После дождя

               

После дождя
Арнольд тяжело поднялся с дивана, на котором так удобно было   сидеть. Пожалуй, слишком тяжело поднялся для своих тридцати шести лет. И все из-за проклятой, чрезмерной полноты.

Он подошел к окну. Дождь и не думал прекращаться. Он колотил еще сильнее. Начало мая, а на весну не похоже, хоть и зима уже давно забыта. Черт-те что!.. А ведь, вообще-то, он любил дождливую погоду. И не только светлый летний дождик или сияние капель в весенней листве; даже просто сырые, пасмурные дни. Но не такие, как сегодня! Все краски и звуки за окном зловеще серые и тяжелые. Кажется, никогда в мире ничего не было и уже не будет, кроме этого дождя. Вот уж действительно "свинцовая мерзость"! В переулках - ни людей, ни машин... Но вот из-за угла появилась женщина и пошлепала по тротуару под черным зонтом. Боже, какая скука!

Арнольд отвернулся от окна. В комнате тепло, светло от яркой люстры, и есть люди. Но тоже скука. Случайная компания. Не все даже знали друг друга до сегодняшнего дня, дня рождения хозяйки. А всему причиной был он сам. Для него устроила она этот праздник, это "сборище", как он его называл.

Шесть лет назад в другой компании под влиянием алкоголя началась эта связь. Случайная связь так и тянется до сих пор. Сколько раз говорил он себе: " Хватит! Уходит ведь жизнь!" Но удобства держали его, усыпляли и медленно убивали в нем что-то. Он не заметил, как растолстел, разленился, угас и остыл.

Лида, сорокалетняя виновница торжества, была женщина некрасивая: худая, сутуловатая крашеная блондинка и, как сказал один ее знакомый, "она ничем не светится изнутри". Но не все бы с ним согласились. В ней было достаточно того, чтобы притягивать людей. Она была добра, общительна, готова любому на деле помочь. Знакомых у нее было масса, и почти каждый день к ней кто-нибудь заходил. Она просто не могла быть одна.

Лида с искренним интересом выслушивала все, о чем бы ей ни рассказывали подруги и даже мало знакомые люди. К тому же дома у нее всегда было вкусное угощение. Она работала в большом гастрономе и имела доступ к любому дефициту. Это тоже имело значение для знакомых.

Лида не только любила слушать подробности из чужих жизней, но и сама не упускала случая рассказать о себе. А рассказать ей было что. Главной и, пожалуй, единственной темой был Арнольд. Им заполнена была вся ее жизнь. Ее любовь не знала ни ревности, ни сомнений. И всё в Арнольде ее восхищало. Даже то, как он рассказывал ей о своих многочисленных женщинах, о том, как когда-то, не выдержав измен, его бросила красавица-жена и как он еще больше потом полюбил ее. Лида видела в этом что-то особенное, романтичное и даже гордилась таким его прошлым. Ведь, в конце концов, сейчас-то он с ней. Так ей казалось, и она терпеливо ждала и верила, что со временем он на ней женится. Эта вера, как звезда, сияла над ее жизнью, и именно она делала Лиду веселой и доброй.

Арнольд не баловал ее нежностью и вниманием, но часто приходил обедать, ужинать, иногда оставался на ночь. Лида готовила ему вкусную диетическую еду, даже лучшую, чем он получал у родителей, у которых бывал почти каждый день.

Временами он где-то работал. Лида убедила себя, что Арнольда надо жалеть, так как работа физическая ему тяжела, а для умственной не хватает образования. Когда-то, почему-то он бросил университет, так и остался без профессии. Правда, иногда он порывался возобновить учебу, думая о будущем, но дальше порывов дело не шло. Лиду же вполне устраивало его настоящее.

Она любила и ценила свою роль в его жизни. Могла ли она мечтать о таком красивом мужчине? Эти волнистые черные волосы и голубые глаза! А ум, интеллект! Даже грубость его и вспыльчивость не отталкивали, а порой восхищали ее. "Закрой свой рот! Ты мешаешь мне думать!" - сказал он как-то после телефильма. Фильм был сложный, философский, Лида не все в нем поняла и отметила с тайным трепетом: "Он думает!.."

Случалось, Арнольд не появлялся месяцами. Тогда она говорила подругам: ''Он испытывает меня. На верность".

Лида иногда собирала гостей. Ей хотелось создать впечатление полноценной, красивой жизни. Сегодня у нее в компании одна женщина, Ася, самая невзрачная из подруг (это вышло случайно, не преднамеренно), и двое мужчин, не считая Арнольда. Один из них - давний общий знакомый, который сейчас был в разладе с женой, тяжело переживал разрыв, тосковал и не возражал, когда Лида бойко флиртовала с ним в отсутствие Арнольда. Другой - "таксист". Так Лида прозвала человека, который однажды зимой, в метель, увидел ее на дороге и подвез на машине домой. Ей хотелось отблагодарить его, она взяла у него телефон. И вот пригласила на сегодняшнюю вечеринку. Это тихий, интеллигентный человек, равнодушный к случайному обществу, но вежливый и любезный.

