Мужское самоутверждение Часть седьмая

Инцидент
Я шел по бульвару, прошел фонтан. Навстречу мне двигались два крупных,  сильных парня с тугими затылками и  с квадратными подбородками. Оба они были пьяны. Они шатались, громко смеялись. От их вида исходила  угроза. Прохожие шарахались от них в сторону, чтобы не стать жертвой нападения. Когда они поравнялись со мной, один из них крикнул мне угрожающим тоном:
- Стой мужик! Раз два, раз два. Ты не слышишь, что ли?
Парень подражал  одному бездарному эстрадному шуту,  который  с вариациями одного и того же примитивного номера часто мелькал на экранах телевизора.
Сделав вид, что не воспринимаю слова юноши на свой счет, я как ни в чем не бывало продолжал движение. «Вот уже и мужиком стал», -  мелькнула в голове грустная мысль. 
- Ты что, ох…л, мужик! - крикнул другой.
«Если погонятся за мной, ударю первым», - решил я.
Моя правая рука держала тяжелый черный портфель, левой бить несподручно. Но я понимал, что если  переброшу портфель в левую руку, чтобы  освободить правую, то  спровоцирую их на нападение. «Не буду ничего менять. Если полезут, брошу портфель на землю (черт с ним), ударю и побегу» - решил я. Парни остались позади. Я шел вперед обычным неспешным шагом, но был начеку. Я напряженно прислушивался, не приближаются ли  ко мне шаги. Нет, шаги не приближались. Напротив, пьяные голоса удалялись от меня. Видимо, парни, видя, что я никак не реагирую на их озорные шутки,  потеряли ко мне интерес.
Когда я вернулся домой, заработало мое воображение.  Я  воспроизвел ситуацию, в которой только что был. «Стой, мужик! Раз два, раз два», - кричит мне пьяный парень. Я останавливаюсь. «Раз два? А ну-ка покажите, как это делается. Не хотите? Нет, я настаиваю. Они бросаются на меня с кулаками. Но я ловко уклоняюсь от удара и пинаю ногой под зад первого парня. Тот летит на газон, падает на траву. Второй в растерянности.  «Подойди сюда», - требую я. Он покорно подходит. «Поворачивайся». Тот покорно поворачивается. Я даю ему пинка под зад, он тоже пикирует в траву.  «Ребята, впредь старайтесь всегда вести себя корректно, - говорю я им вслед. – Надеюсь,  наша встреча не была для вас бесполезной, и вы получили ценный урок хорошего поведения».

                Люда
Она пришла ко мне в воскресенье. Я скрыл от нее, что у меня есть бутылка вина, и предложил ей со мной выпить водки (в бутылке оставалось граммов 200).
- Нет, водку я не могу пить, - сказала она.
Я пожалел, что соврал ей. Не мог же теперь я сказать ей: «Ах, да, забыл, у меня есть вино».
- Ладно, выпью один, - сказал я.
Она все-таки присоединилась ко мне. Я налил ей рюмку и дал совет, как пить водку:
-  Наполни  легкие воздухом, не дыши и выпей одним залпом.
Но она проигнорировала мою рекомендацию. Она пила маленькими глотками, как пьют вино. В то время я находился под впечатлением грозного заявления Руцкого и захотел поделиться с нею своими переживаниями.
- Слышала, - сказал я, когда моя голова затуманилась, - нас в войну втягивают.
Она проявила полную аполитичность.
- Это то, о чем ты хочешь поговорить со мной? – спросила она возмущенно.
- Да, это важно. На карту поставлена судьба страны. А ты о чем хочешь говорить?
- Какие у тебя отношения с женой? Когда она приезжает?
Разговор о жене был мне неприятен: не хотелось изворачиваться, врать, еще менее хотелось говорить правду. Но проигнорировать ее назойливые вопросы было невозможно. 
-  В августе, - сказал я.
- Она будет здесь жить?
- Да.
