Чуковский и его любовь

«Она для меня всё»: полвека любви Корнея Чуковского

На этой фотографии Карла Буллы, сделанной в Куоккале в 1910-е годы, мы видим счастливый миг.
 Корней Чуковский и его жена Мария Борисовна на берегу Финского залива.
Они молоды, они вместе.
Но за этим застывшим кадром — история длиною в жизнь, история удивительной любви, которая, как впоследствии запишет писатель в дневнике, оказалась сильнее времени.

Мария Борисовна Гольдфельд происходила из небогатой еврейской семьи бухгалтера.
 Родители были против её брака с начинающим литератором Николаем Корнейчуковым (настоящее имя Чуковского), но девушка проявила недюжинную решимость.
В мае 1903 года она тайно прибежала в церковь в одном платье, приняла православие и обвенчалась с тем, кого полюбила.

Уже через год после свадьбы, в 1904-м, молодой муж оставит в дневнике признание, которое объясняет всё:
«Я в море влюблен, так влюблен, что ни одной строчки о нем бы не мог написать. Это как о Маше — я ни слова о ней сказать не могу — добрая она, злая, умная, глупая — не знаю; она для меня всё. И больше всего».

Сразу после венчания Чуковские уехали в Лондон, куда писателя отправила газета «Одесские новости».
Но счастье в Англии оказалось недолгим: Мария Борисовна забеременела и вернулась в Одессу.
 Чуковский остался в Лондоне и летом 1904 года писал ей письма, полные такой тоски и нежности, на которую способны только по-настоящему любящие сердца:
«Боже мой — всё это пережито вместе — какие разные позы, лица, места. <...> Так теперь не любят, как мы любим друг друга... Вспомнил я это в Regent Park’e и стал тихонько плакать».

Они прожили вместе 52 года.
 Полвека радостей, тревог, рождений детей, творческих взлетов и, конечно, неизбежных ссор, о которых Чуковский упоминает в своих записках.
 Но всё это было лишь тканью их общей судьбы.

В 1955 году Марии Борисовны не стало. Чуковский, которому было уже за семьдесят, запишет в дневнике одни из самых пронзительных своих строк.
 Боль утраты сплетается в них с благодарностью и изумлением перед тем, как работает память сердца.

«Вот и похороны. Шли за гробом... Смотрю на это обожаемое лицо в гробу, розовое, с такими знакомыми пятнышками, которое я столько целовал, — и чувствую, будто меня везут на эшафот».

А через несколько дней добавит наблюдение, которое мог бы сделать только человек, познавший истинную глубину привязанности:

«И еще одно: когда умирает жена, с которой прожил нераздельно полвека, вдруг забываются последние годы, и она возникает перед тобою во всем цвету молодости, женственности — невестой, молодой матерью — забываются седые волосы, и видишь, какая чепуха — время, какая это бессильная чушь».
Чуковский пишет не о смерти.
 Он пишет о том, что жизнь без этого человека невозможна, но почему-то продолжается.
Это состояние внтуриутробного крика, когда внешне ты идешь за гробом, а внутри — падаешь в бездну.
 Его записи — свидетельство того, что любовь длиной в полвека не заканчивается с последним вздохом, а превращается в вечную рану и вечный свет одновременно.
На фотографии Карла Буллы время действительно остановилось.
 Но дневники Чуковского доказывают: любовь — это единственное, что делает время бессильным.