Обильный, с любовью приготовленный стол развеселил компанию. Рассказывали анекдоты, мужчины находили свои темы для беседы. О присутствии женщин как-то забыли. Ася, вся, съежившись, молча сидела у края стола; если встречала чей-то взгляд, смущалась и краснела. Лида ежеминутно заботилась о гостях...

Уже к концу вечеринки неожиданно пришла соседка с двенадцатилетним сыном. Она предложила Лиде купить у нее импортную сумку. После недолгого совещания в коридоре соседка с сыном была приглашена к столу.

Лиде вдруг захотелось блеснуть.
– А сейчас, – сказала она интригующим тоном, – я продемонстрирую моду.

Она получала посылки из Америки, и ей хотелось показать себя во всем импортном, необычном. Она вышла в другую комнату и вскоре появилась в плаще и шляпе, в туфлях на шпильках, с новой сумкой через плечо. Шляпа замысловатой формы, скрыв пышную прическу, подчеркнула грубые черты лица, а весь ее собранный, уличный вид   здесь, в домашнем тепле, вызвал недоумение и неловкость.

Лида прошлась с торжествующей улыбкой, заглянув в глаза всем, кроме Арнольда. Ему предназначалось немного равнодушия: пусть побесится, поревнует.

– Браво! Браво! – зааплодировал стол.

Арнольд ухмыльнулся и внутренне сморщился. Так он морщился, и когда она подносила ему подарки. По поводу, а иногда и без повода. Он ненавидел ее за это, запрещал это делать впредь, злился и на себя, но подарки не возвращал. Сам же никогда ничего не дарил ей, ибо не испытывал в этом потребности.
 
После "демонстрации" ужин продолжился. Присутствие новой женщины, веселой, свежей, не наряженной и не накрашенной для гостей, по-соседски свойской, оживило компанию. Предложили даже тост "за милых женщин". Потом за любовь. Потом еще и еще желали счастья хозяйке. При этом Лидины подруги с выразительной улыбкой смотрели на Арнольда и, намекая на скорую свадьбу, завели разговор о любви, о семейном счастье, о том, как плохо одиночество. Лида же, почувствовав всеобщее внимание, сидела теперь, скромно опустив глаза.

– Что значит одиночество?.. – небрежно сказал Арнольд. – Нет никакого одиночества и не может быть. Пока человек жив, способен думать, чувствовать, мечтать, наконец...

– Нет, есть! – заговорил вдруг Костик, сын соседки. Это был худенький мальчик со смуглым лицом азиатского типа, с серьезными, пытливыми глазами, совсем не похожий на свою полную, светловолосую маму. – Есть одиночество! Вот, например, пожизненно в тюрьме, в одиночной камере! О чем же можно там мечтать?!

– О, еще как! Все зависит от личности узника, – продолжал Арнольд. - Можно думать, работать... ну, например, над тем, как совершить побег.

– Да-а, я читал о побегах, – сказал Костик, что-то вспоминая, и по-новому, с интересом стал разглядывать Арнольда, которого он изредка и раньше видел у соседки.

 – Он у меня не выходит из библиотек, только успевает книги менять, – вставила мама.
-– А кем ты хочешь стать? – спросил "таксист", с искренним уважением глядя на Костика.
– Путешественником! Или писателем! – не задумываясь, ответил Костик.
– И о чем же ты писал бы? – со скрытой насмешливостью спросил Арнольд, откинув свое тяжелое тело на спинку стула.
– Ну... в духе классики, – сказал серьезно Костик и почему-то вдруг добавил: – Дядя Арнольд, а как вы думаете, клады существуют?

– Клады?.. - Арнольд придал себе задумчивый, многозначительный вид.
– Золото хочешь найти? – опередив Арнольда, шутливо улыбнулась Косте Лида.
– Не-ет, золото неинтересно. Что с ним делать? Вот что-нибудь... ну старинное... Или записки чьи-нибудь. Я читал в одной книжке...

Мальчик говорил, и Арнольду становилось не по себе. На смену иронии пришло смутное чувство чего-то утраченного, даже непривычное волнение затеплилось в его душе. Он что-то вспомнил:

– Постой, постой! Записки, говоришь... Ты в самом деле хочешь такой клад найти? Я знаю, где зарыт один... такой, с записками.

