простужен

снега нет, холодно

ночь,

ветер дряблый, как крошенное

снотворное,

но бодрит, что утренний кофе

мы идём по литейному

вдоль старых зданий

за водкой,

но мне уже и пить не хочется.


  Редкий снег на сером песке вырисовывался
островками, немного отвлекая внимание от
тусклого неба, на котором горела всего одна
звезда. Он что-то тихо кричал на снежном
языке, и, подходя к каждому из островков,
можно было уловить новую снежную
историю. 
  Но я шёл по направлению звезды, и теперь
мне предстояло пересекать воды залива.
Раздеваться не хотелось, я сидел в ожидании
чего-то на одиноком пляже. Достал из сумки
блокнот, сделал зарисовку: я иду по воде,
ботинки в руках, штаны подвязаны так,
чтобы не мокнуть. Закрыл блокнот, сделал
глоток воды, разулся, подвязал штаны и
пошёл за звездой. 
  Издалека залив казался глубоким, но,
сколько я ни шёл, вода не поднималась выше
щиколотки. Запинаюсь об камень, чуть теряю
равновесие, но не падаю. Продолжаю идти.
  В некоторых местах над заливом воздух
уплотняется, как тепло от горячей трубы, и
такие сгустки тоже о чем-то тараторят, но их
диалект отличается от того, на котором
разговаривал снег. Вода всё также
неглубока. Она холодная, но я не мёрзну.
Конца ей не видно.

  Проснулся в метро. Сижу, остальные места
тоже заняты, но никто не стоит. Каждый
занят своим делом, но в сонной дымке не
могу разглядеть ни чем именно, ни лиц.
Только осознание того, что я еду за звездой,
стреляющей триолями трижды в день,
напомнило мне, как я здесь оказался.

  Открыл блокнот, нарисовал лестницу в
небо, на следующей странице, последней –
большое, покрытое льдом поле, посреди
которого под звездой стоит одинокая ель,
обвязанная гирляндой – московское шибари.
Вышел на него прямиком с эскалатора,
посмотрел вдаль и с первыми голосами птиц
почувствовал, как вода стекает по мне
крупными ручьями: пришла весна. 
  В следующем году наступит мой черёд что-
то тихо кричать, может, на очередном
диалекте снежного, а может и на каком-то
другом, ещё более непонятном, языке.