Во время этого разговора Собелл все время повторял: «Джули права, тебе стоит этим заняться». Но Эличер был непреклонен. После того как все трое поужинали вместе, он вернулся в Вашингтон, чтобы уволиться из военно-морского министерства и перевезти семью обратно в Нью-Йорк.
В то время Собелл жил по адресу 164-17, 73-я авеню, Флашинг. Эличеру удалось устроиться на работу в компанию Reeves, и в конце июля он отправился в Нью-Йорк на поиски квартиры. Проезжая через Балтимор, он заметил, что за ним следуют несколько машин. Когда в тот вечер он пришел в дом Собелла, то рассказал другу, что одна или две машины преследовали его почти всю дорогу на север. Собелл был в ярости. «В этот момент он очень разозлился и сказал, что мне не следовало приходить к нему домой в таком состоянии». После того как он успокоился Опустившись на пол, он сказал Элитчеру, что в доме есть кое-что, «что он должен был отдать Джулиусу Розенбергу некоторое время назад...». Он сказал, что устал, и попросил Элитчера составить ему компанию в десятимильном путешествии до Манхэттена. Когда они выходили из дома, Элитчер «увидел, как он взял что-то, что я тогда принял за 35-миллиметровую пленку».
Двое мужчин выехали из Квинса и поехали вниз по Ист-Ривер. Доехали до здания «Джорнал-Американ», где Собелл припарковал машину. Он достал «эту банку из бардачка» и, велев Эличеру объехать квартал и подождать его на Кэтрин-Слип, пошел в сторону Никербокер-Виллидж. Когда он вернулся минут через тридцать, Эличер спросил его: «Ну и что Джули думает о... том, что за мной следят?» Собелл заверил его, что «все в порядке, не[стр. 177] Не беспокойтесь об этом, — и направил машину в сторону Флашинга. Пока они ехали, Собелл поделился информацией о том, что Розенберг рассказал ему, будто однажды разговаривал с Элизабет Бентли по телефону, но «был почти уверен, что она не знает, кто он такой, и поэтому все в порядке».
Прежде чем Сэйпол передал свидетеля нетерпеливым адвокатам квартета, он выяснил, что у Собелла была «камера Leica, увеличитель и материалы для обработки пленки». Эличер был уверен, что Собелл работал с секретными материалами, когда служил в ВМС, «Дженерал электрик» и «Ривз». В последний раз он видел своего друга в июне 1950 года, когда Собелл с семьей уехал на выходные в Вашингтон.
Вопрос. Говорил ли он вам тогда что-нибудь о поездке в Мексику?
О.: Нет.
Только те, кто не был посвящен в подробности, знали, что в конце лета 1950 года Собелл был задержан в Мехико мексиканской полицией безопасности и переправлен через Рио-Гранде.
На перекрёстном допросе Эличер признал, что в 1947 году подписал присягу о лояльности. «Я подписал заявление о том, что не являюсь и не был членом организации, целью которой было свержение правительства с применением силы и насилия».
Вопрос. Когда вы давали эту клятву, верили ли вы, что лжете, скрывая свое членство в Коммунистической партии?
О. Да, я это сделал.
В. То есть вы солгали под присягой?
О.: Да.
Когда его впервые спросили о Собелах и Розенбергах, он «понял, какие последствия может повлечь за собой» его ложное заявление. Но он настаивал на том, что «не знал, что будет с моей шкурой, когда я расскажу эту историю. Я, конечно, надеюсь... что со мной случится что-то хорошее».
После того как свидетель признался, что с 1947 года посещал психиатра из-за проблем в браке, адвокаты защиты отпустили его. Впереди была более масштабная игра. Судебный пристав назвал имя Дэвида Грингласса, и в сопровождении маршала США бывший сержант подошел к[стр. 178] креслу для свидетелей. Хотя Эличер и свидетельствовал о связи между Собеллом и Розенбергом, а также о некоторых подозрительных действиях с их стороны, он не доказал, что кто-либо из них занимался атомным шпионажем. Это была задача Дэвида Грингласса, и он справился с ней на отлично.
После обучения на механика в авиационной школе Хаарена , Бруклинском политехническом институте и институте Пратта Грингласс был призван в армию в апреле 1943 года. Когда он закончил базовое обучение, он был направлен в школу постановления в Абердине, штат Мэриленд. В Июле, 1944 г., он был назначен в районе Манхэттенского проекта в Oak - Ридж, Штат Теннесси. После двухнедельной ориентации его отправили в Лос-Аламос, где он работал механиком в цехе «Е». Он был одним из десяти механиков в цехе и примерно через полтора года стал его бригадиром. Но только в ноябре В 1944 году он узнал, что работа, которой он занимался, «связана с созданием атомной бомбы».
Именно его жена Рут рассказала ему о сути Манхэттенского проекта. 29 ноября 1944 года — в их вторую годовщину свадьбы — она навестила его в Альбукерке. Через несколько дней после приезда пара решила прогуляться до Рио-Гранде по шоссе 66. Именно во время этой прогулки Рут рассказала мужу, что Розенберги пригласили ее на ужин незадолго до ее отъезда из Нью-Йорка. Этель и Джулиус сообщили ей, что стали советскими шпионами и «передают информацию Советскому Союзу». Затем Джулиус сказал Рут, что Дэвид «работал над проектом атомной бомбы в Лос-Аламосе и что они хотят, чтобы я передал информацию русским».
Сначала Дэвид отказался помогать Розенбергам, но после ночи, проведенной в раздумьях, он, по всей видимости, передумал. На следующий день он сообщил жене кодовые имена таких ученых, как Роберт Оппенгеймер, Нильс Бор и Джордж Б. Кистяковскому, а также информацию об «общей структуре Лос-Аламосского атомного проекта, зданиях, количестве сотрудников и тому подобном». Рут сказала мужу, что Джулиус велел ей «не записывать, а запомнить». Через два дня она вернулась в Нью-Йорк.
В следующий раз Грингласс увидел свою жену в первый день нового 1945 года, когда приехал домой на пятнадцатидневный отпуск. Джулиус заехал к нему[стр. 179] утром и «попросил меня предоставить ему информацию, в частности все, что я знаю об атомной бомбе, что может представлять для него ценность». Особенно его интересовали формы для линз из высокообогащенного взрывчатого вещества, над которыми, по словам Дэвида, он работал в Лос-Аламосе. В тот вечер Грингласс сделал несколько набросков форм для линз и на следующее утро отдал их своему шурину. Чтобы помочь Гринглассу с набросками, Джулиус дал ему «описание атомной бомбы» типа «Хиросима».
Через два или три дня Гринглассов пригласили на ужин к Розенбергам. Там они познакомились с женщиной по имени Энн Сидорович. Позже тем же вечером Джулиус сказал Дэвиду, что миссис Сидорович отправится на запад во время следующей поездки Рут в Альбукерке и что женщины обменяются сумочками в денверском кинотеатре. В сумочке Рут должна была быть последняя информация об атомной бомбе, которую Дэвид передаст ей в Albuquerque.
Однако был шанс, что пришлют другого курьера. Чтобы «Зелёные очки» смогли опознать замену Сидоровичу, Розенберг дал Рут одну часть коробки из-под желе и сказал, что у того, кто приедет в Альбукерке, будет вторая часть. Рут положила кусочек картона в свой кошелек. Остаток вечера они провели за обсуждением линз. Розенберг сказал Гринглассу, что «хотел бы познакомиться с кем-нибудь, кто мог бы рассказать мне больше о линзах». Юлиус имел в виду русского учёного. Через несколько дней Дэвид договорился о встрече с этим человеком на Первой авеню между 42-й и 59-й улицами.
Грингласс одолжил «Олдсмобиль» у своего тестя и припарковался в указанном Джулиусом месте. Его шурин привел с собой странного человека, который сел в машину и приказал Дэвиду объехать окрестности. Он задал машинисту множество вопросов о линзах: о взрывчатке, средствах детонации и формуле кривизны линзы. Дэвид пообещал узнать все, что сможет, когда вернется в Лос-Аламос, и отвез русского туда, где они встретились. Затем он вернулся домой и «рассказал жене, где был».
Через две недели он вернулся в Манхэттенский проект. В начале апреля следующего года Рут присоединилась к нему в Альбукерке. Вскоре после ее приезда пара нашла квартиру по адресу Норт-Хай, 209[стр. 180] Улица. По субботам и воскресеньям Дэвид проводил время в квартире, возвращаясь на базу в понедельник утром. Именно в одно из таких воскресений — 3 июня 1945 года — Гарри Голд впервые пришел к «Зеленым очкам». После того как он сообщил, что пришел от Джулиуса, и показал вторую половину коробки из-под желе, Дэвид попросил его зайти позже, так как информация еще не была готова. Когда он выходил из квартиры, «миссис Грингласс рассказала мне, что незадолго до отъезда из Нью-Йорка в Альбукерке она разговаривала с Джулиусом...
В тот же день Дэвид передал Голду несколько эскизов пресс-формы для линз, некоторые материалы об экспериментах с атомной бомбой и «список возможных кандидатов для шпионажа». Он также сообщил, что на июль запланирован испытательный взрыв в Аламогордо, штат Нью-Мексико. Затем «Зелёные очки» сопроводили курьера по просёлочной дороге, которая вела мимо «Ю-Эс-Оу», где «мы его высадили. Мы зашли в «Ю-Эс-Оу», а он пошёл своей дорогой. Как только он ушел, мы с женой огляделись, вышли на улицу, вернулись в квартиру и пересчитали деньги.
В. Сколько это стоило?
О. Мы выяснили, что это 500 долларов.
В. Что вы сделали с деньгами?
О. Я отдал его жене.
Именно в этот момент Сэйпол представил эскиз формы для линз, который Грингласс сделал по памяти после своего ареста. Грингласс заявил, что по сути это была точная копия той, что он дал Голду в Альбукерке.
В сентябре Грингласс прибыл в Нью-Йорк в отпуск. Он остановился в квартире своей матери на Шериф-стрит, где Розенберг навестил его на следующее утро. Грингласс сказал ему: “Я думаю, что у меня есть довольно хорошее описание атомной бомбы”.Он перевернул эскиз и некоторые данные, касающиеся бомбу, чтобы его шурин, который, казалось, от них в восторге. Он отдал Дэвиду 200 долларов и сказал ему, что «хотел бы получить их немедленно, как только я смогу их оформить...» Копия этого эскиза была обнаружена инженером-атомщиком на более позднем этапе Суд над ним — это срез «бомбы, которую мы сбросили на Нагасаки, похожей на нее».
В тот день Грингласс напечатал около двенадцати страниц с информацией[Стр. 181] , а затем вместе с Рут поехал в деревню Никербокер, где отдал рукопись Джулиусу. Тот настоял на том, чтобы в отчете исправили грамматику, и Этель перепечатала его на портативном компьютере в гостиной. Пока это происходило, Джулиус рассказал Дэвиду, что однажды, когда он работал в компании Emerson Radio, он украл бесконтактный взрыватель. Перед отъездом «Зелёных очков» в тот день Джулиус посоветовал Дэвиду остаться в Лос-Аламосе в качестве гражданского лица после увольнения из армии.
Дэвид был с честью уволен в запас в Форт-Блиссе в Эль-Пасо 28 февраля 1946 года. Он сразу же вернулся в Нью-Йорк, где занялся бизнесом вместе со своим братом Бернардом, Джулиусом Розенбергом и человеком по фамилии Гольдштейн. Вчетвером они основали две компании — G&R Engineering и Pitt Machine Products Corporation. Где-то в 1946 или 1947 году Джулиус убедил Дэвида продолжить обучение за счет СССР, «чтобы укрепить дружеские связи с людьми, которых я знал в Лос-Аламосе, а также завести новых друзей». Они занимались исследованиями в тех областях, которые изучаются в этих колледжах, например в физике и ядерной энергетике». Он назвал несколько учебных заведений, в том числе Чикагский университет, Массачусетский технологический институт и Нью-Йоркский университет, но Грингласс «так и не удосужился» туда съездить.
В августе 1949 года Дэвид ушел из компании Pitt and G&R и устроился на работу в Arma Engineering Corporation. За три года, что он проработал со своим шурином, Джулиус многое рассказал ему о своей шпионской деятельности. По словам Грингласса, Розенберг получал информацию от General Electric, а также от кого-то из Кливленда, штат Огайо. «Он сказал мне, что у него есть люди, которые учатся в различных учебных заведениях на севере штата». В 1947 году он рассказал, что «от одного из ребят» узнал о проекте небесной платформы и информации об «атомном энергия для самолетов» из другого. В награду за все его разнообразные заслуги, сообщил он Дэвиду, русские подарили им с женой часы, грамоту и журнальный столик.
Вопрос: он вообще описал цитирование?
О. Он сказал, что это дает ему определенные привилегии на случай, если его отправят в Россию.
Через несколько дней после ареста Клауса Фукса в феврале 1950 года Розенберг однажды утром разбудил Грингласса и настоял на том, чтобы[стр. 182] Он предложил Дэвиду прогуляться по близлежащему парку Гамильтон-Фиш. Он сказал Дэвиду, что человек, который навещал его в Альбукерке пять лет назад, был одним из связных Фукса и что его, скорее всего, скоро схватят. Он убеждал Грингласса уехать из страны и обещал достать для него немного денег у русских. В течение следующих нескольких месяцев Розенберг продолжал настаивать на том, чтобы Дэвид уехал из США, но только после ареста Гарри Голда в мае он сказал ему: «Вам придётся покинуть страну».
Тогда он дал Дэвиду 1000 долларов и пообещал еще 6000 долларов. Он предложил Дэвиду и Рут поехать в Мехико и получить туристические визы на границе, а не в консульстве Мексики в Нью-Йорке. Как только пара прибудет в Мехико, они должны будут связаться с русским Посол, следуя инструкциям, которые привели бы в восторг Э. Филлипса Оппенгейма, в конце концов оказался в Чехословакии. Грингласс даже сделал шесть комплектов фотографий на паспорт. В День поминовения он передал пять комплектов Розенберг, который неделю спустя принес ему 4000 долларов десятками и двадцатками в коричневом бумажном пакете. Почти все эти деньги, по его словам, были отданы О. Джону Роггу в качестве гонорара за юридические услуги.
Через несколько дней после этого визита Дэвид начал замечать, что за ним регулярно следят. Когда Джулиус спросил его: «За тобой следят?», он ответил, что, по его мнению, так и есть. Затем его шурин спросил, что он собирается с этим делать, и Грингласс ответил: «Я ничего не собираюсь делать. Я просто буду сидеть здесь». 15 июня его задержали агенты Федерального бюро расследований. Месяц спустя Юлиус Розенберг был взят под стражу, а 11 августа арестовали Этель. Круг, который Гузенко создал в 1945 году, замкнулся.
Рут Грингласс рассказала почти ту же историю, что и ее муж. Джулиус и Этель убедили ее подтолкнуть мужа к шпионажу. Ее деверь дал ей 150 долларов на дорогу, когда она впервые приехала к Дэвиду в Альбукерке в конце ноября 1944 года. Через несколько дней после приезда они с мужем отправились на прогулку за пределы Альбукерке по шоссе 66, и она «сказала ему, что Джулиуса интересовало физическое описание проекта в Лос-Аламосе, приблизительное число[стр. 183]» Сколько там было людей, было ли это место замаскировано, какие меры безопасности там применялись и чем занимался сам Дэвид... На следующий день, посоветовавшись «с воспоминаниями и голосами в своей голове», Грингласс рассказала ей то, что хотела узнать, и через несколько дней, вернувшись в Нью-Йорк, записала все это для Джулиуса, который, казалось, был «очень доволен».
Она рассказала, что от плана поменяться сумочками с Энн Сидорович в денверском театре вскоре отказались в пользу встречи в супермаркете в Альбукерке. 3 марта 1945 года она уехала из Нью-Йорка во вторую поездку в Альбукерке, где после трех недель поисков квартиры нашла подходящее место на Норт-Хай-стрит. 18 апреля у нее случился выкидыш. Она сразу же написала Этель Розенберг, что прикована к постели и не сможет прийти на встречу в супермаркете, назначенную на «последнюю субботу». в апреле или в первую субботу мая». Этель ответила, что «кто-нибудь из семьи приедет навестить меня в последние недели мая, в третью и четвертую субботы». В обе субботы «Зеленые очки» заходили в супермаркет Safeway на Централ-авеню, который был выбран местом встречи, но «никто не приходил». Только в воскресенье, 3 июня, Гарри Голд вошел в их гостиную и объявил, что пришел «от Джулиуса».
Ее рассказ о визите Голдов был похож на рассказ Дэвида, за исключением того, что она настаивала на том, что муж достал из ее кошелька коробку из-под желе. По его воспоминаниям, коробка лежала в ее сумочке. Остальная часть ее показаний, касающихся различных шпионских операций, которые проводились в течение оставшейся части 1945 года, существенно не отличалась от показаний мужа. Она вспомнила разговор с Этель в 1946 году о «консольном столике из красного дерева» которую, по словам ее невестки, она «получила ... в подарок». Джулиус перебил ее, сказав, что «это был особенный стол» и указал на то, что его нижняя часть была выдолблена, чтобы ее можно было использовать для микрофильмирования.
Защита приложила колоссальные усилия, чтобы дискредитировать обоих свидетелей. Зрелище брата, дающего показания против сестры, было не из приятных, и Эмануэль Блох воспользовался этим по полной.
[Стр. 184]
Вопрос: испытываете ли вы какие-либо чувства к своей сестре Этель?
О. Я знаю.
Вопрос. Вы ведь понимаете, что Этель судят по обвинению в сговоре с целью шпионажа?
О. Я знаю.
Вопрос: осознаете ли вы всю серьезность этого обвинения?
О. Я знаю.
Вопрос. Вы понимаете, что в случае, если присяжные признают Этель виновной, ей может быть назначена смертная казнь? Вы это понимаете?
О. Я знаю.
Но Дэвид настаивал на том, что всегда любил свою сестру «с тех пор, как познакомился с ней и узнал ее получше». Если его показания причинили ей боль, он сожалеет об этом, но он чувствовал «угрызения совести» и должен был выговориться.
Блох также попытался доказать, что Гринглассу не хватает технических знаний, необходимых для понимания материала, который, по его словам, он добывал для Джулиуса. Дэвид признался, что провалил все восемь курсов, которые прослушал в Бруклинском политехническом институте, что у него нет ни научной, ни инженерной степени и что он не изучал ядерную или атомную физику. Что касается армии, то он числился автомехаником и слесарем-инструментальщиком. То, что он знал о бомбе, он «подцепил то тут, то там».
Что касается Блохов, то «Зелёные очки» давали показания против своих клиентов в надежде избежать наказания за участие в шпионском заговоре. На момент суда Рут не была ни арестована, ни обвинена, несмотря на то, что она принимала активное участие в планах Розенберга. Блох fils расспрашивал об этом Дэвида.
Вопрос: Мистер Грингласс, вашу жену никогда не арестовывали, верно?
О. Нет, не говорила.
Вопрос. И она не признала себя виновной в сговоре с целью шпионажа, верно?
О. Нет, не говорила.
В. А ваша жена сейчас дома, присматривает за вашими детьми. Это так?
О. Верно.
Его отец применил тот же подход, когда вызвал Рут на [стр. 185] допрос. Она заявила, что после ареста мужа сообщила своему адвокату О. Джону Роггу, что хочет дать показания в пользу правительства.
Вопрос. Значит, вы были уверены, что вас не накажут?
О. Нет, я не хотел, чтобы меня наказывали.
Вопрос: надеялись ли вы, что вас не накажут?
О. Я так и сделал.