Арнольд вспомнил, как в детстве, на даче, он с друзьями "делал клад". Несколько мальчиков и девочек засунули в бутылку кто мелкие предметы, кто записки с "секретами". Решили спрятать и откопать через двадцать лет. Туда же положили и записку дедушки Арнольда. Он присоединился к их затее, сказав своему внуку: "Прочтешь с друзьями через двадцать лет".

Арнольд-мальчишка не придал этому значения. Дедушка умер, друзья детства разъехались, растерялись. "Клад" был забыт.

"А ведь он совсем не далеко, всего лишь полчаса на электричке" – соображал сейчас Арнольд.

– Пройдут дожди, поедем; и, если повезет, найдем. Ты можешь взять с собой друзей.
– Вы шутите! – Костик посмотрел недоверчиво, с хитроватой улыбкой. – Но все равно интересно... куда-то ехать, что-то искать!

Арнольд был серьезен, но все почему-то снисходительно улыбались ему. Костик этого, конечно, не заметил.

Когда дождь наконец-то стих, компания разошлась. Арнольд остался по традиции. Да и лень было в такую погоду тащиться домой из уютной квартиры, где все так удобно, все создано для него. Он стал у распахнутого окна, засмотрелся на последние капли. "Прочтешь через двадцать лет", – как будто кто-то шепнул ему рядом. Прошло уже больше двадцати, подсчитал Арнольд. И волнение, теперь уже с примесью какого-то страха, снова смутило Арнольда. "Это уж нервы разгулялись", – говорил он себе, а сам смотрел на мокрые крыши и видел другое: сосну за зеленым забором, а под сосной зарытый "клад". Еще долго стоял он и думал, потом отошел от окна, все еще фланируя в прошлом...

Утром, не дожидаясь завтрака, Арнольд поехал на вокзал, а оттуда – за город, на взморье. При всей бессмысленности своей жизни он иногда совершал все же разумные поступки: ездил на взморье и долго гулял по берегу Рижского залива. Особенно ему нравились тихие летние вечера, когда можно было, ни о чем не думая, смотреть на горизонт, где перламутровая гладь воды сливалась с перламутром неба. Но чаще всего на заливе были волны. Ему и это нравилось. Ритмичный шум прибоя, бесконечная даль берега, суетливые чайки - все уравновешивало, успокаивало, и он тогда казался себе сильным, решительным, что-то себе обещал и искренне верил в свое светлое будущее. И потом, в городе, еще день-два жил собственными обещаниями, какое-то время не звонил Лиде, давал себе слово не ходить больше к ней, но, как правило, скоро все забывалось, и он опять безвольно отдавался ее заботам и ее планам.

Теперь, сойдя со взморской электрички, Арнольд не пошел на берег, а отправился искать место, где когда-то стояли дачи, принадлежавшие заводу, на котором работали его родители. Там, на углу двух улиц, названия которых давно изменены, стояла раньше почта. Он без труда нашел тот угол. Но только угол и был узнаваем. На месте почты стоял теперь магазин. А вот за ней, за прежней почтой, в зеленом дворе были когда-то дачные домики, заросли жасмина; был зеленый забор. Теперь там виднелись добротные каменные домики, огороды. Тут же, рядом, какая-то стройка, груды досок, кирпичей, мусор. И никакого зеленого забора, а сосна... сосен много, поди узнай... И ведь где-то же именно здесь, у зеленого забора, они строили шалаш "под руководством" дачника из Москвы Сергея Франгулова. Сергей был немного старше остальных и значительно выше ростом. За это его уважали, несмотря на заносчивость и драчливость. И никому в голову не приходило называть его Сережкой или Сережей. Он был Сергеем. Уважали его, конечно, не только за рост. По вечерам вся ватага забивалась в шалаш, чтобы рассказывать там страшные истории. И никто не умел рассказывать так "страшно", с таким загадочным пафосом, как Сергей. Дух захватывало от одних только названий всех его историй: "Всадник без головы", "Голова профессора Доуэля", "Гуинплен", "Корсар"…
 
Сергей Франгулов... Где-то он сейчас... Да уж, наверное, не прячется за бабской юбкой.
 
Около одного дома, в огороде трудился человек. Вот копается он в земле, думал Арнольд, подойти, спросить... спросить: "Вам, случайно, не попадался тут клад?.." – Арнольд тихо засмеялся. Огородник поглядывал на него с подозрением и с опаской.

"Н-да-а", - промычал Арнольд, покидая заветное место.

...На море дул ветер, но Арнольд не возражал, даже хотел его. Этот ветер в лицо и шум волн, и острая свежесть сырого воздуха приводили в порядок нервы и мысли. Арнольд шел по берегу и думал о своем поспешном обещании Костику. Но ведь предупредил же: "Если повезет...»