- Вы будете вместе? – ее голос и лицо напряглись до предела.
- Скорее всего, мы разведемся, - ответил я. – Но это мало что меняет. Я не хочу жениться в очередной раз.
- Ты будешь жить один?
- Да. Конечно, я могу вступить  в гражданский брак, но «законный» брак не для меня. Ты согласишься жить со мной без регистрации?
- Нет! - резко ответила она.
Я знал, что она не согласится, поэтому смело задал ей этот вопрос. В действительности, я не стал бы с нею жить даже без регистрации: у нее был   невыносимый характер. Экзальтированная, раздражительная, бесцеремонная, она за один месяц довела бы меня до нервного срыва, а может, и до безумия.
- Никогда я не стану попадать в полную зависимость от тебя,  - заявила  она. – Я хочу иметь нормальную семью. Я хочу иметь ребенка.
 Я не мог помочь ей осуществить  мечту. В комнате наступило молчание.
После трапезы мы перешли из кухни в спальню….
…………………………………………………………………………….
В семь часов вечера она ушла: у нее была назначена встреча с приятельницей Наташей, завучем школы.



                Расплата за грехи
Во вторник я обнаружил, что мои руки покрылись волдырями, как от ожога. «Что это такое? - думал я, холодея от ужаса – От чего эти волдыри? Где я мог обжечься?» Вспомнил, что накануне жарил картошку. Кажется, брызги кипящего масла вылетали из сковороды. Они могли попасть на руки. Ведь я был в майке с короткими рукавами. Но почему я не почувствовал боли? Почему я не заметил ожога сразу же? Когда же я обнаружил волдыри и на другой руке, и на ноге, то эта версия была отброшена. Я снова напряг память. В понедельник пришел контейнер из Киева от сестры Ксюши, и я перетаскивал вещи – диван, столик, прихожую – с улицы в квартиру. Я мог натереть руки, могли появиться ранки. Но не волдыри же! Значит, перетаскивание вещей тоже не причем.  «Это сифилис! – решил я. – Боже мой! Это катастрофа!» Я пришел к мысли, что меня заразила Катя. «Кто она? Что я знаю о ней?  Зарплата у нее смехотворно маленькая, но имеет много дорогой одежды, собирается приобрести кооперативную квартиру. Где берет деньги? Не занимается ли она тайно древним ремеслом? Уж не проститутка ли она?» Я стал сопоставлять факты. Сомнений не оставалось: она проститутка. Я понял, что погиб. У меня сифилис! «И бедняжку Люду, наверно, заразил», - думал я печально.
Волдыри полопались. Руки страшно чесались. Меня мучила неопределенность. Я решил посетить кожно-венерический диспансер.
Врач, молодой человек лет двадцати семи, осмотрел руки.
- На солнце был? – спросил он.
- Нет.
- Значит, аллергического происхождения. Выпишите ему…- обратился он к медсестре, сидевшей за столом напротив и назвал какое-то лекарство.
- Так, значит, ничего другого нет? - спросил я робко.
- Чего? Сифилиса?
- Ну да.
- Нет. А вы что, не уверены?
- Уверен. Но тут волдыри…  Всякое в голову лезет.
- Если не уверены, мы дадим вам направление на анализы.
- Нет, нет, уверен.
- Если б у вас что-нибудь было, разве б мы вас выпустили, - успокоил меня  врач.
После визита к дерматологу я воспрянул духом. «Напрасно я подозревал бедную Катю, - думал я. – Она чистая, порядочная женщина».
Я чувствовал себя виноватым перед нею, но после этого происшествия, к которому она, казалось,  не имела никакого отношения,  в моей душе что-то надломилось. Это не было полное разочарование, но  она  перестала вызывать у меня нежное, трепетное чувство.
Я уже не искал ее. Она сама нашла меня. На лице такая же милая улыбка, но на этот раз во мне ничего не дрогнуло.
- Почему не приходишь? – спросил я, скрывая равнодушие.