Вопрос. Надеялись ли вы в тот момент, когда разговаривали с мистером Рогге, что, если вы скажете правду, а ваш муж скажет правду, вас не накажут?
О. Мистер Блох, я всегда надеялся, что...
В. Не могли бы вы ответить на мой вопрос?
О.: Да.
Финальная реплика Блоха-младшего в адрес «Зелёных очков» касалась характера их отношений с Джулиусом после провала проекта механического цеха в 1949 году. Рут показала под присягой, что «мы потеряли на этом деле все». Когда ее муж вышел из проекта в августе того же года, он потребовал компенсацию за свои двадцать пять акций. На самом деле Рут «купила книгу долговых обязательств» и составила несколько векселей для своего шурина. «Мы попросили мистера Розенберга подписать долговые обязательства, но он отказался, заявив, что мы не пришли к соглашению, которое требовало бы Этого было достаточно — достаточно было устного соглашения, и он не дал ни моему мужу, ни его брату никаких указаний». Но она настаивала на том, что этот инцидент не вызвал никаких разногласий между двумя семьями, хотя она и проконсультировалась с мистером Рогге по поводу прав Дэвида.
В. Ну разве вы не злитесь на мистера или миссис Розенберг? Ведь они не заплатили вам столько, сколько, по вашему мнению, вы заслуживали.
О. Не думаю, что я злюсь. Я просто не могу понять их поступков, потому что у них был долг.
В. Вы не сердитесь?
О. Нет, я не сержусь. Я не понимаю людей, которые не платят по счетам, мистер Блох.
В. И вас это возмущает?
О. Не думаю, что меня это возмущало. Я не мог понять, почему мне не платят за то, что по праву принадлежит мне.
[Стр. 186]
По воспоминаниям Дэвида, в январе 1950 года он передал свои акции мужу сестры, но они были возвращены ему только в конце апреля. Возникли разногласия по поводу цены акций — Дэвид хотел получить $2000,00, но в итоге согласился на половину этой суммы в виде векселя. После того как он передал акции Джулиусу, он заявил, что Розенберг так и не подписал долговую расписку, которую подготовила для него Рут. Когда Грингласса арестовали, он попросил Рогге подать в суд на Розенберга за «несколько тысяч долларов», которые, по его словам, он потерял на предприятии по производству станков. Когда Рут давала показания, она поклялась, что Дэвид никогда не просил своего адвоката подать в суд на Джулиуса. «Это я говорила об этом, — настаивала она, — а не мой муж».
За «Зелеными очками» на трибуне выступил Гарри Голд. Его апология включала в себя рассказ о поездке в Альбукерке в июне 1945 года. Его версия событий была идентична той, что ранее изложили Дэвид и Рут. Он прибыл в Санта-Фе в субботу, 2 июня, где у него состоялся 30-минутный разговор с Фуксом. Затем он сел на автобус до Альбукерке, 60 минут на машине, где ему «удалось снять комнату в коридоре меблированных комнат». Рано утром следующего дня он зарегистрировался в отеле «Хилтон» под своим именем и Затем он отправился по адресу на Норт-Хай-стрит, который дал ему Яковлев, и поднялся «по очень крутой лестнице» в квартиру на втором этаже, где жили Гринглассы. Хотя Рут и Дэвид показали, что получили от Голда 500 долларов только во время его дневного визита, курьер вспомнил, что отдал им конверт с деньгами еще утром.
Поскольку Голд, за исключением упоминаний о «Джулиусе», не указывал ни на Розенбергов, ни на Собелла, защита не стала его перекрестно допрашивать. Когда Голд покинул место свидетеля, чтобы вернуться в федеральную тюрьму Льюисберг, Сэйпол позвонил доктору Джорджу Бернхардту. Бернхардт был врачом и жил всего в нескольких домах от Розенбергов на Монро-стрит. Он вспомнил телефонный разговор с Джулиусом в мае 1950 года. По его словам, обвиняемый сказал: «Доктор, я хотел бы попросить вас об одолжении. Я хотел бы знать, что Для инъекций нужно ехать в Мексику». Когда врач возразил, Джулиус заверил его, что «это не для меня, а для[Стр. 187] мой друг». Затем Бернхардт сказал ему, что ему понадобятся «инъекции от брюшного тифа и прививка от оспы».
Во время этого разговора Бернхардт сообщил Розенбергу, что, если его друг — ветеран, «ему понадобятся только дополнительные дозы, а не вся серия инъекций, и он сказал: «Да, он ветеран». Он сказал собеседнику, что прививка от тифа не нужна, если его друг едет только в Мехико, но Розенберг ответил: «Скорее всего, он поедет вглубь страны». Тогда Бернхардт порекомендовал: «Если он решит поехать... предупредите меня заранее, потому что у меня обычно нет в наличии вакцины от тифа, и мне придется ее заказывать. Он сказал, что сообщит мне.
Вопрос. Это был конец вашего разговора с ним?
О. Совершенно верно.
Бернхардт признался Блоку-младшему, что лечил Джулиуса от сенной лихорадки в мае 1950 года. Розенберг раз в неделю приходил в квартиру врача в Никербокер-Виллидж на инъекции. Обычно инъекции делали в гостиной Бернхардта. Но свидетель не мог вспомнить, обсуждал ли он когда-нибудь с пациентом отпуск или показывал ему фотографии, сделанные на Кейп-Коде. Однако он был уверен, что никогда не обсуждал «с Юлиусом Розенбергом возможность поехать в отпуск в Мексику».
Правительство вернулось к делу Мортона Собелла. На этот раз были заслушаны показания Уильяма Данцигера, еще одного выпускника Сити-колледжа, который работал с ним в Бюро по выдаче ордеров. Данцигер уехал из Вашингтона в марте 1950 года, чтобы устроиться на работу в корпорацию Academy Electrical Products в Нью-Йорке. Вскоре после приезда он разыскал Собеллов и вместе с женой навестил их во Флашинге. Именно во время этого визита Собел, узнав, что его гость занимается «электричеством», предложил ему воспользоваться механическим цехом Розенберга.
Во второй половине июня Данцигер посетил механический цех, где ему сообщили, что Юлиус «уехал на штамповочный завод. В то время меня очень интересовала стоимость штамповки, поэтому я поехал на штамповочный завод и застал его там». В июле Данцигер снова заглянул в цех, «чтобы[стр. 188] осмотреть ... оборудование». Розенберг ответил, что «в то время он был довольно занят» и не сможет взяться за новую работу «в ближайшие несколько месяцев». Если Данцигер хотел, чтобы он что-то сделал, ему посоветовали «связаться с ним в будущем».
20 июня Данцигер позвонил Собеллу и сказал, что ему нужна электрическая дрель, чтобы сделать кое-какие ремонтные работы у себя дома. Собелл ответил, что «собирается уехать в отпуск в Мексику», но если Данцигеру нужна дрель, то ему придется приехать во Флашинг, чтобы ее забрать. Когда в тот вечер Данцигер пришел в квартиру Собелла, он заметил, что «там идет упаковка вещей, стоят чемоданы». Он также увидел на подъездной дорожке машину с несколькими чемоданами. После того как Собэлл отдал ему электрическую дрель, он сказал Данцигеру, что «собирается лететь в Мехико».
Несколько недель спустя Данцигер получил письмо, адресованное ему в корпорацию Academy Electrical Products. Оно было от некоего «М. Соуэлла» из Мехико. Письмо было от Собелла и содержало два вложения, которые он просил «переслать ... и я все объясню, когда вернусь». Одно из вложений было запиской родителям Собелла, а другое — Эдит Левитов, невестке, которая жила в Арлингтоне, штат Вирджиния. Данцигер доставил обе записки, а также выполнил указание Собелла «передать мой адрес Максу Пастернаку».
Вопрос: Вы знали, кто такой Макс Пастернак?
О. Я знал, что он как-то с ними связан.
В середине июля он получил второе письмо из Мехико . На этот раз на конверте стояло имя “М. или Морти Левитов”. В нем было “письмо для меня и приложение для мисс Эдит Левитов и короткая дополнительная записка, которую он попросил меня переслать используя несколько похожую фразеологию: ‘Я дам вам знать об этом , когда вернусь ’. Данцигер быстро переслал записку мисс Левитовой, и больше о Собелле ничего не было слышно. Перед тем как уйти, свидетель сказал, что, по его мнению, обратный адрес во втором сообщении — это Кордова или Улица Корбова отличалась от той, что была на первом конверте.
Затем к трибуне подошел декоратор интерьеров из Мехико с впечатляющим именем Мануэль Хинер де Лос Риос. В сопровождении переводчика он на мягком испанском языке заявил, что[стр. 189] жил в квартире № 5 по адресу: улица Октава де Кордова, 153. Он вспомнил, что Собеллы сняли квартиру № 4 в начале июля 1950 года и что в день их переезда он разговаривал с Мортоном на лестнице о баллоне с газом для плиты. Неделю спустя он пригласил новых жильцов на «вечеринку для семьи и друзей в честь дня святого...»
Вскоре Собеллы отплатили ему тем же, пригласив де Лос Риоса и его жену на ужин. Через несколько дней Собел, который, казалось, был «немного взволнован и встревожен», спросил своего нового друга, «как можно уехать из Мексики».
Вопрос: говорил ли он что-нибудь о причинах, по которым хотел покинуть Мексику?
О. Только потому, что он испугался.
Вопрос: он конкретно сказал, чего боится?
О. Он боялся, что его ищут, чтобы забрать в армию.
В. Он сказал, кто его искал?
А. Военная полиция.
«Где-то 20 или 22 июля 1950 года», — вспоминал де Лос Риос, — Собелл отправился в Веракрус, где пробыл «около пятнадцати дней». За это время декоратор получил от него два письма, оба начинались с обращения «Дорогая Хелен». Первое было отправлено из Веракруса, второе — из Тампико. Каждое письмо он лично доставлял миссис Собелл.
В тот день переводчику пришлось нелегко. Сеньор де Лос Риос едва успел выйти из зала суда, как судебный пристав назвал имя Минервы Браво Эспиносы, которая, как выяснилось, работала в оптике на улице Синко-де-Майо в Веракрусе. 26 июля 1950 года американец, назвавшийся «мистером М. Сандом», заказал у нее очки. Она без труда узнала в этом человеке Собелла. Он заполнил карточку, «которую покупатели заполняют, чтобы указать, что они покупают». В этот момент мистер Кунц встал и заявил, что «мы признаем, что заполнили карточку, назвались Сандом и купили там очки».
Хосе Броккадо Вендрелл, один из владельцев Гранд-отеля «Дильсигенсиас» в Веракрусе, вспоминал, что «Моррис Сэнд» останавливался в его заведении до 30 июля.[Стр. 190] За Вендрелл следила Дора Баутиста, сотрудница отеля в Тампико. 30 июля американец, назвавшийся Марвином Сэндом, зарегистрировался в отеле и спросил у нее, как добраться до Banco Granadero. Оба свидетеля опознали в Собелле человека, которого видели. Гленн Деннис, сотрудник мексиканской авиакомпании, подтвердил, что пассажир по имени Н. Сэнд вылетел из 30 июля «Вера Крус» отправилась в Тампико, а два дня спустя «Мортон Солт» — из Тампико в Мехико.
Элизабет Бентли, только что одержавшая победу в различных комитетах Конгресса по расследованию, внесла незначительный вклад в дело обвинения. Ее показания, помимо того, что усиливали атмосферу коммунизма, пронизывавшую весь судебный процесс, состояли из одних намеков. Осенью 1942 года она сопровождала Голоса, своего партийного начальника (и любовника), в окрестности Никербокер-Виллидж, где он должен был «забрать кое-какие материалы у своего знакомого, инженера». В тот раз она ждала в машине, пока Голос разговаривал со своим «контактом». С тех пор и до ноября В следующем году ей стали звонить по телефону. Мужчина, который называл себя «Джулиусом», представился ей как «Джулиус». Голос сказал ей, что этот человек «живёт в деревне Никербокер», но она «никогда не встречала никого, чей голос был бы похож на голос Джулиуса».
Последним свидетелем со стороны правительства был Джеймс С. Хаггинс, иммиграционный инспектор Министерства юстиции. 18 августа 1950 года девять мексиканских полицейских доставили Мортона Собелла в его офис в Ларедо, штат Техас. Он опознал удостоверение личности, которое заполнил на основе информации, полученной от Собелла. Внизу на карточке он написал: «Депортирован из Мексики», несмотря на то, что мексиканские власти не предъявляли ему никаких постановлений о депортации. Как только Хаггинс с трудом вписал в декларацию необходимые личные данные, Подсудимый был арестован агентами ФБР, которые ждали его в приемной.
Когда Хаггинс покинул место для дачи показаний и направился обратно в кабинет для дачи показаний в Службе иммиграции и натурализации, Сэйпол объявил: «Обвинение завершает свою работу, если суд не возражает». Менее чем за две недели сторона обвинения представила доказательства, которые, как она надеялась, позволят вынести обвинительный приговор всем трем подсудимым. После того как несколько ходатайств защиты о признании судебного разбирательства несостоявшимся из-за введения в процесс свидетеля, дававшего показания о Коммунистической партии, были отклонены, Блох[стр. 191] Джуниор сообщил Кауфману, что «мой первый свидетель — обвиняемый Юлиус Розенберг».
Ближе к вечеру 21 марта 1951 года усатый Розенберг в очках сел в кресло свидетеля. Тридцатитрехлетний инженер-электрик, он с гордостью заявил, что женился на Этель 18 июня 1939 года и что у них двое сыновей, Майкл и Роберт. Помимо того, что он был знаком со многими людьми, чьи имена упоминались на суде, он отрицал свою причастность к шпионажу. Что касается России, он «считал, что советское правительство улучшило положение угнетенных... и В то же время я чувствовал, что они внесли большой вклад в уничтожение гитлеровского зверя, убившего шесть миллионов моих единоверцев».
Вопрос: Чувствовали ли вы то же самое в 1945 году?
О. Да, я чувствовал то же самое в 1945 году.
Вопрос: Испытываете ли вы те же чувства сегодня?
О. Я до сих пор так считаю.
Но он всегда был верен Соединенным Штатам.
Он показал под присягой, что в мае 1950 года Грингласс попросил у него 2000 долларов. Когда Джулиус спросил, зачем ему эти деньги, тот ответил: «Мне нужны деньги. Не задавай вопросов». Дэвид также попросил своего шурина узнать, может ли его врач «выписать справку о вакцинации против оспы». Кроме того, он хотел узнать, «какие прививки нужны для въезда в Мексику». Именно после этого разговора Розенберг спросил доктора Бернхардта о медицинских показаниях для поездки в Мексику.
В конце мая Дэвид позвонил Розенбергу и умолял его прийти к нему домой. Он сказал Джулиусу, которого обычно называл Джули, что попал «в ужасную передрягу». Ему нужна была «пара тысяч долларов наличными», и, когда его шурин ответил, что не может собрать такую сумму, Дэвид закричал: «...если ты не достанешь мне эти деньги, ты об этом пожалеешь!» Если не считать незначительной встречи несколько дней спустя, это был последний раз, когда Джулиус видел Дэвида до того, как тот дал показания на суде.
Этель решительно опровергала все обвинения мужа в шпионаже. Она знала, что Джулиус купил их консоль[стр. 192] В 1945 году она купила стол в универмаге Macy’s за «20 или 21 доллар». Спустя много лет после суда такой стол, который сотрудник Macy’s оценил в 20,36 доллара, был найден в квартире ее свекрови. Что касается наручных часов, то те, что были на ней во время ареста, подарил ей муж на день рождения в 1945 году. Она вспомнила, что Джулиус потерял свои часы в поезде Центрального вокзала Нью-Йорка в августе 1948 года. Она была уверена, что ни консольный столик, ни часы не были подарены им русскими.
Когда слово взял Сейпол, оба свидетеля отказались отвечать на вопросы, связанные с их принадлежностью к Коммунистической партии. Джулиус сообщил судье Кауфману, что «если мистер Сейпол имеет в виду Коммунистический союз молодёжи или Коммунистическую партию, я не буду отвечать ни на один вопрос на эту тему...».
Вопрос. Вы хотите сказать, что заявляете о своем конституционном праве не свидетельствовать против себя?
О. Верно.
Этель возмущалась при любом упоминании слова «коммунист» и отказывалась отвечать на такие вопросы, как «Подписывали ли вы когда-нибудь петицию о выдвижении кандидата от Коммунистической партии на выборную должность?» и «Были ли они [друзья, с которыми Розенберги какое-то время жили] членами Коммунистической партии?»
После того как Томас В. Келли, адвокат компании Macy’s, заявил, что проверить факт покупки консольного столика невозможно, поскольку все документы магазина за 1944 год были уничтожены, защита прекратила давать показания. Но у Сэйпола в рукаве припрятаны три козырных свидетеля: Эвелин Кокс, домработница, работавшая у Розенбергов в 1944 и 1945 годах, Хелен Пагано, секретарь-референт, работавшая у О. Джона Рогге, и Бен Шнайдер, коммерческий фотограф. Миссис Кокс готова поклясться, что Этель Розенберг однажды сказала ей, что консольный столик был подарен своему мужу в качестве «своего рода свадебного подарка». Миссис Пагано сказала, что Луис Абель, который был женат на сестре Рут Грингласс, принес в офис Рогге 3900 долларов 16 июня 1950 года, на следующий день после ареста Дэвида. Деньги были завернуты «в коричневый пакет». Шнайдер опознал Розенбергов как пару, которая заказала у него несколько фотографий на паспорт в субботу в мае или июне 1950 года.
29 марта присяжные после более чем восемнадцатичасового[стр. 193] обсуждения вынесли вердикт. Через несколько часов присяжные вынесли вердикт «виновны по предъявленным обвинениям» в отношении всех троих подсудимых. Неделю спустя судья Кауфман приговорил Розенбергов к смертной казни, поскольку, как он несколько неуклюже выразился, «... ваше поведение, в результате которого в руки русских попала атомная бомба... уже привело, на мой взгляд, к коммунистической агрессии в Корее, в результате которой погибло более 50 000 человек...». Что касается Собелла, он считал, что «доказательства... не указал на какую-либо вашу причастность к проекту атомной бомбы» и приговорил его к тридцати годам лишения свободы — максимальному сроку. тюремный срок, предусмотренный Законом о шпионаже, с «неожиданной» рекомендацией не допускать его к условно-досрочному освобождению. На следующий день Дэвид Грингласс, приговор которому был отложен до окончания судебного процесса, был приговорен к 15 годам лишения свободы.
После более чем двух лет бесплодных апелляций и ходатайств о пересмотре дела казнь Розенбергов была назначена на 23:00 19 июня 1953 года в тюрьме Синг-Синг. Но за три дня до этого Ирвин Эдельман, «заинтересованный гражданин», подал ходатайство на имя судьи Уильяма О. Дугласа, в котором утверждал, что Розенберги должны быть наказаны в соответствии с Законом об атомной энергии, а не с Законом о шпионаже, и что в соответствии с первым Розенберги не могли быть приговорены к смертной казни. 17 июня Дуглас приостановил исполнение приговора. дать адвокатам Эдельмана время на то, чтобы изложить свою точку зрения. Но председатель Верховного суда Винсон созвал заседание на следующий день, и коллегия в полном составе большинством в шесть голосов против трех отменила решение о приостановлении казни Дугласа. 19 июня, в полдень. После того как президент Эйзенхауэр отказался даровать помилование, казнь супругов была перенесена на три часа раньше, чтобы не совпасть с еврейской субботой. В несколько минут после восьми вечера Джулиус и Этель Розенберг погрузились в то, что Джозеф Конрад однажды назвал «великим безразличием вещей».
[Стр. 194]
9