 Все равно он возьмет его сюда; и пусть с друзьями. Ему будет о чем рассказать мальчишкам. О том же зеленом заборе и о записках, похороненных там, о шалаше, о "страшилках"... Им тоже захочется "сделать клад", и он даст Костику свою записку. Для прочтенья через двадцать лет. Ведь даже сам он сейчас (великий скептик!) совсем не прочь бы был узнать, о чем хотел поведать ему дед. Дедушка, конечно, был большой шутник, но ничего не делал зря.

Арнольд бродил по берегу недолго. Вернувшись в город и проходя по дороге домой мимо здания университета, он твердо решил прийти туда завтра с документами и узнать о возможностях продолжить оставленную когда-то учебу. Еще в электричке пришла к нему эта мысль. Вот ведь сосед его, которому уже за сорок, сейчас только кончает вечернее отделение, а чем он хуже соседа?

Накрапывал дождь. "Будет гроза, – подумал Арнольд, посмотрев на небо, – как и обещало бюро погоды". И он заспешил домой. К себе домой
.
Прошла неделя. Наступили солнечные дни. Природа уже дышала настоящей весной. В первый же такой хороший день Костик позвонил Арнольду:

– ... Дядя Арнольд, вы не забыли?! Мне так не терпится. Когда поедем?
– Х-хорошо... в воскресенье поедем, – нетвердо сказал Арнольд и, немного подумав, добавил, но тоже нетвердо: – Да, в воскресенье... пожалуй.

А вечером позвонила Лида:
– У меня сюрприз для тебя! Ни за что не додумаешься. Представляешь, я выиграла машину! В лотерею! Возьму, конечно, деньгами. Со следующего понедельника беру отпуск, плюс две недели за свой счет, и едем на юг. Представь, весной на юге!.. А потом поедем в Трускавец, полечишь свою печень. Так что готовься, на воскресенье я беру билеты!

Арнольд ухмыльнулся. Он знал, что никакого выигрыша нет. Этот трюк ему уже знаком. Три года назад от какой-то тети ей "досталось небольшое наследство", и она возила его на юг, потом к родственникам в Москву.

"Да пошла ты!.. – хотел он ей крикнуть, но взял себя в руки:
– Не смогу! Н-не знаю, я подумаю.

Арнольд с отвращением положил трубку, лицо его мучительно сморщилось. Он поднял глаза и содрогнулся: как будто первый раз увидел в зеркале свою обрюзгшую фигуру, свое унылое лицо. Потом перевел взгляд на старую фотографию, где он стоит с друзьями: юный, стройный, живое, одухотворенное лицо. Именно одухотворенное - он не мог это не признать. И куда только все девалось?

Арнольд зашагал по комнате; разные мысли толпились в его голове. Но постепенно они расступались и расступались, пока ясность и простота не просочились в сознание. Он подошел к телефону и стал набирать номер Костика, чтобы еще раз сказать: "В воскресенье поедем". Но набирал он все медленней и не успел дойти до конца, как что-то привычное потянуло его назад: хорошенько подумать, все взвесить... И вообще: утро вечера мудренее.
Стало вдруг сильно клонить ко сну. Он подошел к балконной двери, чтобы закрыть ее, но с улицы шел такой благоуханный воздух, что Арнольд остановился в нерешительности: то ли лечь спать и ждать мудрого утра, то ли постоять на балконе. "Если выйду на балкон, - хотел загадать он по старой привычке, – тогда... а что тогда? " Он знал, конечно, что имел в виду, но не спешил себе признаться. Всегда он боялся и смелых решений, и открытого взгляда на жизнь. Не стал загадывать.

Он вышел на балкон, облокотился о перила. Теплый майский воздух ласкал лицо и руки. Вечерний бульвар жил полной жизнью. Гуляла молодежь, на лавочках сидели старики. На углу торговали ландышами. Сейчас их быстро раскупали.  Арнольд смотрел вниз и иронически напевал:
Ландыши, ландыши - светлого мая привет..

И вдруг он с изумлением подумал, что никогда ведь не дарил он женщинам цветы, по крайней мере, от души. "Еще не поздно", - преподнес ему слова весенний легкий ветерок. "Еще не поздно... " - может быть, это слова из зарытой записки? Хорошие слова для клада... Арнольд выпрямился, глубоко вздохнул. К черту "утро мудренее"! Он швырнул ногой валявшуюся на полу бутылку, вышел в комнату и, посмотрев на часы, улыбнулся навязавшимся словам: ''Еще не поздно, можно позвонить".

– Костик, тебя! – прозвенел голос мамы.
И в этот миг Арнольд увидел ее: жизнерадостную, простую, светлую... и все-таки бесконечно одинокую и трогательно беззащитную. Он мысленно вложил ей в руку ландыши и залюбовался воображаемым портретом.