- Да когда? Времени нет. – Она протянула мне зачетку.
Я поставил ей зачет.
- Теперь пойду к Драгунскому, - сказала она.
- Помощь нужна?
- Нет, сначала сама попробую. Пойду покручусь, пококетничаю.
-  Ты смотри у меня! – проговорил я с напускной ревностью.
Она кокетливо улыбнулась. Моя ладонь фамильярно прикоснулась к ее спине.   

Люда
Я позвонил ей по телефону, назначил  встречу у себя в квартире.
Когда в пятницу я подходил к магазину, находившемуся невдалеке от полуразрушенной церкви, я увидел впереди себя девушку в короткой джинсовой юбочке. Она была похожа на мою Люду: стройные ножки, безупречная фигура, волосы, падающие на плечи. «Неужели это она?» - удивился я.  С одной стороны, не верилось, что тридцатилетняя женщина, преподаватель вуза, кандидат философских наук,  рискнула бы купить и носить такую экстравагантную юбку. Но с другой стороны,  вряд ли в нашем городе могла быть еще одна женщина с такой великолепной фигурой. Я не стал заходить в магазин, как планировал, а  последовал за стройной девушкой. Расстояние между мною и девушкой сократилось, и я убедился, что это была Люда. Увидев меня, она издала громкий вопль – то ли радости, то ли испуга.
Я сделал ей комплимент.
- Тебе нравится юбка? – сказала она. – Я рада.
- Я просто в восторге от нее, - воскликнул я.
Она не уловила моей иронии, впрочем, глубоко запрятанной.
- С такой девчонкой приятно пройтись по улице, - искренне сказал я.
Дома мы вместе  занимались стряпней: нажарили яичницу, порезали сыр «к чаю», приготовили  салат из лука, петрушки и укропа. Я поставил на стол бутылку худжента (красного вина).
Люда пила много – почти не отставала от меня. Ее успехи в опрощении были впечатляющими: если раньше за вечер она и рюмки не выпивала, то теперь выпила рюмки три-четыре – причем с явным  удовольствием.
По обыкновению в мой адрес летели критические стрелы. Прежде всего, ее гнев вызывал беспорядок в моей квартире. Ей не нравилась немытая посуда, скопившаяся в раковине, грязный пол. Я отвечал ей, что поглощен духовной жизнью, и мне не хочется тратить время на рутину.
- Самосовершенствование, познание истины, познание души человеческой и, прежде всего, женской – вот моя стихия, - говорил я, напустив на себя серьезный вид.
- Не занимайся демагогией, - отвечала она.
После трапезы мы занялись любовью. В пьяном виде секс идет лучше: партнерша не раздражает. Мы жадно ласкали друг друга. Наши тела слились. Но она по-прежнему не впускала мой член в вагину.
- Почему? Не понимаю тебя, - говорил я с нотками отчаяния.
- Ты же знаешь мои правила, - резко отвечала она. – И не надо больше об этом…
- Но ведь то, чем мы занимаемся сейчас тоже секс -  оральный и анальный. Причем это более продвинутый вариант. Обычно девушки разрешают мужчине заниматься с ними этими видами, когда освоена традиционная форма. Тебе уже нечего терять.
Она иронически улыбнулась:
- Не занимайся демагогией. Моя сестра говорила, что до брака позволяла будущему мужу в попку. Это петинг.
- Да нет, это не петинг. Это  секс.  Петинг – другое. При петинге кончают между грудями,  в сосок,  в шею или в руку.
Но она была неумолима. Мои доводы рассыпались при столкновении с ее железобетонными принципами, или, лучше сказать, предрассудками. Пришлось подчиниться ее воле.