Презрение молчанием
Соединенные Штаты Америки
против
Корлисс Ламонт
9 февраля 1950 года малоизвестный на тот момент сенатор США от штата Висконсин, начинавший пятый год своего ничем не примечательного первого срока, выступил с речью в Женском республиканском клубе округа Огайо в городе Уилинг, штат Западная Виргиния. Он затронул тему «Коммунизм в правительстве». В середине своего выступления он жестом, который вскоре стал его визитной карточкой, поднял стопку бумаг и объявил изумленной аудитории: «У меня в руках список из 205 человек, которые, как было известно госсекретарю, являются членами Коммунистической партии, но, тем не менее, Они до сих пор работают и определяют политику Госдепартамента». Еще до того, как он сел за стол, машинистки по всей стране уже печатали слова, которые должны были вывести его из неизвестности, которую он ненавидел. Неважно, что он сказал — 57, 81 или 205, — казалось, это не имело особого значения: Джозеф Рэймонд Маккарти, бывший демократ, бывший судья, бывший морской пехотинец, напал на золотую жилу.
Одиннадцать дней спустя Маккарти обрушился с критикой на Государственный департамент в Сенате. В ходе бурной шестичасовой презентации, которую прерывали более ста пятидесяти раз, он привел в пример 81 дело, каждое из которых было расследовано сотрудниками Госдепартамента по вопросам безопасности несколько лет назад. Из этих 81 дела он подробно остановился на 76, разделив их на категории в зависимости от степени риска. Он не пытался доказать, что кто-либо из этих «рискованных лиц» был «членом Коммунистической партии» или даже что все они были государственными служащими, как он утверждал в[стр. 195] Уилинг, но ограничился замечанием о том, что с агентством, которое не провело тщательного расследования собственных подозрений, «что-то радикально не так». До того как бурная сессия закончилась за несколько минут до полуночи, джентльмен из Висконсина был хриплым и бессвязно бормотал, а его коллеги-сенаторы были настолько сбиты с толку противоречиями в его цифрах, что даже не пытались их понять. Большая ложь, или, как позже выразился один писатель, множественная неправда, редко находила такой положительный отклик.
Непосредственные последствия выступления Маккарти 20 февраля Резолюция 231 Сената уполномочивала сенатский комитет по международным отношениям «провести всестороннее и полное исследование и расследование на предмет того, работают ли в Государственном департаменте лица, нелояльные по отношению к Соединенным Штатам, и если да, то с какой целью». 8 марта подкомитет по международным отношениям, возглавляемый сенатором Миллардом Тайдингсом, аристократом-законодателем от штата Мэриленд, начал четырехмесячное расследование обвинений Маккарти. После того как было собрано более 1500 страниц свидетельских показаний В конце июня слушания, в которых участвовал в основном обвинитель-пришелец, подошли к концу. В качестве кровавой жертвы был предложен Оуэн Латтимор, профессор политологии в Университете Джонса Хопкинса. Латтимор, который никогда не работал в Госдепартаменте, был назван Маккарти «главным архитектором нашей дальневосточной политики» и «начальником Элджера Хисса в шпионской сети Госдепартамента».
«Я готов, — сказал он Тайдингсу, — стоять на своем до конца. Если я ошибаюсь, думаю, подкомитет будет вправе не относиться слишком серьезно к другим моим делам». Подкомитет, по всей видимости, поверил ему на слово, потому что обнаружил, что «сенатор Маккарти, не имея никаких оснований, ринулся в бой, отчаянно пытаясь раздобыть хоть какую-то информацию, которая, окрашенная в искаженные тона и обрамленная пеленой лжи, предотвратила бы судный день». Однако, хотя Тайдингс и большинство его коллег были убеждены, что младший сенатор Когда стало известно, что сенатор от штата Висконсин Джозеф Маккарти был виновен в «мошенничестве и обмане» всей страны, сама огласка, которой подверглись слушания, быстро превратила Маккарти в посмешище. Неподходящий человек в неподходящий момент.
[Стр. 196]
Осенью 1951 года сенатор от штата Коннектикут Уильям Бентон убедил подкомитет по привилегиям и выборам сенатского комитета по правилам и процедурам «выяснить, не следует ли возбудить дело об исключении Джозефа Р. Маккарти» за то, что он лгал Сенату и комитету Тайдингса. По словам Бентона, Маккарти, не сумевший обосновать свой список из 205 (или 81, или 57) членов партии в Госдепартаменте, был явно «расчетливым распространителем ложной и искаженной информации». Но в Сенате произошли изменения. В 1952 году, после победы Эйзенхауэра на выборах, был опубликован доклад подкомитета — документ, который поднял множество интригующих (и оставшихся без ответа) вопросов о финансовых операциях его героя. Маккарти, сыгравший ключевую роль в поражении Тайдингса на выборах в ноябре, стал председателем сенатского комитета по правительственным операциям и его постоянно действующего вспомогательного органа — Постоянного подкомитета по расследованиям. Перед этим вечно небритым джентльменом из Озерного края открывались широкие перспективы.
23 сентября 1953 года Постоянный подкомитет, состоявший (как это часто бывало) только из председателя, заседал в зале 128 здания суда США в Нью-Йорке. За день до этого Корлиссу Ламонту, своенравному сыну одного из партнеров Дж. П. Моргана, была вручена повестка в суд с требованием явиться в 14:30 следующего дня, чтобы «дать показания о том, что вам известно по вопросам, рассматриваемым указанным комитетом», а именно о проникновении коммунистов в армию. Доктор Ламонт, один из ведущих сторонников того, что он называл «демократией Социалист, который в то время преподавал философию в Колумбийском университете, был автором нескольких книг, в том числе одной под названием Народы Советского Союза.
Когда Ламонт, который уже больше часа томился в приемной, вошел в комнату 128 в начале четвертого вечера 23 сентября, он и представить себе не мог, что его дело в каком-то смысле станет эпитафией для его следователя. 1953 год был знаменательным для Маккарти. До того как все закончилось, он и его юные помощники, Кон и Шайн, участвовали примерно в 157 расследованиях, касающихся в основном «Голоса Америки» и объектов Корпуса связи в Форт-Монмуте, Нью-Джерси. В течение первых двух месяцев 1954 года он вместе с [стр. 197] Невольная помощь армейского дантиста, уволенного со службы с честью, и оскорбленного бригадного генерала подготовили почву для его собственной «Сумерк богов». Но Ирвинг Пересс, Ральф Цвикер и вендетта между армией и Маккарти были еще завтрашними новостями, когда сдержанный Ламонт устроился в кресле для свидетелей и сразу же заявил, что у него есть возражения против юрисдикции подкомитета, которые «я хотел бы зачитать».
Председатель, всегда большой сторонник удобства, извещен ему, что он должен быть приведен к присяге, прежде чем он сделал какие-то речи. Свидетель указал, что он скорее подтверждают, чем принять присягу, и Маккарти оперативно присоединились к его просьбе. Когда Ламонт поправил очки и снова приготовился зачитать свое заявление, председатель прервал его, чтобы спросить: “Почему вы хотите подтвердить, а не быть приведенным к присяге?” Когда Ламонт возразил против того, чтобы ему пришлось объяснять свои религиозные убеждения, сенатор рявкнул: «Вы будете приведены к присяге, если не скажете, что у вас есть основания для отказа». под присягой». Перепалка закончилась, когда Маккарти, который, по всей видимости, почувствовал, что зашел слишком далеко, сдался, предупредив Ламонта, что это еще не конец. Он не мог бы выразиться более пророчески, даже если бы очень постарался.
Ламонт едва успел начать зачитывать подготовленное заявление, как председательствующий внезапно проявил недюжинное любопытство и захотел узнать имена двух его адвокатов, хотя один из них, Филип Виттенберг, уже представил свою визитную карточку в начале слушаний. Когда Виттенберг официально представился сам и представил своего коллегу Ирвинга Лайка, Маккарти жестом велел Ламонту продолжать. Свидетель с поразительным, почти благочестивым терпением продолжил с того места, на котором его прервали, и закончил свое заявление.
Сообщив председателю, что он «не является и никогда не был членом Коммунистической партии», Ламонт решительно выступил против юрисдикции подкомитета. По его мнению, Маккарти не имел права вмешиваться в его «личные и частные дела». Это не только противоречило Конституции, но и Первая поправка, но ни один закон или постановление Сената не давали Постоянному подкомитету право допрашивать частного гражданина о его «личном поведении, убеждениях и общественной деятельности». На самом деле, если бы такое право было у какого-либо государственного органа, оно[стр. 198] Это была судебная власть, а не законодательная. Наконец, Ламонт утверждал, что отсутствие трех демократов из подкомитета, которые в конце лета 1953 года в гневе подали в отставку из-за того, что председатель настаивал на найме сотрудников без согласования с ними, «лишило этот комитет дееспособности до тех пор, пока он не будет сформирован должным образом».
Если Маккарти и был впечатлен услышанным, по его лицу этого не скажешь. Фрэнк Карр, руководитель аппарата подкомитета, который стоял рядом, протянул ему книгу в темном переплете, оказавшуюся «СССР. Краткий справочник» Эрнеста Дж. Симмонса., в которую, судя по всему, доктор Ламонт внес главу под названием «Национальные и расовые меньшинства». Мрачно заметив, что эта книга «используется военными для идеологической обработки наших солдат», председательствующий поинтересовался, заплатили ли свидетелю за его главу. Ламонт не мог вспомнить, платили ему или нет, но пообещал предоставить эту информацию после проверки своих архивов.
Следующим делом стала загадочная брошюра под названием «Психологические и культурные особенности советской Сибири», которая, как выяснилось позже, была подготовлена армейской разведкой. В библиографии к ней упоминался «Народ Советского Союза» от некоего «К. Ламонта». Ламонт с готовностью признал, что в 1946 году написал книгу под таким названием, но никогда не читал и даже не слышал о многостраничном труде, в котором она упоминается. На самом деле он пытался найти эту книгу после того, как Маккарти упомянул ее на пресс- конференции перед слушаниями, но не смог. Сенатор тут же попросил Фрэнка Карра предоставить свидетелю экземпляр. Он велел Ламону «изучить документ, а затем отметить те отрывки, которые дословно взяты из вашей книги».
До этого момента в ходе слушаний мало что отличалось от тех, что проводились почти за двести лет до этого, с тех пор как республиканец из Висконсина решил, что национальная судьба требует более радикальных мер, чем те, что допускает Конституция. Если не считать того, что в углу комнаты сидел Луис Буденц, который был далеко не новичком на слушаниях в Конгрессе, исполнительная сессия, казалось, была обречена на то, чтобы стать развлечением для читателей на следующее утро. Но то, что поначалу казалось безобидным вопросом, начало накалять обстановку. Вопрос: «Вы знакомы с мистером Луисом Баденцем, мистер Ламонт?»
[Стр. 199]
Ламонт отказался отвечать на вопрос. Когда Маккарти спросил, почему он так поступил, свидетель предложил зачитать свое заявление еще раз, но председатель не позволил. Предвидя, что мистер Ламонт по-прежнему будет отказываться отвечать на вопрос, он приказал ему сделать это.
Вопрос: я говорю, что запись готова, вам приказано ответить, а вы, как я понимаю, отказываетесь отвечать?
О. Да, на указанных основаниях.
После первого вопроса о Буденце председатель задал еще один, касающийся бывшего коммуниста. «Признавались ли вы когда-нибудь в телефонном разговоре с мистером Буденцем, — спросил он, — в том, что вы были членом Коммунистической партии?» И снова свидетель не смог дать удовлетворительный ответ. «Я отказываюсь отвечать на этот вопрос по тем же причинам, господин председатель, что изложены в этом заявлении». Однако он поспешил уточнить, что не ссылается на Пятую поправку.
Вопрос. Вы не отказываетесь от своих прав, предусмотренных Пятой поправкой, верно?
О. Нет, нет.
С бесцеремонным замечанием о том, что «я считаю, что председатель должен приказать ему ответить, если комитет решит привлечь его к ответственности за неуважение к суду», Маккарти стал ждать, когда его человек одумается.
Ламонт, который сразу понял, что оказался на распутье, решил посоветоваться с Виттенбергом. Председатель, очень трепетно относившийся к праву свидетеля на консультацию со своим адвокатом, напомнил официальному стенографу, чтобы тот зафиксировал этот факт, «чтобы протокол был полным». После короткого разговора Ламонт был готов дать ответ. «Я отказываюсь отвечать на том основании, что не хочу вступать в полемику с известным провокатором, а я — верный сын Америки». Как я сказал в своем заявлении, я не являюсь и никогда не был членом Коммунистической партии Партия». Нет, он не стал бы называть имя «известного провокатора», кроме как «человека, которого вы упомянули в своем заявлении, господин председатель».
Затем Маккарти обратился к «Кларенсу Хэтэуэю». Работал ли свидетель с ним «в связи с проникновением Коммунистической партии в различные организации»? Ламонт возразил против формулировки вопроса и, когда его возражение было быстро[стр. 200] отклонено, вернулся к своей основной мысли о том, что у подкомитета не было полномочий допрашивать его. Когда сенатор с пристрастием расспросил его о том, работал ли он под прикрытием на членов Коммунистической партии, свидетель, назвав вопросы «возмутительными», погрузился в гробовое молчание.
Едва скрывая растущее ликование, Маккарти решил, что пришло время напомнить свидетелю, что он сам роет себе яму. Пометив заявление Ламонта как вещественное доказательство № 1, он приказал стенографистке «записать, что единственными основаниями для отказа свидетеля являются основания, указанные в вещественном доказательстве № 1, а именно: свидетель заявил, что не ссылается на Пятую поправку». Когда Виттенберг указал ему на то, что его клиент возражал и против формулировки вопросов, Маккарти отмахнулся от него. Однако, как и Ламонт, У Виттенберга тоже была своя твердая позиция. «Но, сэр, вы диктовали стенографистке причину отказа свидетеля, и он должен был получить полный протокол». Ответ председателя был кратким и решительным: «Вы можете указать в протоколе все, что хотите».
Затем Маккарти вернулся к Эрнесту Дж. Симмонсу и его книге «СССР: краткий справочник»Но Ламонт был непреклонен, как и в случае с Баденцем и Хэтэуэем. По его мнению, «книга говорит сама за себя». Это было все, что нужно было старому борцу за справедливость, который набрался опыта в Норт-Вудс. «Вы думаете, книга сама за себя говорит о том, был ли он [Симмонс] коммунистом?» — спросил он свидетеля. Несколько поспешные указания Виттенберга «воздержаться от ответа» оказались совершенно излишними, поскольку председатель, как и все хорошие риторы, был полон решимости ответить на свой же вопрос. Он откинулся на спинку стула, потянул себя за мочку правого уха и торжественно произнес: заявил: «Возможно, сегодня я впервые с вами соглашусь. Думаю, это говорит само за себя. Он использует вас и других людей, которых называют коммунистами, почти исключительно для этого». Ламонт, который до этого вежливо слушал, похоже, не был впечатлен этим откровением.
К тому времени, когда пятичасовая тень на щеках сенатора достигла своего волосатого апогея, Ламонт отказался отвечать примерно на двадцать три вопроса, один из которых был задан на русском[стр. 201] и был обречен на забвение, поскольку стенографистка знала только «да» и «нет». Было очевидно, что свидетель был готов к любому развитию событий. Когда Маккарти заметил ему, что «из вас, мистер Ламонт, может получиться очень хороший подопытный», средний сын Томаса У. Ламонта с жаром ответил: «Надеюсь, что так».
Когда долгий день подошел к концу, Ламонту было велено прийти в понедельник в десять утра, на этот раз в кабинет 318 в административном здании Сената в Вашингтоне. Когда Уиттенберг сослался на ранее назначенную встречу, время было перенесено на час дня. Перед окончанием заседания Маккарти сообщил Уиттенбергу, что, хотя он и не может предоставить ему копию показаний, он может исправить любые ошибки в стенограмме, когда она будет готова. Когда портфели были заперты, председатель повернулся к отступнику Буденцу, который не играл свою привычную роль молчаливого наблюдателя.
Вопрос. Прежде чем мы продолжим, господин Буденц, вы выслушали показания. Можете ли вы сказать, что это тот самый человек, о котором вы говорили в своих показаниях ранее?
О. Да, сэр.
В. Хорошо.
Не успел Ламонт и его свита спуститься по ступеням здания суда, как сенатор уединился с ожидавшими его репортёрами, которые знали, что правило подкомитета о том, что «все показания, полученные на закрытом заседании, должны храниться в секрете и не могут быть преданы огласке без одобрения большинства членов подкомитета», никогда не мешало его председателю.
Через два дня Ирвингу Лайку позвонил сотрудник подкомитета и сообщил, что планы изменились и что в понедельник, 28-го, присутствие доктора Ламонта не требуется. Лайк заявил, что его клиент явится в кабинет 318 в административном здании Сената в назначенное время, если устное решение не будет подтверждено в письменном виде. В 14:41 была отправлена телеграмма из Письмо из офиса сенатора Маккарти, адресованное Корлиссу Ламонту.
В СООТВЕТСТВИИ С БЕСЕДОЙ С Г - ном Нравится ИЗ ОФИСА г-на ВИТТЕНБЕРГА ЭТОЙ ДАТОЙ, ВАШЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ Перед ЭТИМ ПОДКОМИТЕТОМ В[Стр. 202] ВАШИНГТОН, округ КОЛУМБИЯ, ПОНЕДЕЛЬНИК, 28 сентября 1953 г. ПЕРЕНОСИТСЯ. ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, ВЫ НАХОДИТЕСЬ ПОД ПОСТОЯННОЙ ПОВЕСТКОЙ В СУД, И ВЫ ОБА И ВАШ АДВОКАТ БУДЕТ УВЕДОМЛЕН, КОГДА ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ ПОТРЕБУЕТСЯ.
ДЖО МАККАРТИ, ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СЕНАТСКОГО
ПОСТОЯННОГО ПОДКОМИТЕТА ПО
РАССЛЕДОВАНИЯМ СЕНАТСКОГО
КОМИССАРИАТА ПО ГОСУДАРСТВЕННЫМ
ОПЕРАЦИЯМ.
Виттенберг получил аналогичное сообщение.
В десять утра в понедельник Маккарти и пять членов его команды размеренным шагом вошли в зал заседаний № 318. Председатель торжественно призвал комитет к порядку. «На прошлой неделе мы объявили, что сегодня перед комитетом предстанет мистер Корлисс Ламонт. Мистер Ламонт не был вызван в суд повесткой. Ему сообщили, что он может прийти сегодня и искупить свою вину за то, что не ответил на письмо на прошлой неделе. — Маккарти обвел комнату взглядом и с наивностью, которая посрамила бы самого Скарпиа, спросил: «Мистер Ламонт здесь?» В официальной стенограмме отмечается, что «ответа не последовало». Серьезно покачав головой, председательствующий распорядился обнародовать показания Ламонта, «чтобы причина вынесения ему предупреждения за неуважение к суду была предельно ясна».
2 октября доктор Ламонт написал сенатору и напомнил ему, что 28 сентября он действительно был вызван в суд повесткой и что его появление в Вашингтоне было отложено самим Маккарти. Почти месяц спустя он получил короткое письмо от Фрэнка Карра, в котором тот сообщал, что доктор Ламонт был абсолютно прав в своем предыдущем письме и что стенограмма слушаний будет соответствующим образом исправлена. На следующий день Ламонт направил Маккарти еще одно письмо, в котором спрашивал, как он собирается «привести факты в соответствие с действительностью и исправить вопиющую несправедливость по отношению ко мне». Ответа не последовало.
Маккарти не удосужился привлечь Ламонта к ответственности за неуважение к суду до июля следующего года. В промежутке он нашел игру покрупнее. 30 января майор Ирвинг Пересс, армейский дантист, отказался отвечать на некоторые вопросы, заданные ему висконсинским Сенатор на том основании, что его ответы “могут иметь тенденцию к изобличению"[стр. 203] Через три дня Пересс был с честью уволен со службы. Он стал своего рода Форт-Самтером своего времени. Когда Маккарти в приступе гнева из-за недавнего повышения Пересса до майора заявил бригадному генералу Ральфу У. Цвикерсу, отличившемуся в Арденнской операции, что тот «позорит военную форму [и] не достоин быть офицером», давний конфликт между сенатором и администрацией разгорелся с новой силой. 21 февраля министр сухопутных войск США Роберт Т. Стивенс наконец набрался смелости и осудил то, что Он назвал «унизительным» обращение, которому подвергся Цвикер. 3 марта Белый дом последовал его примеру, объявив, что ни один офицер не должен «подвергаться какому бы то ни было личному унижению при даче показаний перед комитетами Конгресса или в других местах». Колено «Индейца Чарли» наконец нашло свою цель.
Неделю спустя Стивенс опубликовал 34-страничный доклад, в котором, по сути, обвинил Фрэнка Карра и Роя М. Кона, главного юрисконсульта подкомитета, в преследовании армии за то, что она не отстранила от должности или не уволила Г. Дэвида Шайна. В ответ Маккарти заявил, что Стивенс и его генералы держат Шайна в качестве «заложника», чтобы помешать тщательному расследованию в отношении персонала Форт-Монмута. Итого: тридцать шесть дней слушаний, 187 часов телетрансляций, тридцать два свидетеля и 7424 страницы стенограммы. Слушания, которые проводились до того, как в Постоянном подкомитете временно не осталось ни одного члена, посвященного Маккарти, Джозеф Уэлч прославился, а фраза «по порядку ведения заседания» стала крылатой. Кон и Карр лишились работы, а торговец соевыми бобами из Эпплтона отправился в свой «Отъезд из Монмута». Хотя основные обвинения с обеих сторон по большей части остались бездоказательными, было ясно, как заявил внезапно осмелевший Стюарт Симингтон в адрес Торквемеды (и всей страны по национальному телевидению), что никто больше «ничего не боится в связи с вами». Судя по всему, Джо Уэлч был не единственным, кто «имел Я никогда по-настоящему не осознавал твою жестокость и безрассудство... Пузырь наконец-то громко лопнул.
Именно в этот щекотливый момент в своей карьере Маккарти призвал своих коллег-сенаторов привлечь Ламонта к ответственности за неуважение к суду. 16 июля , за четыре дня до отставки Кона, он представил Резолюцию 281, в котором содержится просьба к председателю Сената направить[Стр. 204] Дело Ламонта «передать прокурору США по Южному округу Нью-Йорка с тем, чтобы упомянутый Корлисс Ламонт предстал перед судом в порядке и форме, предусмотренных законом». К постановлению прилагалась тщательно отредактированная версия показаний Ламонта, в которой не было ни слова об инциденте с утверждением и ни слова о переносе заседания. Очевидно, что фотографии — не единственное, что можно подрезать, если у вас есть талант к этому делу.
Он не был до 11 августа, что разрешение Маккарти добраться на повестке дня Сената. Девятью днями ранее, сенатор Ральф Э. Резолюция 301 Фландерса об осуждении его коллеги из Висконсина была передана избранному комитету из трех республиканцев и трех демократов, возглавляемых строгим Артуром В. Уоткинсом из Юты. Это, похоже, не смутило Маккарти, который беспечно сообщил своим собратьям , что он получил мнение от Адвоката Генерал заявил, что дело о неповиновении Ламонта «вполне может быть передано на рассмотрение большого жюри для предъявления обвинения». Когда в Нью-Йорке Леман дал понять, что намерен возражать против любого упрощенного подхода к резолюции. Маккарти вдруг вспомнил, что оставил в зале заседаний «нескольких свидетелей», и поспешно покинул зал.
Из-за возражений Лемана полноценные дебаты по поводу цитаты Ламонта начались только 16 августа. Покойный сенатор Лангер, за которым по пятам гнался Маккарти, развернул на страницах «Отчетов Конгресса» полную историю о переносе сентябрьских слушаний на час дня следующего понедельника и о последующих телеграммах, которые отложили их до особого распоряжения. Маккарти оправдывался тем, что Ламонту «сообщили по телефону, что если он хочет явиться в суд и избежать обвинения в неуважении к суду, то крайний срок — понедельник...» Это был просто отказ воспользоваться чьей-то недальновидной, но благонамеренной официальной благотворительностью. Кроме того, к чему весь этот шум вокруг этого «очень богатого человека, не по своей воле, а по наследству», который «нанес этой стране больше вреда, чем любой другой человек в стране, за исключением, возможно, Фредерика Филда»?
Лангера, похоже, не особо волновал размер банковского счета Ламонта. Заметив, что единственное, что его интересует, — это «честное отношение к свидетелю», сенатор из[стр. 205] Северная Дакота вдалбливал свой тезис о том, что Маккарти был виновен в грубом искажении информации, когда он объявил 28 сентября, что “мистер Ламонт не вызывался в суд”. "Просто прочтите телеграммы от 25 сентября", - призывал он своих коллег.: что может быть яснее слов “Ваше дело продолжается". повестка в суд”? Очевидно, что мало кто мог что-то сказать по этому поводу. Младший сенатор от штата Барсук незаметно выскользнул из зала заседаний Сената.
Он вернулся вскоре после того, как Лангер уступил слово Леману, который решил разобраться с настойчивым требованием Маккарти, чтобы Ламонт объяснил, почему он предпочел подтвердить свои слова, а не давать клятву. Маккарти с невинным видом заверил сенаторов, что он уверен: Леман «делал это вовсе не нарочно», когда вводил их в заблуждение. Истинная правда заключалась в том, сказал он им, что, хотя свидетель и имел право подтвердить свои слова, он должен был заявить, что у него есть религиозные сомнения по поводу принесения присяги. Это было уже слишком для Чавеса из Нью-Мексико, который был иезуитом. Во время учебы на юридическом факультете его научили, что между клятвой и подтверждением нет никакой разницы и что ни то, ни другое не требует пояснений.
Но главный аргумент Лемана против предложенной цитаты не имел отношения к тому, давал ли человек присягу или нет. Он напомнил Сенату о другом деле — «Соединенные Штаты против Эмспака»— дело, касающееся объема полномочий Конгресса по проведению расследований, рассматривалось в Верховном суде. Поскольку Маккарти был уверен, что решение будет вынесено в «разумные сроки» (это заняло восемь месяцев), он не видел причин не отложить на некоторое время предложенное голосование. Маккарти, который умолял Лемана уступить ему слово, больше не мог сдерживаться. Этот Ламонт, напомнил он своему другу из Нью-Йорка, так и не исправился. «Он такой же инструмент коммунистического заговора». Осознавал ли это сенатор? Еще в мае 1954 года этот свидетель имел наглость нападать на «все комитеты, которые когда-либо разоблачали коммунистов из комитета, возглавляемого Мартином Дайсом, вплоть до настоящего времени?» Такой человек был совершенно недостоин поддержки сенаторов.
Как раз в тот момент, когда казалось, что Lehman вот-вот добьется успеха, помощь пришла с неожиданной стороны. Леверетт Солтонстолл с трудом поднялся со стула и убедил[стр. 206] Нью-йоркский журналист попросил его подождать. Он знал Ламонта с тех пор, как тому исполнилось десять лет. Он с уважением относился к его родителям и братьям, но что касается Корлисса, то он «отличался от своих братьев», которые, надо сказать, преуспели. Разница, по его словам, заключалась в том, что «у него были очень твердые убеждения». Разумеется, сенатор от Массачусетса был категорически не согласен с этими убеждениями, несмотря на их твердость. Однажды он даже подрался с Ламонтом из-за его неортодоксальных взглядов. Лучшее, что мог бы сделать Сенат, — «обвинить его в неуважении к суду и позволить суду вынести решение по вопросам и фактам, которые мы представили сегодня вечером». Так говорили преемник Сэма Адамса Джон Хэнкок и Джеймс Отис.
После того как Уэйн Морс благородно заявил, что «мы, сенаторы, обязаны поддерживать наши комитеты, когда они выступают на полях Сената и приводят убедительные доводы в поддержку вынесения предупреждения о неуважении к суду», Леман выступил с заключительным словом. Он не считал, что поведение Ламонта оправдывает вынесение предупреждения. «Я очень опасаюсь, — сказал он, — что могут наступить очень серьезные последствия, если мы позволим оставить это без внимания и просто скажем, что, поскольку комитет вынес постановление о привлечении к ответственности за неуважение к суду, Сенат в ходе естественного развития событий должен проголосовать за Я считаю это очень опасной процедурой.
Но, несмотря на отчаянное сопротивление Лангера, председательствующий сенатор Томас Х. Кучел в конце концов вынес вопрос на голосование. В результате 71 голос был отдан за, 3 — против. Против проголосовали только господа Чавес, Лангер и Леман. 14 октября большое федеральное жюри присяжных в Нью-Йорке предъявило Ламонту обвинение № C 145-216 в том, что он отказался отвечать на двадцать три вопроса, которые Маккарти задал ему за год и три недели до этого. На следующий день обвиняемый заявил о своей невиновности и был освобожден под залог в размере 1000 долларов. В тот солнечный осенний день 1953 года в том же зале суда наконец-то начался судебный процесс.
Но младший сенатор от штата Висконсин вряд ли мог злорадствовать по поводу своего триумфа. За три недели до предъявления обвинения Ламонту комитет Уоткинса единогласно рекомендовал коллегам осудить сенатора из Эпплтона. В своем отчете специальный комитет, составленный[стр. 207] Вице-президент Никсон заявил, что Маккарти виновен в неуважении к Сенату и в грубых оскорблениях в адрес генерала Цвикера. Только в начале декабря верхняя палата Сената большинством в 67 голосов против 22 «осудила», а не «порицала» его, в основном за нападки на сам Специальный комитет. Пять дней спустя — в тринадцатую годовщину японской бомбардировки Перл-Харбора — «Джо-стрелок» принес извинения американскому народу за поддержку Эйзенхауэра в 1952 году. Человек, виновный в таком «унизительном шоу «Слабость» просто не подходила для того, чтобы занимать бесплатные правительственные помещения на Пенсильвания-авеню, 1600.
29 октября 1954 года Виттенберг подал ходатайство об отклонении обвинительного заключения в отношении своего клиента по пятнадцати основаниям, наиболее важными из которых были его заявления о том, что ни один комитет Конгресса не имеет конституционного права вмешиваться в реализацию прав частного лица, гарантированных Первой поправкой к Конституции США, и что Постоянный подкомитет не уполномочен проводить расследование в отношении Ламонта. Четыре недели спустя Виттенберг и Дж. Эдвард Ламбард, федеральный прокурор США, Адвокат потратил целый день на то, чтобы отстоять свою точку зрения перед окружным судьей Эдвардом Вайнфилдом. Затем они откинулись на спинки кресел и стали ждать Ему предстояло принять решение, и этот процесс занял два дня. Не хватало восьми месяцев.
Пока Уэйнфилд размышлял, дело Emspak , которое Lehman пытался использовать в качестве препятствия предыдущим Август, было принято решение Верховным судом. В нем и сопутствующем деле —Куинн против Соединенных Штатов— Председатель Верховного суда Уоррен наложил ограничения на полномочия комитетов Конгресса. «Право на расследование, — сказал он, — ... также имеет признанные ограничения. Оно не может использоваться для расследования частных дел, не связанных с законной законодательной целью». По мнению многих наблюдателей, это была судейская пощечина внезапно оказавшемуся в уязвимом положении джентльмену из Висконсина. Уоррен дал понять, что суд не приемлет ничего, кроме неукоснительного соблюдения того, что он назвал «минимальными процессуальными стандартами» в отношении законодательных комитетов по расследованию.
27 июля 1955 года Уэйнфилд объявил о своем решении. Он согласился с Виттенбергом в том, что, поскольку в обвинительном заключении не утверждалось, что отказ Ламонта отвечать на двадцать три вопроса был преднамеренным, оно было составлено с существенными недостатками. Но он отказался обосновывать свое мнение[стр. 208] на основании необоснованных обвинений. Он обнаружил, что нет никаких доказательств того, что Постоянный подкомитет когда-либо имел право проводить допрос Ламонта или других свидетелей по этому делу. Наконец, даже если предположить, что у Маккарти были полномочия, на которые он ссылался, судья не был уверен, что допрос Ламонта входил в сферу этих полномочий или что какие-либо из вопросов имели отношение к расследованию «проникновения коммунистов в армию». Неделю спустя сенатор Лангер благочестиво заметил, что надеется, что «мы твердо следовать велению совести и поступать правильно, в соответствии с истиной, в любых вопросах, которые могут возникнуть, даже если такой курс может быть непопулярным», — единогласно одобрили мнение Уэйнфилда, которое было опубликовано в «Отчетах Конгресса» .
Но у обвинения еще оставалось немного сил. Пол У. Уильямс, преемник Ламбарда, решил обратиться в Соединенные Штаты. Апелляционный суд штатов Второго округа, внушающий страх. Скамья подсудимых располагалась тремя этажами выше зала суда Уэйнфилда. Аргументы были во многом такими же, как и в окружном суде. Суд. Правительство настаивало на том, что «умышленность» не является составной частью преступления Ламонта и что не нужно утверждать, что подкомитет Маккарти был «уполномочен» проводить слушания. Уиттенберг, в свою очередь, был не против. с толкованием закона судьей Вайнфельдом.
14 августа 1956 года трое судей апелляционного суда подтвердили решение об увольнении на том довольно узком основании, что Постоянный подкомитет по расследованиям не имел полномочий идти по пути, на который его повел председатель. По их мнению, это делало возражения ответчика, основанные на Первой поправке, несостоятельными. Ad quod non fuit responsum.
Уильямс даже не попытался обратиться в Верховный суд с просьбой пересмотреть неблагоприятное для него решение, и 13 сентября было заключено мировое соглашение, по которому дело против доктора Ламонта было прекращено. Всего через десять дней после того, как он отказался отвечать на двадцать три вопроса Маккарти, молчаливый свидетель был оправдан. Наконец-то бесчинства прекратились. Как написала редакция Hartford Times: «Конечно, все это изложено сдержанным юридическим языком, но на самом деле речь идет о том, что сенатор Маккарти и Комитет[стр. 209] задавали вопросы о том, что их не касалось».
Когда стало ясно, что правительство не намерено добиваться дальнейшего рассмотрения дела, Ламонт заявил прессе: «Я очень рад, что моя судебная тяжба забила еще один гвоздь в политический гроб сенатора Маккарти». Однако дело Ламонта имело мало общего с тем, что Ричард Х. Ровере назвал «внутренним крахом», который постиг пятого ребенка Тимоти и Бриджит Маккарти после армейских слушаний. Последние два с половиной года своей жизни он провел там же, где и до откровений в Уилинге, — в унынии. Джек Строу, который стал проводить в больнице больше времени, чем в Сенате.
28 апреля 1957 года он поступил в Военно-морской медицинский центр в Бетесде, штат Мэриленд, с тем, что его жена назвала «травмой колена». Позже врачи ВМС диагностировали у него «периферический неврит». В 18:02 2 мая он скончался от «острой печеночной инфекции», которая, по мнению его недоброжелателей, была вызвана чрезмерным употреблением бурбона. После похорон в зале заседаний Сената его перевезли домой в Эпплтон, где он был похоронен на кладбище при церкви Святой Марии, в довольно красивом месте с видом на извилистую реку Фокс. Золотые годы были позади.
Но если Ламонт как личность не имел никакого отношения к внезапному падению Маккарти, то же самое можно сказать и об Энни Ли Мосс, Ирвинге Перессе, Ральфе Цвикере, Оуэне Латтиморе и других, кому приходилось терпеть его дурные манеры, грубость и откровенное безумие. Он был частью совокупных доказательств, указывающих на великого инквизитора. «Слишком много скальпов за такой короткий срок» — таков был бы взвешенный вердикт Индейца Чарли. В конечном счете, вероятно, именно консерваторы нанесли поражение Маккарти, но это произошло только тогда, когда они испугались того, что могло бы случиться. Логичным продолжением его жестокого обращения с теми, кого едва ли можно было назвать работниками на их виноградниках, стало то, что они наконец объединились и выкурили Большого Злого Волка из округа Шавано. Американскому популизму придется найти способ избавиться от Ламонтов, прежде чем он найдет себе другого лидера.
[Стр. 210]
10