               

После дождя
Арнольд тяжело поднялся с дивана, на котором так удобно было   сидеть. Пожалуй, слишком тяжело поднялся для своих тридцати шести лет. И все из-за проклятой, чрезмерной полноты.

Он подошел к окну. Дождь и не думал прекращаться. Он колотил еще сильнее. Начало мая, а на весну не похоже, хоть и зима уже давно забыта. Черт-те что!.. А ведь, вообще-то, он любил дождливую погоду. И не только светлый летний дождик или сияние капель в весенней листве; даже просто сырые, пасмурные дни. Но не такие, как сегодня! Все краски и звуки за окном зловеще серые и тяжелые. Кажется, никогда в мире ничего не было и уже не будет, кроме этого дождя. Вот уж действительно "свинцовая мерзость"! В переулках - ни людей, ни машин... Но вот из-за угла появилась женщина и пошлепала по тротуару под черным зонтом. Боже, какая скука!

Арнольд отвернулся от окна. В комнате тепло, светло от яркой люстры, и есть люди. Но тоже скука. Случайная компания. Не все даже знали друг друга до сегодняшнего дня, дня рождения хозяйки. А всему причиной был он сам. Для него устроила она этот праздник, это "сборище", как он его называл.

Шесть лет назад в другой компании под влиянием алкоголя началась эта связь. Случайная связь так и тянется до сих пор. Сколько раз говорил он себе: " Хватит! Уходит ведь жизнь!" Но удобства держали его, усыпляли и медленно убивали в нем что-то. Он не заметил, как растолстел, разленился, угас и остыл.

Лида, сорокалетняя виновница торжества, была женщина некрасивая: худая, сутуловатая крашеная блондинка и, как сказал один ее знакомый, "она ничем не светится изнутри". Но не все бы с ним согласились. В ней было достаточно того, чтобы притягивать людей. Она была добра, общительна, готова любому на деле помочь. Знакомых у нее было масса, и почти каждый день к ней кто-нибудь заходил. Она просто не могла быть одна.

Лида с искренним интересом выслушивала все, о чем бы ей ни рассказывали подруги и даже мало знакомые люди. К тому же дома у нее всегда было вкусное угощение. Она работала в большом гастрономе и имела доступ к любому дефициту. Это тоже имело значение для знакомых.

Лида не только любила слушать подробности из чужих жизней, но и сама не упускала случая рассказать о себе. А рассказать ей было что. Главной и, пожалуй, единственной темой был Арнольд. Им заполнена была вся ее жизнь. Ее любовь не знала ни ревности, ни сомнений. И всё в Арнольде ее восхищало. Даже то, как он рассказывал ей о своих многочисленных женщинах, о том, как когда-то, не выдержав измен, его бросила красавица-жена и как он еще больше потом полюбил ее. Лида видела в этом что-то особенное, романтичное и даже гордилась таким его прошлым. Ведь, в конце концов, сейчас-то он с ней. Так ей казалось, и она терпеливо ждала и верила, что со временем он на ней женится. Эта вера, как звезда, сияла над ее жизнью, и именно она делала Лиду веселой и доброй.

Арнольд не баловал ее нежностью и вниманием, но часто приходил обедать, ужинать, иногда оставался на ночь. Лида готовила ему вкусную диетическую еду, даже лучшую, чем он получал у родителей, у которых бывал почти каждый день.

Временами он где-то работал. Лида убедила себя, что Арнольда надо жалеть, так как работа физическая ему тяжела, а для умственной не хватает образования. Когда-то, почему-то он бросил университет, так и остался без профессии. Правда, иногда он порывался возобновить учебу, думая о будущем, но дальше порывов дело не шло. Лиду же вполне устраивало его настоящее.

Она любила и ценила свою роль в его жизни. Могла ли она мечтать о таком красивом мужчине? Эти волнистые черные волосы и голубые глаза! А ум, интеллект! Даже грубость его и вспыльчивость не отталкивали, а порой восхищали ее. "Закрой свой рот! Ты мешаешь мне думать!" - сказал он как-то после телефильма. Фильм был сложный, философский, Лида не все в нем поняла и отметила с тайным трепетом: "Он думает!.."

Случалось, Арнольд не появлялся месяцами. Тогда она говорила подругам: ''Он испытывает меня. На верность".

Лида иногда собирала гостей. Ей хотелось создать впечатление полноценной, красивой жизни. Сегодня у нее в компании одна женщина, Ася, самая невзрачная из подруг (это вышло случайно, не преднамеренно), и двое мужчин, не считая Арнольда. Один из них - давний общий знакомый, который сейчас был в разладе с женой, тяжело переживал разрыв, тосковал и не возражал, когда Лида бойко флиртовала с ним в отсутствие Арнольда. Другой - "таксист". Так Лида прозвала человека, который однажды зимой, в метель, увидел ее на дороге и подвез на машине домой. Ей хотелось отблагодарить его, она взяла у него телефон. И вот пригласила на сегодняшнюю вечеринку. Это тихий, интеллигентный человек, равнодушный к случайному обществу, но вежливый и любезный.