Мы отдыхали. Мое лицо прикасалось к груди Люды, красивой, горячей, и в памяти всплыла другая грудь – большая, тоже горячая, сначала упругая, потом после родов мягкая, но все равно великолепная – грудь Тони. Я вспомнил, как  Тоня, прижимая мою голову к своей  обнаженной груди,  говорила: «Ну кто тебя еще пожалеет так, как я?» «Пожалеют, - думал я тогда самодовольно». Но я ошибался. После развода прошло девять лет, но никто меня так и не пожалел, не приласкал, как она, и, наверно, теперь уже никогда не пожалеет. «Никогда, никогда не повторится того, никогда.  Я не знал тогда… не знал… не ценил…», - думал я.  Ностальгические слезы застлали мне глаза. Я вспомнил сына, но не теперешнего юношу, который был на голову выше меня, а маленького общительного малыша, которого я любил больше жизни. Если бы я был один, я бы, наверно, разрыдался, но рядом лежала Люда.
- Что с тобой? – спросила она. – У тебя слезы на глазах.
- Это алкоголь на меня так действует. Я растроган. Мне было хорошо с тобой.
Ей захотелось еще ….
Она громко стонала от наслаждения. 
- Какой ты хороший, - сказала она, когда я лег рядом с нею. – Ты даже не знаешь, какой ты замечательный.
Мою грудь расперла гордость. Я почувствовал себя суперменом. Но я не мог долго почивать на эротических лаврах. Пора было приниматься за старинное дело свое  – изучение человеческой природы.
- А у тебя такого с Мишей не было? – спросил я.
- Нет, у нас с ним вообще такого не было.
- Но ведь ты любила его?
- Да.
- Но почему же он на тебе не женился?
- Я не хочу об этом говорить, - в голосе послышались раздраженные нотки.
- Но почему? Если ты хочешь узнать что-либо обо мне, спрашивай. Я обо всем готов рассказать.
- Не хочу. Есть такие вещи, которые я ни с кем не хочу обсуждать.  Там были замешаны родственники.
- Ты ездила к нему домой?
- Нет, но мы виделись. В Москве.
- Ты им не понравилась?
Конечно, ее экспансивность, педантичность, бестактность  не могла не оттолкнуть родственников ее жениха, а ее  великолепную фигуру (настоящий шедевр природы) они вряд ли могли оценить.
Я продолжал задавать ей вопросы, но она наотрез отказалась вести разговор о своих отношениях с Мишей.
- И зачем тебе это надо? – проговорила она раздраженно. – Психологию изучаешь?
«Ей нельзя отказать в проницательности», - отметил я.
Она предложила  познакомить меня со своей подругой. Я понимал, что она хотела показать меня Наташе, чтобы та могла меня оценить, но все равно принял ее предложение.
В воскресенье утром мы встретились с Людой возле рынка, долго ходили между торговых рядов, подыскивая мне одежду, а вечером пришли на центральную площадь к вечному огню, где была назначена встреча с Наташей.
Она оказалась рослой девицей тридцати двух лет, работавшей завучем в школе. Мы  втроем отправились на пляж.  Целый час мы катались на лодке, что обошлось мне в двадцать пять рублей, а затем пили вино, кофе с бутербродами, что обошлось мне в сто одиннадцать рублей. Мои спутницы, увидев, что я заплатил солидную сумму за угощение, смутились, стали суетливо копаться в своих сумочках, ища кошельки.
- Мы подумали… Дорого…- бормотали они.
- Я же сказал, что угощаю вас, - проговорил я твердо. – Не забывайте: если вы находитесь в обществе мужчины, забудьте о деньгах.
Женщины окончательно смутились. Им было стыдно оттого,  что они не привыкли  бывать в обществе настоящих мужчин, готовых оплачивать их развлечения.
Пришли ко мне домой. За бутылкой вина мы говорили о надвигающейся контрактной системе.   
- Контрактная система – это настоящее рабство, - говорил я. – Это ничем не ограниченная власть чиновников. Она лишит нас всяких прав. Если административную систему  можно назвать авторитарной, то контрактная система –  тоталитарная. Такой подлости я не ожидал от демократов.