Пятеро против Бога
Стивен И. Энгель, Дэниел Лихтенштейн,
Монро Лернер, Ленор Лайонс
и Лоуренс Рот
против
Совет директоров бесплатной школы
девятого округа
Нью-Гайд-Парка, штат Нью-Йорк.
Осенью 1951 года Попечительский совет Университета штата Нью-Йорк, в состав которого входили представители трех основных религиозных конфессий, единогласно принял неконфессиональную молитву из 22 слов для использования в государственных школах. «Всемогущий Боже, — говорилось в ней, — мы признаем нашу зависимость от Тебя и просим Твоего благословения для нас, наших родителей, наших учителей и нашей страны». Рекомендовав эту молитву местным школьным округам, тринадцать членов попечительского совета предложили читать ее вместе с присягой на верность. флаг. «Мы убеждены, — сказали они, — что эта фундаментальная вера и зависимость американского — всегда религиозного — народа являются лучшей защитой от опасностей этих непростых времен».
На 8 июля 1958 года в составе пяти членов правления образования Херрик свободный союз школьного округа в Нью-Гайд-парк, долгое Остров Дачный поселок, каких-то двадцать миль на восток от Нью - Город Йорк четырьмя голосами против одного принял резолюцию, “чтобы в наших школах ежедневно читалась молитва регентов”, и постановил[Стр. 211] Директор школы Лестер Пек «постановил, что это должно стать ежедневной процедурой после поднятия флага». О решении совета директоров было должным образом сообщено в On Board, его официальный бюллетень, который рассылался всем налогоплательщикам округа. Лоуренс Рот, производитель пластмасс, переехавший на Лонг-Айленд из Нью-Йорка семью годами ранее, был одним из самых заинтересованных читателей.
Рот, худощавый мужчина в очках, которому было за сорок, чьи сыновья, Джозеф и Дэниел, учились в двух из семи школ округа, был расстроен решением совета. Хотя он смутно догадывался, что на него оказывают давление, требуя ввести в школах округа «Молитву регентов», он также знал, что шесть предыдущих попыток сделать это провалились. Внезапное решение школьного совета застало его врасплох. Но, будучи тем, кого его адвокаты позже эвфемистически назвали «неверующим», Рот был глубоко обеспокоен тем, что подразумевалось в молитве. Двое его сыновей, которым было десять и тринадцать лет, разделяли его религиозные взгляды, и он переживал за их духовную и психологическую реакцию на новую молитву, которую планировалось начать читать в сентябре.
Рот начал обсуждать эту проблему с соседом-католиком, который ехал с ним в одном вагоне пригородного поезда до Нью- Йорка, отправлявшегося с вокзала Альбертсон компании Long Island Railroad в Розалин-Хайтс в 7:03 утра. Вскоре производитель пластмасс понял, что его знания о Конституции США в том, что касается отношений между церковью и государством, крайне ограничены. Когда его попутчик посоветовал ему обратиться в Нью-Йоркский совет по гражданским свободам, Союз. Рот сразу же позвонил в эту организацию и поговорил с Джордж Рундквист, энергичный директор компании, предложил ему заглянуть на чашечку чая при первой же возможности.
В начале августа Рот, который теперь переживал из-за «Молитвы регентов» сильнее, чем когда-либо, приехал в офис Рундквиста на девятом этаже здания на Пятой авеню. Хотя Рундквист разделял сомнения Рота в конституционности «Молитвы», он отметил, что любой судебный иск с целью признания её незаконной почти наверняка подвергнет Рота и других родителей, которые могут последовать его примеру, сильному общественному давлению. «Вас будут ненавидеть и презирать большинство[стр. 212] «Ваши соседи будут возмущены, — сказал Рундквист звонившему, — и вашим детям придется столкнуться с презрением многих одноклассников. Но если вы готовы пройти через все это, я обращусь к нашему совету директоров». Рот кивнул. «Я готов», — твердо ответил он.
4 сентября Рундквист разослал членам совета директоров меморандум, в котором подробно изложил несколько пунктов предлагаемой повестки дня их очередного ежемесячного собрания, назначенного на 9 сентября. Пункт II гласил следующее:
Молитва регентов о государственных школах
Ситуация:
8 июля школьный совет школьного округа Херрик-Юнион-Фри (округ Нассау) проголосовал за то, чтобы школьный день начинался с чтения следующей молитвы, рекомендованной Попечительским советом в ноябре 1951 года: «Всемогущий Боже, мы признаём свою зависимость от Тебя и просим Твоего благословения для нас, наших родителей, наших учителей и нашей страны».