Обильный, с любовью приготовленный стол развеселил компанию. Рассказывали анекдоты, мужчины находили свои темы для беседы. О присутствии женщин как-то забыли. Ася, вся, съежившись, молча сидела у края стола; если встречала чей-то взгляд, смущалась и краснела. Лида ежеминутно заботилась о гостях...

Уже к концу вечеринки неожиданно пришла соседка с двенадцатилетним сыном. Она предложила Лиде купить у нее импортную сумку. После недолгого совещания в коридоре соседка с сыном была приглашена к столу.

Лиде вдруг захотелось блеснуть.
– А сейчас, – сказала она интригующим тоном, – я продемонстрирую моду.

Она получала посылки из Америки, и ей хотелось показать себя во всем импортном, необычном. Она вышла в другую комнату и вскоре появилась в плаще и шляпе, в туфлях на шпильках, с новой сумкой через плечо. Шляпа замысловатой формы, скрыв пышную прическу, подчеркнула грубые черты лица, а весь ее собранный, уличный вид   здесь, в домашнем тепле, вызвал недоумение и неловкость.

Лида прошлась с торжествующей улыбкой, заглянув в глаза всем, кроме Арнольда. Ему предназначалось немного равнодушия: пусть побесится, поревнует.

– Браво! Браво! – зааплодировал стол.

Арнольд ухмыльнулся и внутренне сморщился. Так он морщился, и когда она подносила ему подарки. По поводу, а иногда и без повода. Он ненавидел ее за это, запрещал это делать впредь, злился и на себя, но подарки не возвращал. Сам же никогда ничего не дарил ей, ибо не испытывал в этом потребности.
 
После "демонстрации" ужин продолжился. Присутствие новой женщины, веселой, свежей, не наряженной и не накрашенной для гостей, по-соседски свойской, оживило компанию. Предложили даже тост "за милых женщин". Потом за любовь. Потом еще и еще желали счастья хозяйке. При этом Лидины подруги с выразительной улыбкой смотрели на Арнольда и, намекая на скорую свадьбу, завели разговор о любви, о семейном счастье, о том, как плохо одиночество. Лида же, почувствовав всеобщее внимание, сидела теперь, скромно опустив глаза.

– Что значит одиночество?.. – небрежно сказал Арнольд. – Нет никакого одиночества и не может быть. Пока человек жив, способен думать, чувствовать, мечтать, наконец...

– Нет, есть! – заговорил вдруг Костик, сын соседки. Это был худенький мальчик со смуглым лицом азиатского типа, с серьезными, пытливыми глазами, совсем не похожий на свою полную, светловолосую маму. – Есть одиночество! Вот, например, пожизненно в тюрьме, в одиночной камере! О чем же можно там мечтать?!

– О, еще как! Все зависит от личности узника, – продолжал Арнольд. - Можно думать, работать... ну, например, над тем, как совершить побег.

– Да-а, я читал о побегах, – сказал Костик, что-то вспоминая, и по-новому, с интересом стал разглядывать Арнольда, которого он изредка и раньше видел у соседки.

 – Он у меня не выходит из библиотек, только успевает книги менять, – вставила мама.
-– А кем ты хочешь стать? – спросил "таксист", с искренним уважением глядя на Костика.
– Путешественником! Или писателем! – не задумываясь, ответил Костик.
– И о чем же ты писал бы? – со скрытой насмешливостью спросил Арнольд, откинув свое тяжелое тело на спинку стула.
– Ну... в духе классики, – сказал серьезно Костик и почему-то вдруг добавил: – Дядя Арнольд, а как вы думаете, клады существуют?

– Клады?.. - Арнольд придал себе задумчивый, многозначительный вид.
– Золото хочешь найти? – опередив Арнольда, шутливо улыбнулась Косте Лида.
– Не-ет, золото неинтересно. Что с ним делать? Вот что-нибудь... ну старинное... Или записки чьи-нибудь. Я читал в одной книжке...

Мальчик говорил, и Арнольду становилось не по себе. На смену иронии пришло смутное чувство чего-то утраченного, даже непривычное волнение затеплилось в его душе. Он что-то вспомнил:

– Постой, постой! Записки, говоришь... Ты в самом деле хочешь такой клад найти? Я знаю, где зарыт один... такой, с записками.