Когда Люда узнала, что контракт ей придется заключать с Птицыным, на лице у нее появилась растерянность. Ее отношения с заведующим были по-прежнему напряженными. Не помогло даже то, что она купила  красивые цветы на похороны его матери и участвовала в похоронной процессии.
Как завуч Наташа  должна  сама заключать контракты с рядовыми учителями, но и ее пугала новая система: ведь с нею контракт будет заключать директор школы, с которым у нее были плохие отношения.
Люда в очередной раз разнесла меня в пух и прах за беспорядок в квартире. Она говорила таким тоном,  будто вопрос о нашей женитьбе уже решен, и осталось лишь одно препятствие – моя леность.

Катя и компания

Я зашел на ФОП в надежде встретить Катю. Мне повезло: с новым, более светлым оттенком волос она сидела на стуле. Но поговорить с нею по душам было невозможно: в кабинете, кроме нее находились Лидия Петровна и Марина – суровая крупная краснощекая девушка лет двадцати пяти. Я сел на свободный стул, стоявший рядом с Катей.
Женщины перемывали косточки знакомым мужчинам. Первую критическую скрипку играла острая на язык Лидия Петровна. Я уже знал от Кати, что меня она считала человеком застенчивым. Я представил, что они говорят обо мне в мое отсутствие, и мне стало не по себе.
- У каждого есть свои недостатки, - сказал я, вступаясь за критикуемых мужчин, а в сущности, за себя. – Каждого можно разнести в пух и прах.
- Почему всех? – возразила Лидия Петровна. – О вас же мы не говорим.
- При мне. А кто знает, что вы говорите, когда меня нет.
- Ничего плохого мы не говорим. Правда, девочки? – обратилась она к своим коллегам.
«Девочки»  поспешили подтвердить, что Лидия Петровна говорит правду, только правду и ничего, кроме правды.
Катя хитро посмотрела на меня:
-  А какие недостатки есть у вас? – В присутствии начальства  в общении со мной она переходила на «Вы».
- Безусловно, есть и у меня… -  я замялся (мне трудно было сказать о своей застенчивости). – Вам со стороны видней.
Лидия Петровна, видимо, догадалась, что я знаю от Кати, какое представление сложилось у нее обо мне,  и пошла ва-банк:
- Вы застенчивы, Николай Сергеевич.
Она смотрела на меня в упор.
- Может, вы правы. Но застенчивость моя проявляется только в некоторых ситуациях.
Мне хотелось сказать собеседницам, что если бы я был  тотально застенчив, то вряд ли бы смог читать лекции или в жестокой борьбе вырвать квартиру из цепких когтей ректората. Но мне хватило ума и такта  воздержаться от  хвастливого монолога.
- Я должен признать, что когда захожу к вам, то, действительно, испытываю некоторое смущение.
- Малознакомые люди, - поддержала меня Лидия Петровна.
- А почему? – продолжил я, решив говорить искренно (на мой взгляд, искренность нередко бывает выигрышна). – Потому и только потому, что я хочу произвести на вас хорошее впечатление. Я хочу нравиться вам.
В глазах Марины появилось удивление. Она, конечно, знала, что я добиваюсь благосклонности Кати, но никак не ожидала услышать от меня такого признания.
- А когда хочешь нравиться, - продолжал я свою «исповедь», - то, естественно,  волнуешься. В результате у людей возникает впечатление, что ты застенчив.
Разговор перешел на другую тему. Говорили в основном Лидия Петровна  и Марина.
В руках Кати появилась коробка спичек.
- Давайте я вам погадаю, - предложила мне Катя.
Я не люблю, когда мне «предсказывают» судьбу, я и сам первоклассный «гадальщик», и могу вешать лапшу на уши, но Кате я не мог отказать. Нужно же было поддерживать общение.
Она воткнула две спички – с двух сторон коробки. Одна спичка символизировала меня, другая ее. Она почти одновременно подожгла обе спички. Когда они сгорели, Катя сказала убежденно:
- Никак не получается.