В то время, когда была опубликована предложенная молитва, Нью-Йоркский союз христианских общин, наряду со многими общественными организациями, выступил против ее чтения в государственных школах. Мы сделали публичное заявление для прессы и направили письмо в Департамент образования Нью-Йорка (декабрь 1951 г.). Мы также потребовали, чтобы этот вопрос был рассмотрен на публичном собрании, чтобы у нас была возможность изложить свою точку зрения.

Из-за негативной реакции общественности на предложение регентов Департамент образования Нью-Йорка не предпринимал никаких действий до 15 января 1953 года. Тогда он принял резолюцию, согласно которой ученики должны были каждый учебный день после клятвы верности петь четвертую строфу гимна «Америка»: «Боже, наш отец, к Тебе, / Творец свободы, / К Тебе я взываю, / Да будет наша страна светла / Святым светом свободы, / Защити нас». Твоя мощь/Великий Боже, наш Царь.

Этот Вопрос:
Должен ли Нью-Йоркский союз христианских общин придерживаться политики, принятой в 1951 году? Если да, то должны ли мы отстаивать свою позицию, поддерживая группу жителей школьного округа Херрик, которые добиваются того, чтобы школьный совет запретил чтение молитвы?

[Стр. 213]
Письмо 1951 года, на которое ссылался мистер Рандквист, было направлено Максимилиану Моссу, президенту Совета по образованию Нью-Йорка. В нем Джон Пол Джонс, в то время председатель профсоюза, просил провести публичные слушания перед рассмотрением молитвы регентов. «Наша оппозиция, — писал Джонс, — основана на решении Верховного суда США о том, что ни штат, ни федеральное правительство не могут учреждать церковь». Ни одна из них не может принимать законы, которые поддерживают одну религию, поддерживают все религии или ставят одну религию выше другой. Союз считает, что предложенная внеконфессиональная молитва подпадает под запрет Первой поправки, как ее трактует Верховный суд.
Джонс поспешил отметить, что его организация не возражает против программ, посвященных духовному наставничеству, но поскольку такие программы невозможно представить без комментариев, они неизбежно приведут к выражению сектантских взглядов. «Мы выступаем против предложения регентов не потому, что против религиозного обучения, — заключил он. — Но Союз считает, что передача нашего духовного наследия через молитву и специальные программы — это задача религиозных лидеров и родителей, а не надлежащее выполнение учителями государственных школ своих обязанностей по проведению занятий в государственной школе, финансируемой из государственного бюджета».
9 сентября Рундквист рассказал о сложившейся ситуации на заседании совета директоров Союза, которое проходило за обедом в отеле в центре города. Некоторые из его слушателей считали, что разумнее было бы обратиться в законодательный орган, а не в суд, но большинство проголосовало за то, чтобы оказать Роту и его соседям юридическую помощь. «Было предложено и принято, — говорилось в протоколе собрания, — подтвердить нашу позицию 1951 года, согласно которой мы выступаем против молитвы. И, если у нас будет желание и время, чтобы взять дело в свои руки, мы вступим в процесс».
Как только Рундквист вернулся в свой кабинет, он позвонил Уильяму Дж. Батлеру, бывшему штатному юрисконсульту Американского Союза защиты гражданских свобод, который с тех пор, как начал заниматься частной практикой, специализировался на корпоративном праве. Батлер, высокий, коренастый выпускник Гарварда, которому было за тридцать, чьи четверо бабушек и дедушек эмигрировали в США из Ирландии, а двое[стр. 214] дядей были священниками, был женат на дочери Артур Гарфилд Хейс. Во время Второй мировой войны служил прапорщиком в торговом флоте. Он был страстным любителем парусного спорта и не упускал ни одной возможности оказаться на воде или рядом с ней.
Рундквист быстро объяснил, что профсоюз решил поддержать Рота. Заинтересовался ли Батлер таким делом? Да, заинтересовался. «Я считаю, что это решение о запрете молитв представляет собой опасную угрозу свободе вероисповедания, — сказал он Рундквисту. — Вот почему я возьмусь за это дело». Десять минут спустя адвокат уже разговаривал с Ротом. У него была только одна просьба к производителю пластика. Он хотел бы, чтобы группа истцов представляла религиозный срез общества и в ней не было агностиков или атеистов. «Я сделаю все, что в моих силах, мистер Батлер», — пообещал Рот.
Вернувшись домой в тот же вечер, Рот разместил объявления в газетах Roslyn News и Williston Times, просил людей, заинтересованных в том, чтобы оспорить молитву регентов, связаться с ним. За две недели он собрал имена пятидесяти протестантов и евреев, а также одного католика. Но вскоре его список начал сокращаться. «Мы обнаружили, — рассказывал позже Рот, — что на нас будет оказываться значительное давление, нас будут очернять и даже ненавидеть. Одна пара была полностью на нашей стороне, пока не поговорила со своим священником». Потом они подошли ко мне и сказали: «Мы по-прежнему с вами. Но наш министр сказал, что это спорный вопрос, и мы не можем» Присоединяйся к нам». Один из самых ярых сторонников проекта ушел, когда его работодатель предупредил, что «глупо ввязываться в сомнительные дела». Наконец, после двух недель напряженной работы у Рота осталось всего четыре родителя, чьи дети не успеют окончить школу до того, как дело о предстоящем тестировании дойдет до суда.[1]
[1] Семью годами ранее Верховный суд США отклонил иск, оспаривающий чтение отрывков из Библии в государственных школах Нью-Джерси. Верховный суд США отклонил иск, оспаривающий чтение отрывков из Библии в государственных школах Нью-Джерси, поскольку все дети истцов окончили школу до того, как дело было передано в суд.