Арнольд вспомнил, как в детстве, на даче, он с друзьями "делал клад". Несколько мальчиков и девочек засунули в бутылку кто мелкие предметы, кто записки с "секретами". Решили спрятать и откопать через двадцать лет. Туда же положили и записку дедушки Арнольда. Он присоединился к их затее, сказав своему внуку: "Прочтешь с друзьями через двадцать лет".

Арнольд-мальчишка не придал этому значения. Дедушка умер, друзья детства разъехались, растерялись. "Клад" был забыт.

"А ведь он совсем не далеко, всего лишь полчаса на электричке" – соображал сейчас Арнольд.

– Пройдут дожди, поедем; и, если повезет, найдем. Ты можешь взять с собой друзей.
– Вы шутите! – Костик посмотрел недоверчиво, с хитроватой улыбкой. – Но все равно интересно... куда-то ехать, что-то искать!

Арнольд был серьезен, но все почему-то снисходительно улыбались ему. Костик этого, конечно, не заметил.

Когда дождь наконец-то стих, компания разошлась. Арнольд остался по традиции. Да и лень было в такую погоду тащиться домой из уютной квартиры, где все так удобно, все создано для него. Он стал у распахнутого окна, засмотрелся на последние капли. "Прочтешь через двадцать лет", – как будто кто-то шепнул ему рядом. Прошло уже больше двадцати, подсчитал Арнольд. И волнение, теперь уже с примесью какого-то страха, снова смутило Арнольда. "Это уж нервы разгулялись", – говорил он себе, а сам смотрел на мокрые крыши и видел другое: сосну за зеленым забором, а под сосной зарытый "клад". Еще долго стоял он и думал, потом отошел от окна, все еще фланируя в прошлом...

Утром, не дожидаясь завтрака, Арнольд поехал на вокзал, а оттуда – за город, на взморье. При всей бессмысленности своей жизни он иногда совершал все же разумные поступки: ездил на взморье и долго гулял по берегу Рижского залива. Особенно ему нравились тихие летние вечера, когда можно было, ни о чем не думая, смотреть на горизонт, где перламутровая гладь воды сливалась с перламутром неба. Но чаще всего на заливе были волны. Ему и это нравилось. Ритмичный шум прибоя, бесконечная даль берега, суетливые чайки - все уравновешивало, успокаивало, и он тогда казался себе сильным, решительным, что-то себе обещал и искренне верил в свое светлое будущее. И потом, в городе, еще день-два жил собственными обещаниями, какое-то время не звонил Лиде, давал себе слово не ходить больше к ней, но, как правило, скоро все забывалось, и он опять безвольно отдавался ее заботам и ее планам.

Теперь, сойдя со взморской электрички, Арнольд не пошел на берег, а отправился искать место, где когда-то стояли дачи, принадлежавшие заводу, на котором работали его родители. Там, на углу двух улиц, названия которых давно изменены, стояла раньше почта. Он без труда нашел тот угол. Но только угол и был узнаваем. На месте почты стоял теперь магазин. А вот за ней, за прежней почтой, в зеленом дворе были когда-то дачные домики, заросли жасмина; был зеленый забор. Теперь там виднелись добротные каменные домики, огороды. Тут же, рядом, какая-то стройка, груды досок, кирпичей, мусор. И никакого зеленого забора, а сосна... сосен много, поди узнай... И ведь где-то же именно здесь, у зеленого забора, они строили шалаш "под руководством" дачника из Москвы Сергея Франгулова. Сергей был немного старше остальных и значительно выше ростом. За это его уважали, несмотря на заносчивость и драчливость. И никому в голову не приходило называть его Сережкой или Сережей. Он был Сергеем. Уважали его, конечно, не только за рост. По вечерам вся ватага забивалась в шалаш, чтобы рассказывать там страшные истории. И никто не умел рассказывать так "страшно", с таким загадочным пафосом, как Сергей. Дух захватывало от одних только названий всех его историй: "Всадник без головы", "Голова профессора Доуэля", "Гуинплен", "Корсар"…
 
Сергей Франгулов... Где-то он сейчас... Да уж, наверное, не прячется за бабской юбкой.
 
Около одного дома, в огороде трудился человек. Вот копается он в земле, думал Арнольд, подойти, спросить... спросить: "Вам, случайно, не попадался тут клад?.." – Арнольд тихо засмеялся. Огородник поглядывал на него с подозрением и с опаской.

"Н-да-а", - промычал Арнольд, покидая заветное место.

...На море дул ветер, но Арнольд не возражал, даже хотел его. Этот ветер в лицо и шум волн, и острая свежесть сырого воздуха приводили в порядок нервы и мысли. Арнольд шел по берегу и думал о своем поспешном обещании Костику. Но ведь предупредил же: "Если повезет...»