Я не знал, почему не получается.
- А что должно произойти со спичками, чтобы «получилось»? – поинтересовался я.
- Они должны наклониться друг к другу.
Я предложил еще раз попробовать.   
Спички загорелись. Та спичка, которую выбрал я, вся задрожала, затряслась, а Катина спичка осталась неподвижной.
- Ну никак не получается, - повторила Катя с фатальной обреченностью. -  Ну никак. Твоя хоть заколебалась, а моя даже не дрогнула.
Я понял смысл ее слов: «Я не могу тебя полюбить, хотела бы, да ничего не получается».
- Да, над нами тяготеет рок, судьба, карма, - пошутил я.
Результаты «гадания» меня вполне устроили. В глубине души я был доволен, что она не может меня полюбить. Если бы она меня полюбила, то я бы женился на ней. Но вряд ли наш брак был бы счастливым.  Я не сомневался, что рано или поздно она начала бы мне изменять.
Я попрощался и направился к выходу. Катя немного проводила меня. Когда мы вышли в коридор и остались наедине, я спросил:
- Когда ты собираешься сдавать историю литературного языка?
- Пока нельзя. Преображенская еще появляется. Попозже. Когда она в отпуск уйдет.
- Ко мне придешь?
- Приду, когда буду сдавать.
- А сейчас?
- Не могу. Очень много дел.
«Вроде бы произвел на нее впечатление в постели. Но, видимо, не достаточно довести женщину до оргазма, чтобы она хотела с тобой встречаться. Она для меня потеряна навсегда,  - думал я печально. - Остается выбросить ее из головы».
Недели через две после этой встречи я снова пришел в институт по делам.
- Тебя Екатерина Ивановна искала, - сказала Марина, наша лаборантка, подружка Кати. – Ей что-то сдать нужно. Когда вы будете в институте?
Я числился в диалектологической экспедиции, дел в институте у меня не было, поэтому я затруднился ответить на вопрос Марины.
- Она может сама к вам прийти. Она ведь была уже у вас и знает, где вы живете?
- Нет, не знает, - соврал я.
Я не исключал, что Катя рассказала подруге о визите ко мне, но Марина могла  просто взять меня на пушку. Я открыто врал, но это была ложь во спасение, вполне простительная ложь благородного человека, который оберегает честь женщины.
- Нет, встретимся в институте, - сказал я. – Когда она появится?
-  Сейчас она уехала в деревню. Появится в следующий четверг или пятницу.
Неделя проскочила быстро. Жизнь мне скрашивали встречи с Людой и с Эльвирой. В пятницу я пришел в институт. На дверях нашего кабинета висел замок. Я уже хотел пойти на ФОП, но появились студентки,  которым я назначил встречу.  Пришлось консультировать их.
Я увидел, как по коридору ко мне приближается Катя, и  поторопился отпустить девушек.
- На ловца и зверь бежит, - пошутила она. – Я вас ищу.
-  А я вас. Придешь ко мне сегодня? – шепотом спросил я.
- Приду. Только на минуточку.
Ее слова означали, что сексом со мной она не собирается заниматься.
Я разозлился:
- Опять на минуточку! Такое общение меня не устраивает. Давай лучше здесь поставлю. Хвостовку взяла?
- Нет. Сейчас схожу в деканат. Если Валентина Викторовна пришла...
По коридору широкой походкой шел Ройтман. Он пригласил нас в кабинет Кожина пить кофе.
Мы с Катей обещали прийти чуть-чуть попозже.
Катя пошла в деканат, а я остался  возле кабинета. Студенты не появлялись, и минут через пять я пошел к Кожину.
Его кабинет напоминал картинную галерею, а точнее выставочный зал. На стенах были развешаны репродукции картин великих мастеров.
На этот раз я увидел новую работу - лик Христа в золотых лучах.
Андрей Валерьевич сидел за массивным столом. Семейные передряги не мешали ему полнеть. Рубашка, надетая на его тучное тело, была ему маловата: она была до предела натянута на пуговках.