Помимо Рота, среди потенциальных истцов, чьи имена Батлер узнал в начале октября, были трое мужчин и одна женщина. Стивен И. Энгель, крупный лысеющий мужчина за сорок, чей семилетний сын Майкл ходил в[стр. 215] Сирингтонская школа, был менеджером по международным продажам текстильной фирмы. Энгель был реформистским иудеем и говорил очень четко. Сорокапятилетний Даниэль Лихтенштейн, представитель производителя, воспитывал троих детей в школах округа. Как и Энгель, он был евреем и эмигрировал в округ Нассау из Бруклина. Смуглый коренастый мужчина с общительным характером, он был специалистом по гандболу и бриджу. Как ни парадоксально, он был руководителем предвыборной кампании Мэри Харт, попечительницы школы, которая добилась принятия «Молитвы регентов», когда та впервые баллотировалась в Совет по образованию.
Монро Лернер, менеджер по работе с клиентами в фирме с Уолл-стрит, был человеком аналитического склада ума и не склонен был принимать поспешные решения. Высокий и лысеющий, он был отцом семилетней Синтии, которая училась в школе Сирингтон. Он был членом Общества этической культуры. Ленор Лайонс, чей муж не разделял ее неприязни к «Молитве ректора», была высокой темноволосой женщиной с тремя детьми школьного возраста. Миссис Лайонс, безусловно, была самой привлекательной участницей маленькой группы Рота. Она была председателем комитета по религиозному образованию в унитарианской церкви, которую посещала вместе со своей семьей.
Прежде чем обращаться в суд, потенциальные истцы по закону должны были направить в школьный совет официальный запрос с просьбой отменить принятое в июле постановление о «Молитве регентов» . 4 декабря письмо, подписанное всеми пятью родителями, было отправлено в административное здание школьного округа в Нью-Хайд-Парке. «Мы, и каждый из нас, — прямо заявлялось в письме, — настоящим требуем, чтобы вы прекратили или добились прекращения практики, впервые введенной в начале текущего учебного года, когда после каждого урока проводилась молитва». Отдайте честь флагу во всех школах округа, особенно в тех, которые посещают наши дети». Молитва, говорилось далее в письме, была «нарушением Конституции Соединенных Штатов и штата Нью-Йорк».
6 января 1959 года Флоренс Олнвик, секретарь Совета по образованию, написала Батлеру. «Как вам, вероятно, известно, — написала она, — Закон об образовании наделяет Совет по образованию определенными полномочиями. В соответствии с этим 8 июля 1958 года Совет по образованию принял резолюцию, разрешающую [стр. 216] ежедневное использование рекомендованной регентами молитвы, о которой вы упомянули, в школах округа». В связи с этим Департамент образования поручил ей сообщить адвокату, что никаких дальнейших действий в связи с молитвой предприниматься не будет.
Пока Батлер ждал ответа Совета, он не сидел сложа руки. Предвидя отрицательный ответ, он начал готовить ходатайство в Верховный суд округа Нассау вскоре после того, как были отобраны пять истцов. К концу года он с помощью своего партнера Стэнли Геллера, поразительно похожего на Грегори Пека, завершил свою работу. За два дня до получения письма от совета петиция была подписана Ротом и другими истцами. Уильям Дж. Витале-младший, Филип Дж. Фрид, Мэри Харт, Энн Берч и Ричарду Сондерсу, членам Совета по образованию, было предложено обратиться в суд с просьбой обязать их «прекратить или добиться прекращения в школах указанного округа чтения молитвы, известной как “Молитва принцев”».
В основном истцы утверждали, что «произнесение упомянутой молитвы, а также манера и обстановка, в которых она произносится», нарушают как Конституцию США, так и Конституцию штата. По их словам, окружной суперинтендант Пек установил ежедневный ритуал произнесения «Молитвы регентов». «Каждое утро в начале каждого учебного дня в каждой школе после отдания чести флагу, — говорилось в их петиции, — указанная молитва произносится вслух». Молитву читает учитель или ученик, которого выбрал учитель. Остальные ученики присоединяются к молитве. Молитва Молитву произносят, сложив руки перед собой, вытянув пальцы и направив их вверх, как при молитве. Во время произнесения молитвы ученикам не разрешается покидать класс.
18 февраля школьный совет представил Батлеру свои ответные документы. В лице привлекательного темноволосого Бертрама Б. Дайкера из юридической фирмы «Ганн, Нейер и Дайкер» в Порт-Вашингтоне совет заявил, что произнесение «Молитвы регентов» не нарушает ни Конституцию США, ни Конституцию штата Нью-Йорк. Более того, в нем утверждалось, что у истцов не только не было полномочий «препятствовать чтению молитвы детьми[стр. 217] других лиц под предлогом судебного разбирательства или иным образом», но их иск, в случае успеха, будет равносилен посягательству на свободу вероисповедания.
Ответ сопровождался показаниями под присягой Уильяма Дж. Витале-младшего, щеголеватого президента школьного совета. Витале отметил, что с начала учебного года только один родитель попросил освободить его ребенка от участия в молитве. Кроме того, ни один ребенок не попросил выйти из класса во время молитвы. Что касается утверждений истцов о том, что детей заставляли молиться или показывали, как это делать, то это просто не соответствует действительности. «Напротив, — сказал он, — директора школ и учителя школьного округа получили указания и...» следуя указаниям о том, что ни при каких обстоятельствах ученика нельзя принуждать или побуждать к участию в молитве, ни один учитель не давал ученикам указаний о том, как держать руки или как вести себя во время молитвы».
Витале, как член школьного совета и отец, считал, что молитва приносит пользу. «Я прекрасно осознаю необходимость прививать современной молодежи понимание моральных и духовных ценностей, которые являются частью наследия этой страны и этого штата», — утверждал он. «Короткая молитва, которую произносят те, кто присоединяется к ней при открытии школы каждый день, не может не напомнить детям, как сказано в Конституции нашего штата, что, признавая свою зависимость от Бога, они могут «заслужить» благословения свободы, дарованные Всемогущим Богом».
После того как вопрос был четко обозначен, интерес к рассматриваемому делу начал стремительно расти. 24 февраля шестнадцать жителей школьного округа подали заявление о праве выступить в поддержку «Молитвы регентов». Через своего адвоката, высокого и красноречивого Портера Р. Чендлера, бывшего президента Гильдии католических юристов, они заявили, что их интересы достаточно тесно связаны с сохранением молитвы, чтобы им разрешили принять участие в процессе. Хотя Батлер яростно возражал против их ходатайства, судья Бернард С. Мейер быстро удовлетворил его. Однако участие третьих лиц ограничивалось рассмотрением по существу конституционных вопросов, поднятых заявителями.
[Стр. 218]
Пока истцы ждали рассмотрения своего дела, у них были все основания вспомнить предупреждение Рундквиста Роту, сделанное в сентябре. С тех пор как стало известно об их иске, все пятеро получали письма с угрозами и телефонные звонки. Один из звонивших сказал Роту, что организация под названием «Благотворительное общество на Юнион-стрит» готовится взорвать его дом. Много ночей подряд производителю пластмасс приходилось снимать трубку с рычага, чтобы уснуть. «Мы собираемся взорвать вашу машину», — сказал один грубый голос. «Не спускайте глаз с детей», — предупредил другой.
24 февраля все стороны процесса выступили со своими доводами перед судьей Мейером в просторном здании окружного суда на Олд-Кантри-роуд в Минеола. Высокому, моложавому на вид судье потребовалось ровно шесть месяцев, чтобы вынести решение. В своем заключении на 66 страницах он пришел к выводу, что решение школьного совета не нарушает Конституцию США и Конституцию штата. В частности, он подчеркнул, что «признание молитвы является неотъемлемой частью нашего национального наследия [и] что молитва в школах допустима, но не в качестве средства обучения “духовным ценности», но потому что ... на момент принятия Первой и Четырнадцатой поправок это была общепринятая практика».
Однако он не согласился с решением совета от 8 июля 1958 года, в котором говорилось, что «в наших школах ежедневно должна читаться молитва регентов». Поскольку резолюция была сформулирована, по его словам, в «обязательном порядке», Мейер приказал Витале и другим членам совета внести в нее изменения, чтобы «установить процедуру, в соответствии с которой родители каждого ребенка будут уведомлены о принятии резолюции, призывающей к молитве, о содержании молитвы и о порядке ее произнесения, а также о том, что от них потребуют указать, согласен ли ребенок». будет или не будет участвовать в учениях». Дело было «возвращено в Департамент образования для дальнейшего рассмотрения в соответствии с настоящим заключением».
В конце своего пространного заключения судья поблагодарил всех юристов, участвовавших в деле, «за превосходную презентацию, продемонстрированную не только в ходе устных прений, но и в первоначальных и дополнительных заключениях». В заключение он сослался на заключение суперинтенданта общеобразовательных школ штата Нью-Йорк от 1837 года. «В письменном виде [стр. 219] Сто двадцать лет назад, — сказал он, — следующее утверждение, по мнению суда, в наибольшей степени соответствовало требованиям как конституционного права, так и здравого смысла: «Простое правило — пользоваться своими правами так, чтобы не ущемлять права других, — обеспечит равное правосудие для всех, будет способствовать гармонии и обеспечит успех наших школ».
Через десять дней после решения судьи Мейера школьный совет предпринял шаги для выполнения второй части его постановления. В кратком регламенте учителям было предписано воздерживаться от комментариев «по поводу участия или неучастия в молитве». Кроме того, детей, чьи родители направили письменные заявления директорам своих школ, «освобождали от участия в молитве или от присутствия в классе во время молитвы». Пять дней спустя каждый родитель в округе получил письмо от директора округа Пека. После молитвы мистер Пек сообщил своим адресатам, что «любого родителя или опекуна, который не хочет, чтобы его ребенок произносил молитву, просят написать письмо директору школы, в которой учится его ребенок, указав, хочет ли он, чтобы его ребенка не пускали в класс или чтобы он молчал во время молитвы».
В октябре Батлер подал апелляцию в Апелляционный отдел Верховного суда. За год, прошедший до того, как дело было окончательно рассмотрено судом в составе пяти судей, школьный совет обратился к судье Мейеру с просьбой прекратить разбирательство по существу дела. По словам Филипа Дж. Фрида, который 1 июля добился Витале, президент совета директоров, письмо Пека родителям учеников полностью соответствовало решению Мейера, и не было никаких причин откладывать неизбежное. Мейер уступил непреклонной логике Фрида. 17 марта 1961 года он заявил: «Поскольку суду представляется, что ответчик выполнил указания, содержащиеся в решении суда от 24 августа 1959 года по данному делу, суд постановляет прекратить производство по делу».
Выступая против предложения совета, Рот и др утверждали, что письмо Пека не устранило фундаментальных недостатков, связанных с чтением «Молитвы регентов». «Заявители утверждают, — писали они, — что чтение так называемой «Молитвы регентов» в школах ... по указанию и под эгидой [стр. 220] Совет по образованию нарушил конституции как этого штата, так и Соединенных Штатов. Они утверждают, что вопрос о молитве не входит в компетенцию Совета и не должен был передаваться на рассмотрение ответчикам для принятия дальнейших мер. Поэтому они не считают, что какие-либо действия, предпринятые ответчиками, могли бы устранить существенные недостатки в произнесении молитвы. Действительно, истцы утверждают, что любые действия, предпринятые ответчиками после возвращения дела в суд, являются дополнительным нарушением или дополнительными нарушениями Конституции штата и федеральной Конституции.
17 октября Апелляционный суд отказался отменить решение судьи Мейера. Четверо судей полностью согласились с мнением Мейера. Однако судья Джордж Дж. Белдок, хотя и высказался за сохранение школьной молитвы, не стеснялся в выражениях, заявив, что не согласен с доводами суда низшей инстанции, отказавшего в удовлетворении ходатайства. В частности, он не согласился с доводами Мейера о том, что он оставил молитву в молитвеннике, потому что до принятия федеральной конституции это была «общепринятая практика». По его мнению, молитва не была религиозное обучение не было запрещено Конституцией. Это, по его мнению, и должен был недвусмысленно заявить судья Мейер.
25 мая 1961 года Батлер, Чендлер и Дайкер отправились в Олбани, чтобы предстать перед Апелляционным судом, высшей судебной инстанцией штата Нью-Йорк. Там вместе с адвокатами Совета регентов и Американского еврейского комитета они отстаивали свои позиции по вопросу школьной молитвы. Шесть недель спустя председатель суда Чарльз С. Десмонд, выступая от своего имени и от имени четырех своих коллег, подтвердил решение Мейера. В кратком заключении он заявил, что вера в Бога «непрерывно сохранялась со времен отцов-основателей до дня инаугурации президента Кеннеди».
Он настаивал на том, что «Молитва регентов» ни в коей мере не ущемляет права меньшинств. «Вера в Высшее Существо является такой же неотъемлемой и постоянной чертой американской государственной системы, — подчеркивал он, — как свобода вероисповедания, равенство перед законом и надлежащая правовая процедура. Как и они, это американский абсолют, воплощение естественных убеждений, на которых была основана Республика и которые, в свою очередь, предполагают[стр. 221] Всемогущее Существо». Хотя он не был уверен в том, что молитвенное служение увенчается успехом, он искренне одобрял мотивы как регентов, так и школьного совета Херрикса.
Но впервые с тех пор, как дело начало свой долгий и извилистый путь по судебной лестнице, возникло несогласие. Двое из семи судей, Марвин Р. Дай и Стэнли Х. Фулд, согласились с Батлером в том, что молитва была неконституционной. «Поддерживая религиозную программу, — заявили они, — государство вторгается в сферу, которую, как считалось, лучше оставить церкви». Какой бы благородной ни была цель, лежащая в основе этого требования, оно, тем не менее, дает государству возможность осуществлять прямой надзор и оказывать влияние, выходящее за рамки разделения между церковью и государством и не может не привести к постепенному разрушению мощного оплота, воздвигнутого Первой поправкой». По этой причине Дай и Фулд считали, что школьному совету следует приказать прекратить использование «Молитвы регентов».
Теперь Батлеру был ясен путь обратиться в Соединенные Штаты с просьбой Верховный суд рассмотреть это дело. 4 октября 1961 года он подал ходатайство о выдаче судебного приказа, что является необходимым условием для подачи апелляции. Два месяца спустя, в кратком постановлении, девять судей удовлетворили судебный приказ. Через три года, два месяца и двадцать пять дней после того, как правление Нью-Йоркского союза за гражданские свободы проголосовало в поддержку Рота, дело, которое теперь официально значилось как № 468 в октябрьском заседании Верховного суда 1961 года, наконец дошло до Вашингтона.
Устные прения в величественном зале заседаний Верховного суда на первом этаже состоялись 3 апреля 1962 года. Помимо доводов Батлера, Дайкера и Чендлера, генеральные прокуроры семнадцати других штатов присоединились к Роджеру Фоули, главному юрисконсульту штата Невада, и направили письмо, в котором призвали председателя Верховного суда Эрла Уоррена и его восьмерых коллег позаботиться о том, чтобы «мы всегда оставались религиозным народом», поддержав «Молитву регентов». Совет синагог, Американский еврейский комитет, Антидиффамационная лига, Лига «Бнай Брит» и Американская этическая лига Юнион присоединился к Батлеру, требуя отмены решений суда низшей инстанции.
Последний начал свою речь с чтения «Молитвы регентов» . «Что в ней не так?» — перебил его судья Харлан.[Стр. 222] «В ней нет ничего плохого, — ответил Батлер. — У нас нет возражений против молитвы как таковой. Я пришел в этот суд, чтобы защищать религию, а не нападать на нее. Мы возражаем против использования общественных мест в религиозных целях».
Франкфуртер, которому через три дня предстояло стать инвалидом из-за паралича, вмешался в разговор. «Я хочу, чтобы вы были со мной предельно откровенны, мистер Батлер, — пропищал он. — Как вы считаете, нужно ли отказаться от религиозного обучения в государственных школах? Юрист на мгновение задумался. «Да, — ответил он, — потому что в целом угроза свободе вероисповедания настолько велика, что я скорее выберу секуляризацию, чем вмешательство государства в дела религии».
У судьи Бреннана был один вопрос. Считает ли мистер Батлер, что существует какая-то разница между преподаванием религии и преподаванием о религии? Да, считает. «Первое неприемлемо, — сказал он. — Второе — обязанность государства». Поттер Стюарт спросил, есть ли разница между молитвой и приветствием флагу. Батлер не колебался с ответом. «Конечно, есть, — ответил он. — Молитва — это религиозное высказывание, а приветствие флагу — политическое».
Во время выступления Дайкера Уоррен хотел узнать, считает ли юрист школьного совета «Молитву регентов» религиозным обрядом. «Нет, не считаю, — ответил юрист. — Это всего лишь выражение духовного наследия нашей нации, того, что отцы-основатели верили в Бога». Председатель Верховного суда улыбнулся. «Я ожидал, что вы займете такую позицию», — с иронией заметил он. У Блэка был один вопрос к Чендлеру. Возражал бы он против молитвы, если бы она была мусульманской? — Возражал бы, ваша честь, — ответил он. — Мусульманской Молитва не отражает духовное наследие этой страны».
Понедельник, 25 июня 1962 года, был последним днем принятия решения перед тем, как Верховный суд объявил перерыв на лето. Он также ознаменовал окончание двадцать пятого подряд срока полномочий помощника судьи Хьюго Л. Блэка в суде. Срок полномочий судьи Хьюго Л. Блэка. На короткой церемонии перед тем, как приступить к своему заполненному календарю, Уоррен поблагодарил Блэка за его долгую службу. «Из девяноста семи судей, назначенных в Верховный суд, — заметил он, — только шестнадцать проработали столько же, сколько мистер судья Блэк, и ни один из них не был столь предан делу и не был столь целеустремленным. Его неизменная преданность была посвящена Конституции[стр. 223]» Соединенных Штатов». Блэк, которого, судя по всему, не предупредили заранее о предстоящей церемонии, поник на своем месте. Пока председатель Верховного суда говорил, Блэк сидел, опустив голову.
Решение о молитве было первым из семнадцати, вынесенных судом. В 15-страничном решении, написанном Блэком, большинство судей пришло к выводу, что использование в государственных школах Нью- Йорка системы поощрения за чтение «Молитвы регентов» «полностью противоречит» Первой поправке, запрещающей любые законы, «касающиеся установления религии». «Конституционный запрет на законы, устанавливающие религию, — писал Блэк, — должен, по крайней мере, означать, что в этой стране религия не является частью государственной политики». составлять официальные молитвы для любой группы американского народа, которые можно было бы читать в рамках религиозной программы, проводимой правительством». Таким образом, решение Апелляционного суда было отменено шестью голосами против одного.[2]
[2] Судьи Франкфуртер и Уайт не принимали участия в вынесении решения: первый был болен, а второй только что был назначен в суд президентом Кеннеди.

Закончив свое выступление, Блэк оторвал взгляд от лежащих перед ним бумаг. «Молитва каждого человека, идущая от самого сердца, — сказал он низким голосом, — должна быть только его молитвой. В этом и заключается гениальность Первой поправки. Если в Первой поправке и есть что-то одно, так это то, что право людей молиться так, как они считают нужным, не должно зависеть от результатов выборов».
Пока репортёры бежали к телефонам в пресс-центре в подвале здания суда, судья Уильям О. Дуглас начал зачитывать части совпадающего мнения, которое, хотя и полностью поддерживало решение по делу, шло гораздо дальше, чем мнение Блэка. По мнению Дугласа, Конституция запрещает любые формы «государственного финансирования религии». Это может включать в себя присутствие капелланов в вооруженных силах, обязательное посещение часовни в Вест-Пойнте и Аннаполисе, федеральную или региональную помощь приходским школам, использование Библии при принесении присяги и упоминание Бога в Клятве верности флагу США. «Наша система на федеральном уровне и на уровне штатов в настоящее время пронизана таким финансированием, — сказал он. — Тем не менее я считаю, что это неконституционное начинание, в какой бы форме оно ни осуществлялось».
Он хотел, чтобы было ясно, что его рассуждения не[стр. 224] основаны на неприязни к религии. «Первая поправка ставит правительство в положение не враждебности по отношению к религии, а нейтралитета, — объяснил он. — Согласно этой философии, атеист или агностик — то есть неверующий — имеет право идти своим путем. Согласно этой философии, если правительство вмешивается в духовные вопросы, оно становится решающей силой. Первая поправка к Конституции США гласит, что правительство, нейтральное в вопросах религии, лучше служит интересам всех религиозных конфессий.
Судья Стюарт был единственным членом суда, выступившим с особым мнением. «Я считаю, что суд неверно истолковал важный конституционный принцип, — заявил он. — Я не понимаю, как можно установить официальную религию, позволив тем, кто хочет помолиться, сделать это. Напротив, я считаю, что отказать этим школьникам в желании присоединиться к молитве — значит лишить их возможности приобщиться к духовному наследию нашей нации». Его краткое выступление завершилось замечанием о том, что патриоты, подписавшие Декларацию независимости, Он делал это, самонадеянно полагаясь на «защиту Божественного Провидения».
Решение большинства судей вызвало немедленную реакцию. Джордж Эндрюс, возмущенный конгрессмен от штата Алабама, пожаловался, что «они пустили негров в школы, а теперь прогнали Бога». Губернатор Нью-Йорка Нельсон Рокфеллер, который, судя по всему, не читал и не понял мнения Блэка, выразил надежду, что можно будет внести «коррективы», которые сделают молитву приемлемой для Верховного суда. Фрэнсис Кардинал Спеллман был «шокирован и напуган тем, что Верховный суд признал неконституционным простое и добровольное заявление о вере в Бога, которое дети в государственных школах делают по собственной воле». На западе На западном побережье Джеймс Фрэнсис Кардинал Макинтайр, архиепископ Лос- Анджелеса, назвал это решение «по-настоящему шокирующим и возмутительным для человека с американской кровью и принципами».
Проповедник Билли Грэм был «шокирован и разочарован» тем, что он назвал «очередным шагом к секуляризму в Соединенных Штатах». Преподобный Джеймс А. Пайк, епископ протестантской Епископальной епархии Калифорнии и по совместительству юрист, сказал, что был удивлен, когда Верховный суд США распространил «запрет на [стр. 225] явно несектантскую молитву». «Установление религии», явно задуманная нашими предками как мера, исключающая предоставление официального статуса какой-либо конкретной конфессии или секте, представитель штата Миссисипи Джон Белл Уильямс назвал это решение частью «заранее спланированного заговора с целью заменить духовные ценности материализмом». По мнению сенатора Германа Э. Талмаджа из Джорджии, это был «возмутительный указ, который притупил совесть и шокировал самые чувствительные струны души нации». Законодательное собрание Алабамы быстро приняло резолюцию, назвав законопроект «дьявольским».
Герберт Гувер и многие другие видные американцы потребовали немедленной поправки к Конституции, отменяющей запрет на молитву. “Конгресс должен сразу подать поправку, которая устанавливает право на религиозной преданности во всех государственных учреждений”, бывший Президент сказал сердито. Представитель Рой А. Тейлор Северная Каролина, баптистский дьякон, немедленно подчинилась. Предложенная им поправка была столь же определенной, сколь и краткой. «Несмотря на Первую и Четырнадцатую поправки к Конституции Соединенных Штатов, — говорилось в нем, — молитвы могут быть Библию можно читать в рамках программы любой государственной школы в Соединенных Штатах». Сенатор Джеймс О. Истленд объявил, что Юридический комитет Сената немедленно соберется для рассмотрения предложенных поправок.
Однако у этого решения были и сторонники. Доктор Стерлинг М. МакМаррин, министр образования США, считал, что запрет молитвы не нанес ущерба религии. «Молитва, которая по сути является церемониальной функцией в классе, — объяснял он, — не имеет особой религиозной ценности». Доктор Эдгар Фуллер, исполнительный секретарь Совета директоров школ штатов, заявил, что, «по моему мнению, Верховный суд прав». Сенатор Джейкоб К. Джавитс из Нью-Йорка напомнил родителям, что у них есть «масса возможностей привить детям религиозную веру дома и в религиозных школах по выходным». Преподобный доктор Дана Маклин Грили, президент Ассоциации унитарианцев-универсалистов, заявил, что «Верховный суд однозначно поддержал принцип отделения церкви от государства, гарантированный Первой поправкой к Конституции».
В Чикаго Дин М. Келли, директор Национального совета[стр. 226] Глава Департамента по вопросам свободы вероисповедания Церкви Иисуса Христа Святых последних дней с энтузиазмом воспринял решение суда. «Многие христиане, — заявил он, — будут рады этому решению. Оно защищает религиозные права меньшинств и препятствует распространению “религий государственных школ”, которые не являются ни христианством, ни иудаизмом, а представляют собой нечто среднее». На пресс-конференции 27 июня президент Кеннеди сказал, что, по его мнению, это решение станет «приятным напоминанием для каждой американской семьи о том, что мы можем гораздо больше молиться дома, можем посещать наши Мы можем с большей преданностью относиться к церкви и сделать так, чтобы истинный смысл молитвы стал гораздо важнее в жизни всех наших детей.
Истцы, выигравшие дело, были обескуражены тем, с какой яростью обрушились на решение суда. Представитель Фрэнк Дж. Бэкер, конгрессмен от округа Нассау, назвал это решение «самым трагическим в истории Соединённых Штатов». Уильям А. Бруно, попечитель школьного совета соседнего города Хиксвилл, заявил, что в его округе молитва останется. «Посмотрим, что с этим сделает Верховный суд!» — усмехнулся он. Он сказал репортёру The New York Times, что решение суда доказывает, что Роберт Уэлч, основатель «Общества Бёрча», «был прав Идея с требованием об импичменте Верховного суда — это безумие». Роберт С. Хосино, президент огромного школьного округа Левиттаун, назвал это решение победой коммунизма. «Левиттаун не откажется от “Молитвы регентов”», — заявил он. Однако доктор Джеймс Э. Аллен-младший, государственный комиссар по вопросам образования, напомнил несговорчивым местным школьным советам, что им «придется немедленно выполнить решение Верховного суда».
Несмотря на горькое разочарование в связи с исходом дела, и Витале, и Дайкер заявили, что школьный совет Херрикса не будет игнорировать постановление Верховного суда. Витале был уверен, что «все причастные готовы подчиниться решению суда». По словам адвоката, «решение должно быть выполнено». Оба подчеркнули, что ни один ребенок не был заставлен читать молитву против своей воли. «Мы никогда не настаивали на том, чтобы ребенок это произносил, — заявил Витале. — Мы разработали процедуры, чтобы никто[стр. 227] Никто не был вынужден это говорить, и мы искренне считали, что не нарушаем ничьих конституционных прав».
Истцы тихо радовались своей победе, которую Нью-Йоркский союз за гражданские свободы назвал «важной вехой» в разделении церкви и государства. Ленор Лайонс сказала, что это решение отражает «как либеральное, так и консервативное мышление Верховного суда». Энгель, Лернер и Лихтенштейн были «чрезвычайно счастливы». Лоуренс Рот, называвший себя «очень религиозным человеком, но не посещающим церковь», воспринял решение суда как подтверждение своей убежденности в том, что «религиозное воспитание — это прерогатива родителей, а не обязанность государства». Батлер утверждал, что это решение скорее помогло, чем навредило религии. «В нашей стране, где исповедуют множество различных религий, религия процветает, потому что мы неукоснительно придерживаемся принципа отделения церкви от государства, — сказал он. — Сегодня Верховный суд подтвердил этот принцип».
После завершения дела Рот и его соистцы рассказали, что с 1959 года они подвергались разнообразному общественному давлению — от презрительных взглядов до оскорбительных телефонных звонков. В одном из домов звонки были настолько оскорбительными, что детям запрещали отвечать на них. Многие анонимные письма и открытки, которые регулярно приходили в каждый из пяти домов, содержали непристойности, антисемитские высказывания или и то, и другое. «Ближе к концу стало совсем плохо, — сказал Рот, — так что моя жена или я стали забирать почту до того, как ее увидят дети».
Старший сын Рота, Дэнни, которому тогда было шестнадцать, сказал, что из-за того, что его отец возглавлял движение против молитв, ему было очень тяжело в школе. «Были ссоры, драки и обзывательства, — вспоминал он. — В коридорах дети кричали: «Ты коммунист» или «Возвращайся в Россию». Иногда я думал, что мне было бы легче, если бы отец перестал этим заниматься. Но я никогда не хотел, чтобы он это делал». Я искренне верю, что он поступал правильно. Я очень горжусь своим отцом, знаете ли.
Решение суда усилило ожесточенную кампанию против истцов. Не только увеличилось количество оскорбительных телефонных звонков, писем и открыток, но и дом Рота[стр. 228] подвергся нападкам. был пикетирован девятью членами недавно созданной националистической партии с плакатами, на которых было написано: "ФБР, РАССЛЕДУЙТЕ МИСТЕРА РОТА! и ОБЪЯВИТЕ ИМПИЧМЕНТ ПРОКРАДСКОМУ ВЕРХОВНОМУ СУДУ". “Беспокоящие телефонные звонки стали настолько частыми во вторник вечером, - сказал Рот , “ что нам, наконец, пришлось снова снять трубку . Они поступали со скоростью два звонка в минуту”. Анонимные звонившие выкрикивали угрозы вроде: «Береги своего ребенка... Мы взорвем твою машину... Не выходи из дома — с ним что-то случится... Мы тебя достанем». Одна из открыток была типичной. «Пятерке с Лонг-Айленда родители, — начиналось оно. — Вы, проклятые евреи, со своими либеральными взглядами разрушаете страну».
Кроме того, по крайней мере один из кандидатов на первичных выборах в Нью-Йорке, которые начались вскоре после этого решения, в откровенно антисемитском обращении к избирателям-католикам в 11-м избирательном округе Ассамблеи округа Куинс напомнил им, что школьная молитва была отменена из-за того, что в ней участвовали люди с еврейскими именами. «Вот имена, которые вам следует знать, — говорилось в листовке, распространенной независимым демократом Джеймсом Э. Макгинниссом. — Стивен Энгель, Дэниел Лихтенштейн, Монро Лернер, Ленор Лайонс и Лоуренс Рот. Эти люди подали в суд, в результате чего «молитва» была запрещена. в государственных школах». Затем Макгиннисс призвал зарегистрированных демократов проголосовать за него, «если вам нужен государственный служащий, который будет помнить о «Божьем присутствии» и будет продвигать законы, которые позволят нам жить и воспитывать наших детей как богобоязненные граждане».[3]
[3] Мистер Макгиннисс потерпел сокрушительное поражение на предварительных выборах, заняв третье место после победителя Хаймана Дж. Гринберга.