 Все равно он возьмет его сюда; и пусть с друзьями. Ему будет о чем рассказать мальчишкам. О том же зеленом заборе и о записках, похороненных там, о шалаше, о "страшилках"... Им тоже захочется "сделать клад", и он даст Костику свою записку. Для прочтенья через двадцать лет. Ведь даже сам он сейчас (великий скептик!) совсем не прочь бы был узнать, о чем хотел поведать ему дед. Дедушка, конечно, был большой шутник, но ничего не делал зря.

Арнольд бродил по берегу недолго. Вернувшись в город и проходя по дороге домой мимо здания университета, он твердо решил прийти туда завтра с документами и узнать о возможностях продолжить оставленную когда-то учебу. Еще в электричке пришла к нему эта мысль. Вот ведь сосед его, которому уже за сорок, сейчас только кончает вечернее отделение, а чем он хуже соседа?

Накрапывал дождь. "Будет гроза, – подумал Арнольд, посмотрев на небо, – как и обещало бюро погоды". И он заспешил домой. К себе домой
.
Прошла неделя. Наступили солнечные дни. Природа уже дышала настоящей весной. В первый же такой хороший день Костик позвонил Арнольду:

– ... Дядя Арнольд, вы не забыли?! Мне так не терпится. Когда поедем?
– Х-хорошо... в воскресенье поедем, – нетвердо сказал Арнольд и, немного подумав, добавил, но тоже нетвердо: – Да, в воскресенье... пожалуй.

А вечером позвонила Лида:
– У меня сюрприз для тебя! Ни за что не додумаешься. Представляешь, я выиграла машину! В лотерею! Возьму, конечно, деньгами. Со следующего понедельника беру отпуск, плюс две недели за свой счет, и едем на юг. Представь, весной на юге!.. А потом поедем в Трускавец, полечишь свою печень. Так что готовься, на воскресенье я беру билеты!

Арнольд ухмыльнулся. Он знал, что никакого выигрыша нет. Этот трюк ему уже знаком. Три года назад от какой-то тети ей "досталось небольшое наследство", и она возила его на юг, потом к родственникам в Москву.

"Да пошла ты!.. – хотел он ей крикнуть, но взял себя в руки:
– Не смогу! Н-не знаю, я подумаю.

Арнольд с отвращением положил трубку, лицо его мучительно сморщилось. Он поднял глаза и содрогнулся: как будто первый раз увидел в зеркале свою обрюзгшую фигуру, свое унылое лицо. Потом перевел взгляд на старую фотографию, где он стоит с друзьями: юный, стройный, живое, одухотворенное лицо. Именно одухотворенное - он не мог это не признать. И куда только все девалось?

Арнольд зашагал по комнате; разные мысли толпились в его голове. Но постепенно они расступались и расступались, пока ясность и простота не просочились в сознание. Он подошел к телефону и стал набирать номер Костика, чтобы еще раз сказать: "В воскресенье поедем". Но набирал он все медленней и не успел дойти до конца, как что-то привычное потянуло его назад: хорошенько подумать, все взвесить... И вообще: утро вечера мудренее.
Стало вдруг сильно клонить ко сну. Он подошел к балконной двери, чтобы закрыть ее, но с улицы шел такой благоуханный воздух, что Арнольд остановился в нерешительности: то ли лечь спать и ждать мудрого утра, то ли постоять на балконе. "Если выйду на балкон, - хотел загадать он по старой привычке, – тогда... а что тогда? " Он знал, конечно, что имел в виду, но не спешил себе признаться. Всегда он боялся и смелых решений, и открытого взгляда на жизнь. Не стал загадывать.

Он вышел на балкон, облокотился о перила. Теплый майский воздух ласкал лицо и руки. Вечерний бульвар жил полной жизнью. Гуляла молодежь, на лавочках сидели старики. На углу торговали ландышами. Сейчас их быстро раскупали.  Арнольд смотрел вниз и иронически напевал:
Ландыши, ландыши - светлого мая привет..

И вдруг он с изумлением подумал, что никогда ведь не дарил он женщинам цветы, по крайней мере, от души. "Еще не поздно", - преподнес ему слова весенний легкий ветерок. "Еще не поздно... " - может быть, это слова из зарытой записки? Хорошие слова для клада... Арнольд выпрямился, глубоко вздохнул. К черту "утро мудренее"! Он швырнул ногой валявшуюся на полу бутылку, вышел в комнату и, посмотрев на часы, улыбнулся навязавшимся словам: ''Еще не поздно, можно позвонить".

– Костик, тебя! – прозвенел голос мамы.
И в этот миг Арнольд увидел ее: жизнерадостную, простую, светлую... и все-таки бесконечно одинокую и трогательно беззащитную. Он мысленно вложил ей в руку ландыши и залюбовался воображаемым портретом.