Его глаза лучились весельем. «Видимо, помирился с женой, - подумал я, - смирился с ее неверностью. А что ему оставалось делать!»
Я пожал его мягкую, пухлую, похожую на подушечку руку. Его слабое  рукопожатие стало притчей во языцех.  Как-то Гордышева учила меня: «Рукопожатие должно быть достаточно крепким, энергичным – не такое, как у Кожина». Но  Андрей Валерьевич был  верен своей привычке. Одно из двух: либо он  играл роль аристократа, либо подражал какому-нибудь кумиру, например профессору Пуришеву, своему научному руководителю.
На столе стояли две банки: одна со сгущенным молоком, другая – с растворимым кофе. Ройтман поставил чайник с кипятком.
Катя пришла без хвостовки.
- Валентина Николаевна на экзамене. Придет только в два, - проговорила она.
Она села за стол рядом со мной, смущенно улыбнулась. Я искоса посмотрел на нее: она была так прелестна, что мое сердце сжалось. «Черт возьми, - подумал я с досадой. – Я все-таки в нее влюблен».
Кожин забавлял нас чтением фривольных частушек, опубликованных в сборнике.   
- Налейте Екатерине Ивановне кофе. Поухаживайте, - обратился он ко мне фамильярным тоном.
Я приготовил кофе Кате, а затем и себе налил вторую чашку, хотя знал, что Кожин и особенно Ройтман - порядочные скряги.
- Екатерина Ивановна вас ищет целый день, - сказал Кожин строго. – Примите у нее экзамен.
- Приму. Но хорошо ли к нему подготовилась Екатерина Ивановна? – проговорил я  с напускной серьезностью и вместе с тем  с искренним раздражением. – Вы же знаете славные традиции нашей кафедры - требовательность превыше всего. У нас просто так оценки не ставят. Оценку нужно заработать потом.
- Вы хорошо подготовились? – обратился я к Кате.
- Хорошо, - ответила она.
- Проверим. Вам предстоит серьезное испытание.
Во мне проснулся зверь. Мне хотелось помучить, смутить ее,  задав ей несколько вопросов по предмету.
Не зная, что мы с Катей общаемся в неофициальной обстановке, Кожин не уловил моей иронии, и на его лице появилось выражение свирепости.
- Традиции, - сказал он презрительно. – Традиции! Ваша Суворова проявляет принципиальность, когда ей ничего не нужно, а когда ей что-то нужно, она забывает о ней.
Я вошел в роль правдолюбца:
- Чтобы делать такое обвинение, нужны факты. Есть ли они у вас?
Я надеялся, что Кожин прольет свет на негативные стороны личности моей начальницы, сообщив компрометирующие  ее факты, но он молчал.
- Таким образом,  фактами вы не располагаете. Вам не удалось запятнать репутацию моего любимого руководителя, - заключил я. – Ирина Моисеевна, как и  жена Цезаря, выше подозрений.
Я сделал вид, что отказываюсь принять экзамены вместо Преображенской.
- В зимнюю сессию я вместо Друбича принял экзамен у Мишиной, а мне объявили  выговор, - напомнил я.   
- А признайся, что ты ее трахнул! – грубо сказал Ройтман.
От смущения  у меня пропало чувство юмора. Я всерьез начал  оправдываться:
- Нет, я из милосердия поставил. У нее же мать умирала.
- Четверку из милосердия? Ты что, в своем уме? – напирал Ройтман.
- Не мог я поставить тройку студентке, у которой мать умирает.
- Не ври! Милосердие тут не причем, - твердил Ройтман. – Ты просто трахнул ее.
Кожин поддакивал Ройтману, сочувственно хихикал, Катя же, напротив вступилась за меня:
- Это личное дело Николая Сергеевича.
Ройтман вроде бы обвинял меня  в шутку, но я почувствовал себя облитым грязью.