За неделю до распространения листовок Макгиннисса журнал America, издаваемый орденом иезуитов, выступил с предупреждением «в адрес наших еврейских друзей». В откровенной редакционной статье еженедельник напомнил американскому еврейству, что, хотя оно и не может нести полную ответственность за решение о молитве в школах, его лидерам стоило бы ограничить деятельность некоторых еврейских организаций, которые, по мнению журнала, надеялись секуляризировать общественную жизнь сверху донизу. «Было бы крайне прискорбно, — заключала редакционная статья, — если бы вся еврейская община была обвинена в непрекращающейся тактике давления со стороны небольшой, но чрезмерно [стр. 229] влиятельной группы». вокальный сегмент внутри него. Если победы в суде принесут лишь страх и недоверие, стоило ли оно того?
«Молитву регентов» больше не произносят в школах Херрикса — и, если уж на то пошло, нигде больше в штате Нью-Йорк. Но пройдет еще много времени, прежде чем пятерым людям, чьи усилия привели к признанию «Молитвы» недействительной, позволят забыть о том, что они пошли против воли своей общины. «Мистер Рандквист предупреждал меня о том, чего нам следует ожидать, — с иронией признал Рот, — но мы и представить себе не могли, насколько ожесточенными будут нападки на нас и наши семьи». Но никто из нас не жалеет, что оказался вовлечен в это дело. Мы все чувствуем, что Я внес небольшой вклад в разъяснение и укрепление важнейшей конституционной гарантии.[4] Ради этого мы были готовы выдержать все, что бы ни случилось.
[4]Дополнительные разъяснения будут в ближайшее время. 8 октября 1962 года Верховный суд согласился признать конституционность школы другого типа молитва. Вскоре он заслушает аргументы относительно действительности постановления школьного совета Балтимора (Мэриленд) и устава Пенсильвании, оба из которых требуют чтения стихов из Библии на открытии каждого учебного дня.

[Стр. 230]
Библиография

Помимо доступных стенограмм судебных заседаний, апелляционных материалов, а также журнальных и газетных статей, мы изучили следующие книги:
«Поколение под судом» Алистера Кука. Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1950

«После двенадцати лет» Майкла А. Мусманно. Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1939

Адвокат проклятых. Под редакцией Артура Вайнберга. Нью-Йорк: Simon & Schuster, 1957

«Кларенс Дэрроу на стороне защиты» Ирвинга Стоуна. Гарден-Сити, Нью-Йорк: Doubleday & Company, Inc., 1941

«Содружество против Сакко и Ванцетти», Роберт Перри Уикс. Энглвуд Клиффс, Нью-Джерси: Prentice-Hall, Inc., 1958

«Зал суда» Квентина Рейнольдса. Нью-Йорк: Farrar, Straus & Company, 1950

«Преступление, его причины и лечение» Кларенса С. Дэрроу. Нью-Йорк: Томас И. Кроуэлл, 1922

«Справедливый суд» Ричарда Б. Морриса. Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1952

«На скамье подсудимых общественного мнения» Элджера Хисса. Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1957

Письма Сакко и Ванцетти. Под редакцией Мэрион Денман Франкфуртер и Гарднера Джексона. Нью-Йорк: The Vanguard Press, 1950

«Маккарти и его враги» Уильяма Ф. Бакли-младшего и Л. Брента Бозелла. Чикаго: издательство H. Regnery Company, 1954

«Маккартизм, борьба за Америку» Джозефа Р. Маккарти. Нью-Йорк: Devin-Adair Company, 1952

«Мифы после Линкольна» Ллойда Льюиса. Нью-Йорк: Harcourt Brace & Company, 1929

«Испытание клеветой» Оуэна Латтимора. Бостон: Little, Brown & Company, 1950

«Происхождение видов» Чарльза Дарвина. Филадельфия: Издательство Пенсильванского университета Press, 1958

«Реверди Джонсон» Бернарда Кристиана Штайнера. Балтимор: Норман, Ремингтон Компания, 1914

«Сакко и Ванцетти — убийство и миф» Роберта Х. Монтгомери. Devin-Adair Company, 1960, Нью-Йорк

«Мальчик из Скоттсборо» Хейвуда Паттерсона. Нью-Йорк: Doubleday & Company, Inc., 1950

«Семена измены» Ральфа де Толедано и Виктора Ласки. Нью-Йорк: Funk & Wagnalls Co., Inc., 1950

«Сенатор Джо Маккарти» Ричарда Х. Ровера. Нью-Йорк: Harcourt, Brace & Company, 1959

«Шесть дней или навсегда» Рэя Джинджера. Бостон: Beacon Press, 1958

«Шпионы, обманщики и дипломаты» Ральфа де Толедано. Нью-Йорк: Duell, Sloan & Pearce, 1952

Убийство президента Линкольна и суд над заговорщиками. Показания в зале суда в изложении Бенна Питмана. Новое Нью-Йорк: Funk & Wagnalls Co., Inc., 1954

«В защиту мужества» Уильяма М. Канстлера. Нью-Йорк: William Morrow & Co., Inc., 1962

«Дело миссис Сарратт» Хелен Джонс Кэмпбелл. Нью-Йорк: G. P. Сыновья Патнэма, 1943

[Стр. 231]

«Дело Сакко и Ванцетти» Феликса Франкфуртера. Бостон: Little, Brown & Company, 1927

Дело Томаса Дж. Муни и Уоррена К. Биллингса, автор Генри Т. Хант. Нью-Йорк: Национальный комитет Муни-Биллингса, 1929

«Суд над Юлиусом и Этель Розенберг» Джона Уэксли. Нью-Йорк: Cameron & Kahn, 1955

«Судебное убийство Мэри Э. Сарратт» Дэвида Миллера Де Витта. Балтимор: J. Murphy Company, 1895

Дело Ламонта. Под редакцией Филипа Виттенберга. Нью-Йорк: Horizon Press, 1953

«Наследие Холмса и Брандейса» Сэмюэля Дж. Конефски. Нью-Йорк: The Macmillan Company, 1956

«Наследие Сакко и Ванцетти» Дж. Луиса Жугена и Эдмунда М. Моргана. Нью-Йорк: Harcourt, Brace & Company, 1948

«Жизнь и смерть Сакко и Ванцетти» Юджина Лайонса. Нью-Йорк: International Publishers, 1927

«Дело Розенбергов: факты и вымысел» Соломона Андхила Файнберга. Новое Нью-Йорк: Oceana Publications, Inc., 1953

«Дело Сакко и Ванцетти» Осмонда К. Френкеля. Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1931

Дело Скоттсборо. Нью-Йорк: Комитет защиты Скоттсборо, 1936

«История моей жизни» Кларенса Дэрроу. Нью-Йорк: издательство Charles Scribner’s Sons, 1932

«Странная история Элджера Хисса» Эрла Джоуитта. Гарден-Сити, Нью-Йорк: Doubleday & Company, Inc., 1953

«Нерассмотренное дело» Герберта Э. Эрманна. Нью-Йорк: The Vanguard Press, 1933

Самый знаменитый судебный процесс в мире. Цинциннати: National Book Company, 1925

«Они будут свободны» Аллена Найта Чалмерса. Гарден-Сити, Нью-Йорк: Doubleday & Company, Inc., 1951

«Тринадцать дней» Жанетт Огастес Маркс. Нью-Йорк: А. К. Бони, 1929

«Измена» Натаниэля Вейла. Вашингтон, округ Колумбия: Public Affairs Press, 1950

«Суд предрассудков» Артура Гарфилда Хейса. Нью-Йорк: Covici Friede, 1933

«Суд на телевидении» Майкла У. Стрейта. Бостон: Beacon Press, 1954

«Свершилось ли правосудие?» Малкольма П. Шарпа. Нью-Йорк: Monthly Review Press, 1956

«Что произошло в деле Муни» Эрнеста Дж. Хопкинса. Нью-Йорк: Brewer, Warren & Putnam, 1932

«Свидетель» Уиттакера Чемберса. Нью-Йорк: Random House, 1952

[Стр. 232]
Указатель

(Только ссылки на первый случай)
A
Абель, Луи, 192
Эбт, Джон, 138
Адамс, Ли, 125
Адамс, Сэмюэл, 206
Афф, Карлос М., 94
Айкен, Фредерик, 6
Аллен, Джеймс Э., младший, 226
Олнвик, Флоренция, 215
Америка, 228
Американский союз защиты гражданских свобод, 103
Американский этический союз, 221
Американский еврейский комитет, 220
Андерсон, Уолтер, 159
Эндрюс, Берт, 153
Эндрюс, Джордж, 224
Эндрюс, Лола Р., 66 лет
Андроуэр, Джузеппе, 94
Антидиффамационная лига, 221
Аппелл, Дональд Т., 153
Арнольд, Бенедикт, 166
Арнольд, Сэмюэл, 4
Аррогани, Гарри, 85
Закон об атомной энергии, 193
Ацеродт, Джордж А., 4
B
Бэкер, Фрэнк Дж., 226
Бейли, Х. Г., 122
Болдуин, Роджер, 103
Барнс, Джозеф К., 3
Барретт, Трейси Ф., 45 лет
Бейтс, Руби, 120
Баутиста, Дора, 190
Бимиш, Ричард, 110
Борегар, П. Г. Тутан, 15
Берсин, Ганс, 70
Белдок, Джордж Дж., 220
Бенсон Дж. С., 130
Бентли, Элизабет, 139, 190
Бентон, Уильям, 196
Берарделли, Алессандро, 68
Берл, Адольф А., младший, 138
Бернхардт, Джордж, 186
Биллингс, Уоррен К., 88
Бингер, Карл, 162
Бингем, Джон А., 12
Берч, Энн, 216
Блэк, Хьюго Л., 222
Блох, Александр, 174
Блох, Эмануэль, 174
Бода, Майк, 74
Бор, Нильс, 178
Бонджонанни, Аделади, 76
Бут, Джон Уилкс, 2
Боско, Альберт, 93 года
Босток, Джеймс Э., 68
Брейди, Мэтью, 64 года
Бреннан, Джеймс М., 45 лет
Бреннан, Уильям Дж. -младший, 222
Бреннер, Уильям, 82 года
Бриджес Р. Р., 124
Брини, Альфонсин, 91 год
Брини, Бельтранд, 76
Брини, ЛеФавр, 92
Бродвей, Джим, 125
Бродский, Джозеф Р., 128
Брукс, Джорджина, Ф., 76 лет
Брофи, Джон П., 20
Бруно, Уильям А., 226
Брайан, Уильям Дженнингс, 103
Брайан, Уильям Дженнингс-младший, 107 лет
Бакли, Дэвид, 73 года
Буденц, Луи, 198
Баннер, Стивен, 37 лет
Берк, Фрэнк Дж., 71 год
Бернс, Фрэнсис, 2
Бернс, Джеймс Э., 86 лет
Бернс, Уильям Дж., 33
Беррс, Л. Дж., 128
Батлер, Джон Вашингтон, 102
Батлер, Уильям Дж., 213
Быков, полковник, 153
C
Колдуэлл, Хэмлин, 129
Каллахан, Уильям Вашингтон, 134
Калверт, Джордж Х. мл., 10
Кэмпбелл, Александр, 153
Кэмпбелл, Джулия, 66 лет
Кантлин, Джон, 20
Каплан, Эстер, 59 лет
Карассо, Леон, 59
Карланд, Луис, 20
Карр, Фрэнк, 198
Карриган, Марк, 68 лет
Картер, Эдвард, 79 лет
Картер, Лестер, 121
Картрайт, Л. М., 105
Кэшин, Н. Э., 130
Кэтлетт, Бернетта, 162
Кэтлетт, Клоди, 160
Кэтлетт, Перри, 160
Кэтлетт, Рэймонд, 160
Чемберс, Дэвид Уиттакер, 137
Чемберс, Эстер, 157
Чамли, Джордж У., 127
Чамли, Джордж У. мл., 127
Чендлер, Портер Р., 217
Чавес, Деннис, 205
Cherner Motor Company, 150
Гражданская биология, 108
Клэмпит, Джон У., 6
Кларк, Уильям, 3
Кларво, Джон, 3
Кокран, У. Бурк, 45
Кон, Рой М., 196
Колберн, Фредерик Х., 38
Коул, Остин К., 79
Коллинз, Генри, 144
Коллинз, Тимоти Дж., 79
Комптон, Дженис, 55
Конгер, «Эвертон», 2
Конли, Джим, 26
Коннолли, Майкл Дж., 89
Конрад, Джозеф, 193
Константино, Доминик, 82
Корбетт, Бостон, 2
Коттингем, Джордж, 13
Кокс, Эвелин, 192
Крейн, Артур Х., 54
Кресафулли, Марио, 57 лет
Кресафулли, миссис Марио, 57 лет
Кросли, Джордж, 143
Кросс, Клод Б., 166
Кроули, Джон М., 44
Крамп, Уильям Б., 45 лет
Кунья, Эдвард А., 45
Катлер, Ребекка, 57 лет
D
Даль, Фанни, 55 лет
Дайкер, Бертрам Б., 216
Дейли, Уильям Х., 96
Данцигер, Уильям, 187
Дэрроу, Кларенс С., 104
Дэрроу, Руби, 111
Дэвис, Джефферсон, 7
Дэвис, Джон У., 106, 159
Де Берадинис, Луи, 72 года
Де Качча, Альфонс, 45
Де Лоренцо, Джулия, 57 лет
Де Лос Риос, Мануэль Хинер, 188
Демпси, Джон У., 15
Деннис, Гленн, 190
Дентаморе, Антонио, 93
Десмонд, Чарльз С., 220
Девлин, Фрэнсис Дж., 84 года
Ди Карли, Джон, 76 лет
Умирает, Мартин, 205
Доббинс Т. Л., 125.
Дойдж, Томас Ю., 55
Долан, Джон А., 52
Долбир, Гарри Э., 66
Доллард, Чарльз, 145
Дональдсон, Питер, 105
Донеган, Томас Дж., 154
Дорси, Хью М., 29 лет
Достер, Уильям Э., 15
Дуглас, Уильям О., 192, 223
Даллес, Джон Фостер, 163
Данн, Фрэнк Х., 44
Дай, Марвин Р., 221
E
Истленд, Джеймс О., 225
Эдо, Нелли, 44 года
Идо, Сэди, 44
Эдельман, Ирвин, 193
Эйзенхауэр, Дуайт Дэвид, 193, 196
Эйслер, Герхард, 164
Эличер, Макс, 174
Эллис, Клод О., 61 год
Энгель, Майкл, 214
Энгель, Стивен И., 214
Эрис, Луи, 55
Эспиноса, Минерва Браво, 189
Закон о шпионаже, 193
F
Фахи, Чарльз, 159
Фальцини, Луиджи, 94
Фолкнер, Джон М., 67
Фэй, Джордж У., 81 год
Фиэн, Рамос С., 159
Фергюсон, Лоуренс Д., 71 год
Фикерт, Чарльз М., 38 лет
Филд, Фредерик, 204
Филдс, Ноэль, 167
Фиоки, Маргаретта, 76 лет
Фицджеральд, Дж. Генри, 86 лет
Фицпатрик, Онора, 15 лет
Фландерс, Ральф Э., 204
Фоули, Роджер, 221
Фоллиард, Эдвард Т., 152
Фосдик, Гарри Эмерсон, 132
Фрагер, Томас Ф., 87 лет
Фрэнк, Лео М., 24 года
Франкфуртер, Феликс, 99, 159, 222
Франтелло, Альберт, 68 лет
Фрид, Филип, Дж., 216
Фукс, Клаус Эмиль Юлиус, 170
Фулд, Стэнли Х., 221
Фуллер, Алван Т., 100
Фуллер, Эдгар, 225
G
Галливан, Джеремайя Ф., 74 года
Геллер, Стэнли, 216
Джерард, Джордж А., 77 лет
Гилли, Орвилл, 121
Гилли, Сэм, 126
Годдард, Генри У., 166
Голд, Гарри, 171
Голос, 190
Гудридж, Карлос Э., 72 года
Гулд, Рой Э., 71
Гузенко, Игорь, 170
Грэм, Билли, 108, 224
Грэм, Дж. М., 76
Грант, Роберт, 100
Грант, Улисс С., 1
Грейвс, Бибб, 135
Грили, Дана Маклин, 225
Грин, Сэм, 57
Гринберг, Хайман Дж., 228 (fn)
Грингласс, Дэвид, 172
Грингласс, Рут, 172
Гриффин, Франклин А., 45
Гуаданьи, Феличи, 93
Герин, Дэниел Т., 87
Гвидобоне, Энджел Т., 92
Гильдия католических юристов, 217
Галлендер, Элси, 147
Ганн, Нейер и Дайкер, 216
Гвинн, Б. Ф., 17
H
Гамильтон, Альберт Х., 97
Хаммерсбург, Белль, 58
Хэнкок, Джон, 206
Хэнкок, У. С., 22
Хэнд, Дрейпер Х., 53
Харлан, Джон Маршалл, 221
Харрис, Клара, 2
Харрис, Х. Ф., 33
Харрис, Т. М., 6
Харт, Мэри, 215
Хартранфт, генерал, 6
Хэтчер, Эрл, 62 года
Хэтчер, миссис Эрл, 62 года
Хэтэуэй, Кларенс, 199
Хоук, Гарри, 2
Хокинс, Альф Э., 122
Хейс, Артур Гарфилд, 27, 107, 214
Эбер, Ф. Эдвард, 139
Генри, Анри П., 161 год
Хепберн, Ричард, 159
Херольд, Дэвид Э., 4
Херон, Уильям Дж., 67 лет
Хисс, Алджер, 138, 195
Шипение, Дональд, 140
Шипение, Присцилла, 139
Хобсон, Тимми, 140
Холлфендер, Чарльз Ф., 55 лет
Холмс, Оливер Уэнделл, 35, 100, 165
Холахан, Элиза, 18 лет
Холохан, Джон Т., 19
Холт, Джозеф, 5
Достопочтенный Уилл Джордж М., 40 лет
Гувер, Герберт, 225
Хопкинс, Дейзи, 29 лет
Хортон, Джеймс Э., 129
Хауэлл, Дьюи, 32
Хокстон, Джон, 18
Хокстон, Уильям, 18
Хаггинс, Джеймс С., 190
Хьюз, Чарльз Эванс, 134
Хьюз, Питер Т., 43 года
Хантер, Дэвид, 6
Хантер, Джордж Уильям, 108
Хантинг, Натаниэль С., 85 лет
Хатчисон, Уильям К., 110
Я
Яковелли, Генри, 94
Инслерман, Феликс, 155
Международная лига обороны, 127
Иуда Искариот, 165
J
Джексон, Айрин, 33 года
Джавитс, Джейкоб К., 225
Дженкинс, Зад, 17
Джесси, Фрэнк, 91
Джонсон, Эндрю, 4
Джонсон, Реверди, 6
Джонсон, Саймон, 74 года
Джонсон, миссис Саймон, 75 лет
Джонстон, Джозеф Э., 1
Джонс, Джон Пол, 213
K
Катцманн, Фредерик А., 76 лет
Кауфман, Ирвинг Р., 174
Кауфман, Сэмюэл Х., 154
Киллер, Леонардо, 145
Кин, Лора, 1
Келлехер, Джули, 73 года
Келли, Джордж Т., 87
Келли, Дин М., 225
Келли, Томас В., 192
Кеннеди, Джон Ф., 220
Кидвелл, Элис, 42
Кирш, Бенджамин, 57
Кистяковский, Джордж Б., 178
Клатц, Джерри, 153
Кнапп, Хетта, 40
На коленях, Генри, 40
Найт, Томас-младший, 129 лет
Кольберг, Альфред, 163
Кучел, Томас Х., 206
Кунц, Эдвард, 174
Курлански, Гарри, 81 год
Китка, Теодор, 56
L
Ла Брек, Альфред Н., 80
Ламонт, Корлисс, 196
Ламонт, Томас У., 201
Ланглуа, Эдгар К., 71 год
Лангер, Уильям, 204
Ла Позе, Шарлотта, 60 лет
Лэтэм, Т. Н., 125
Латтимор, Оуэн Д., 195
Лаулор, Джон, 45
Лоулор, Джон К., 57
Ли, Ньют, 25
Ли, Роберт Э., 1
Леже, Камилла, 57 лет
Леман, Герберт Х., 204
Лейбовиц, Сэмюэл С., 129
Лернер, Синтия, 215
Лернер, Монро, 215
Леванги, Майкл, 72 года
Левин, Натан, 152
Левитов, Эдит, 188
Лихтенштейн, Дэниел, 215
Например, Ирвинг, 197
Линкольн, Авраам, 1
Линкольн, Юнис, 159
Линкольн, Мэри Тодд, 1
Лискомб, Барбара, 70
Ллойд, Джон М., 10
Локки, Айра, 160
Лоринг, Фред Л., 74 года
Лоуэлл, Эбботт Лоуренс, 100
Лумбард, Дж. Эдвард, 207
Ласби, Джеймс, 17 лет
Линч, М. Х., 124
Лайонс, Ленор, 215
M
МакНевин, Уильям В., 46 лет
Магазу, Питер, 85
Маграт, Джордж Б., 85 лет
Малакучи, Тереза, 76 лет
Мэлоун, Дадли Филд, 107
Манганио, Эндрю, 85 лет
Проект «Манхэттенский округ», 171
Марбери, Уильям, 153
Марлоу, Вернон, 162
Массинг, Хеде, 164
Мастерсон, Мод, 55
Мэтисон, Дункан, 37
Мэй, Аллан Нанн, 170
МакЭнарни, Джеремайя Дж., 77
МакЭнарни, Томас Ф., 77 лет
Маккарти, Бриджит, 209
Маккарти, Генри, 79 лет
Маккарти, Джозеф Рэймонд, 193
Маккарти, Тимоти, 209
Макклеллан, Джордж, 15
МакКлендон, Эннис, 131
Маккаллум, Питер, 82 года
Макдональд, Джон, 42 года
Макдугалл, Джимми, 52 года
Макдауэлл, Джон Р., 139
МакГиннесс, Джеймс Э., 228
МакГлон, Джеймс Э., 70
МакГохи, Джон Ф. Икс., 153
Макинтайр, Джеймс Фрэнсис Кардинал, 224
Маклин, Эдвард К., 154
МакМаррин, Стерлинг М., 225
МакНатт, Максвелл, 46
Медейрос, Селестино, Ф., 98
«Встреча с прессой», 152
Менкен, Г. Л., 107
Меткалф, Мейнард, М., 112
Мейер, Бернард С., 217
Миграм, Х. К., 53
Миллер, Б. М., 122
Митчелл, Сэм, 125
Монелло, Анджело, 93
Монро, Дора, Э., 63 года
Монтгомери, Олен, 122
Муди, Джефферсон Э., 129
Грозный Глаз, Майло, 123
Муни, Рена, 39 лет
Муни, Томас В., 38 лет
Мур, Эрл Р., 40 лет
Мур, Фредерик Х., 77 лет
Морган, Говард, 111
Морган Дж. П., 196
Морган, Люк, 111
Морган, Р. К., 15
Утро, день и ночь, 15
Моррис, Лютер, 125
Морс, Уэйн, 206
Мозли, Трэвис, 130
Мосс, Энни Ли, 209
Мосс, Максимилиан, 213
Мосс, Мора, Дж., 55
Мадд, Сэмюэл А., 4
Мундт, Карл, 138
Мерфи, Фрэнсис Дж., 74
Мерфи, Джеймс Л., 62 года
Мерфи, Томас Ф., 154
Мюррей, Эдит, 168
N
Национальный совет церквей, 225
Нил, Джон Рэндольф, 106
Нил, Шелли А., 65 лет
Нью-Йоркский союз за гражданские свободы, 211
Никсон, Ричард М., 139, 207
Норрис, Кларенс, 122
Нет, Джон, 8
Нотт, Джо, 17
Новелли, Дженни, 90
Комитет Ная, 147
O
Оффутт, Эмма, 13 лет
О’Лафлин, Майкл, 4
На борту, 211
О'Нил, Дэниел Дж., 71 год
Оппенгейм, Э. Филлипс, 182
Оппенгеймер, Дж. Роберт, 178
Орчиани, Рикардо, 74
Отис, Джеймс, 206
Оксман, Фрэнк К., 49
P
Пагано, Хелен, 192
Паркер, Джон Ф., 2
Парментер, Фредерик А., 66 лет
Пастернак, Макс, 188
Паттерсон, Хейвуд, 122
Паттерсон, Уильям, 129
Пейн, Льюис, 4
Пи, Остин, 103
Пек, Грегори, 216
Пек, Лестер, 211
Пелсер, Льюис, 70
Перес, Ирвинг, 197
Питерс Дж., 140
Петерсон, Уолтер, Дж., 61 год
Петерсон, Уильям, 3
Фаган, Мэри, 25 лет
Филлипс, Гарольд М., 174
Пикетт, Дж. Э., 130
Пирс, Уинифред Х., 71 год
Пайк, Джеймс А., 224
Пинкус, Генри, 45
Пирк, Мэри, 34 года
Питман, Бенн, 6
Поллак, Уолтер Х., 128
Поттер, Чарльз Фрэнсис, 109
Пауэлл, Ози, 122
Пресли, Генри, 131 год
Прессман, Ли, 138
Прайс, Виктория, 120
Проктор, Уильям Х., 85 лет
Пролл, Уильям Р., 54
Психологические и культурные особенности советской Сибири, 198
Q
Куинн, Лемми, 30
Куинн против Соединенных Штатов, 207
R
Рабинавичус, Хенрикас, 167
Рэнкин, Джон, 139
Рэнсфорд П. Т., 19
Раппели, Джордж У., 103
Рат, Кристиан, 22 года
Рэтбоун, Генри Рид, 2
Ролстон, Джон Т., 104
Раушенбуш, Стивен, 147
Рид, Остин Т., 73
Рид, Стэнли, 159
Ривз, Instrument Corporation, 175
Молитва регентов, 210
Райзман Э. Э., 132
Риччи, Доминик, 94 года
Риголл Ф. Э., 59
Райли, Джим, 108
Рипли, Уолтер Р., 77
Роан, Л. С., 27
Роббинс, Орри, 125
Роберсон, Вилли, 122
Робертс, Гильберт, 58
Робинсон, миссис Билл (Бонджанглс), 136
Робинсон, Ф. Э., 103
Рокфеллер, Нельсон, 224
Родди, Стивен У., 122
Роджерс, Уилл, 115
Рогге, О. Джон, 174
Ромингер, Луис, 41 год
Розен, Джозеф, 92 года
Розен, Уильям, 151 год
Розенберг, Этель, 173
Розенберг, Юлиус, 173
Розенблатт, Гарри, 57
Рот, Дэниел, 211
Рот, Джозеф, 211
Рот, Лоуренс, 211
Рулак, Джордж Норман, 167
Руссо, Том Тейлор, 125
Ровере, Ричард Х., 209
Рундквист, Джордж, 211
Рассел, Луис Дж., 147
Райан, Джон, 19
S
Сакко, Никола, 74 года
Сальседо, Андреа, 91 год
Солтонстолл, Леверетт, 205
Сэнд, Марвин, 188
Сандерс, Уолтер, 120
Сондерс, Ричард, 215
Сэйр, Фрэнсис, 159
Сэйпол, Ирвинг Х., 172
Скавитто, Джозеф, 80 лет
Шапиро, Мейер, 157
Шайн, Дж. Дэвид, 196
Шнайдер, Бен, 192
Швелленбах, Льюис Б., 146
Скоупс, Джон Томас, 103
Скотт, Гарри, 27 лет
Скотт, Джон, 74 года
Комитет защиты Скоттсборо, 134
Семус, Рэйчел, 18 лет
Сьюард, Уильям Х., 3
Шоу, Мейнард Фримен, 76
Шелтон, Гарри, 111
Сидорович, Энн, 179
Симмонс, Эрнест Дж., 198
Слейтон, Джон Х., 36
Смит, Алонзо, 63 года
Смит, Дэвид Дж., 59
Смит, Эстель, 41 год
Смит, Фрэнк, 19
Смит, Х. У., 4
Смит, Кирби, 1
Смит, У. Марвин, 150
Смит, Уильям Х., 61 год
Собелл, Хелен, 189
Собелл, Мортон, 173
Солт, Мортон, 190
Спенглер, Эдвард, 4
Спир, Мерл А., 89
Спеллман, Фрэнсис Кардинал, 224
Сплейн, Мэри Э., 70 лет
Стаффорд, Дэвид Э., 40
Стэнтон, Эдвин М., 3
Старнс, Джо, 123
Стейтелер Т. К., 54
Стивенс, Александр Х., 15
Стивенс, Уильям Д., 62 года
Стивенс, Роберт Т., 203
Стюарт, А. Т., 108
Стюарт, Майкл Э., 74 года
Стюарт, Поттер, 222
Стоукс, Уилл, 127
Остановите меня, если вы это слышали, 173
Стовер, Монтин, 30
Страттон, Сэмюэл У., 100
Стриплинг, Роберт, 137
Страйкер, Ллойд Пол, 154
Сюрратт, Анна, 18 лет
Сюрратт, Джон Х., 3
Сюрратт, Мэри Юджиния, 3
Саттер, Саймон Л., 58 лет
Суонсон, Мартин, 38 лет
Суини, Ричард, 17
Сайкс, Фрэнк, 130
Совет синагоги, 221
T
Талмадж, Герман Э., 225
Тейлор, Марк, 130
Тейлор, Рой А., 225
Тайер, Уэбстер, 75
Народы Советского Союза, 196
Томас, Дж. Парнелл, 142
Томпсон, Джек Р., 110
Томпсон, Уильям Дж., 77 лет
Тидуэлл, Артур Дж., 130
Тиллер, Джек, 121
Тимберлейк, Марта, 58 лет
Тулукян, Эдвард Х., 157
Трейси, Уильям С., 67 лет
Тринор, Николас Хью, 57
Тернер, У. Э., 32
Тайдингс, Миллард, 195
U
Благотворительное общество Юнион-стрит, 218
Унитарианско-универсалистская ассоциация, 225
«Соединенные Штаты против Эмспака», 205
СССР — краткий справочник, 198
V
Вейхи, Дж. П., 76 лет
Ван Амбург, Чарльз, 85 лет
Ванцетти, Бартоломео, 74 года
Воган, Эрл Дж., 89
Вендрелл, Хосе Броккадо, 189
Викторсон, Александр Г., 79 лет
Видович, Питер, 44 года
Винсон, Фред, 193
Витале, Уильям Дж., младший, 216
W
Уэйд, Герберт К., 41 год
Уэйд, Льюис Л., 69
Уодли, Генри Джулиан, 159
Ванн, К. А., 129
Ванн, М. Л., 122
Уорд, Анна, 18 лет
Уорд, Луис Х., 64 года
Уэр, Гарольд, 139
Уоррен, Эрл, 207, 221
Вашингтон, Джордж, 166
Уоткинс, Артур В., 204
Ватсон, Том, 34
Уимс, Чарли, 122
Вайхманн, Луис Дж., 3
Вайнберг, Израиль, 39
Вайнфельд, Эдвард, 207
Уэлч, Джозеф Н., 203
Уэлч, Роберт, 226
Вермерскирх, В. М., 15
Уэстморленд, У. Ф., 33
Уилер, Уильям, 153
Уайт, Байрон Р., 223 (фр.)
Уайт, Уолтер, 105
Уитмен, Уолт, 23
Уигет, Э. Ф., 18
Уайльд, Оскар, 34
Уильямс, Юджин, 122
Уильямс, Дж. Меннен, 136
Уильямс, Гарольд П., 77
Уильямс, Джон Белл, 225
Уильямс, Джон Д., 93 года
Уильямс, Пол У., 208
Уилсон, Вудро, 62
Уитт, Натан, 138
Виттенберг, Филип, 197
Уолфорд, Роберт, 147
Уомак, Л. Б., 130
Вудолл, Артур У., 126
Райт, Энди, 122
Райт, Рой, 122
Райт, С. С., 108
Райт, Уэйд, 129
Уайли, Эндрю, 22 года
Y
Яковлев, Анатолий А., 171 год
Янг, Джеймс П., 19
Z
Заботин, Николай, 170
Цвикер, Ральф У., 197