Кожин рассказал историю, как мне показалось, явно сочиненную.
У него в гостях, в кабинете,  была Лидия Петровна. Когда все напились в стельку, она, якобы, встала к окну, наклонилась, уперлась руками в подоконник, сказала:
-  Давайте сзади. Быстрее, ребята, быстрее.
Ройтман включился в творческий процесс:
- Мы, конечно, подошли…
- Но были не настолько пьяные, - продолжил Кожин.
Меня фантазии  приятелей коробили, а Катя покатывалась со смеху.
- Они, конечно, преувеличивают, - сказала она сквозь смех. – Не верьте им.
«Что, значит, преувеличивают? -  удивился я. – Вся история – явная фальсификация. О каком преувеличении может идти речь?»
- Вы подрываете авторитет уважаемой женщины, рассказывая подобные небылицы! - сказал я с напускным возмущением.
- Ничего с ее авторитетом не случится, - проговорил  Кожин, поморщившись.
Я пришел к выводу, что раз Катю забавляют такие грубые истории, то тип культуры у нее довольно низкий, но разочарования не приходило. Напротив,  хотелось обнять ее,  прикоснуться губами к ее милому лицу.  В голову мне пришла ужаснувшая меня мысль, что Кожин  печется о ней небескорыстно.
- Ну у вас и компания, - сказал я шутливым тоном. – Вы попираете нормы морали. С одной стороны, вы утверждаете, что я не мог бескорыстно принять экзамен у Мишиной, с другой стороны, сами за  Катю просите.  Значит, у вас с нею близкие отношения?
Пальцы Кожина нервно задергались. Он схватил ручку и стал что-то лихорадочно писать, уткнувшись глазами в лист.
Ройтман произнес какую-то фразу.
- И ты в этой компании? – бросил я ему.
Тот тоже смутился.
«Неужели они оба ее любовники? -  похолодел я. – Неужели я попал в точку?»
Душу разъедала ревность, но я продолжал говорить шутливым тоном, делая вид, что фантазирую:
- Я настоящий детектив. За три минуты я раскрыл вашу связь.
Катя не выдержала, стала отрицать:
- Мы целуемся с Андреем Валерьевичем в открытую. В щечку.
- Эти поцелуи – лишь видимая часть айсберга. А все остальное скрыто, - упорствовал я.
Я отомстил Ройтману и Кожину за их грубое подтрунивание надо мной, заплатив им тою же монетой, но не испытывал удовлетворения;  напротив, на  душе было  гадко, и я жалел, что высказал вслух бестактные предположения.
В кабинет зашел мужчина лет тридцати трех, среднего роста, приятной наружности.
- Что же не приходите подстригаться? – спросила у гостя Катя.
- Да уж пора, - сказал он.
«Наверно, тоже любовник» - решил я, и на душе у меня заскреблись кошки.
- Недавно сына в парикмахерскую водил. А она обкорнала его – не узнать, - рассказывал мужчина.
«Нет,  не любовник, – подумал я с облегчением. – Любовник не стал бы упоминать о сыне».
- Вам салон надо открывать, Екатерина Ивановна, - сказал Кожин.
- Ты хоть за деньги стрижешь? - поинтересовался я.
- Да ну что вы! – ответила она. – Я ж добрая душа. Приходят – стригу. Я люблю.
Я отметил, что она практик: она прекрасно шьет, стрижет. Вот почему она всегда одета по моде и со вкусом.
- Скажи как специалист. Я хорошо подстрижен? – спросил я.
У меня был свой мастер – Тамара Александровна, сына которой я готовил в институт. Я был уверен, что Катя скажет «отлично». Но она сказала:
- Плохо. Разве это прическа!
В два часа я вышел из кабинета. Катя последовала за мной:
- А как же экзамен? – спросила она.
- Давай спустимся вниз, - предложил я. – Если методист пришла, поставлю сейчас. Если нет, то  придешь ко мне.
Деканат был закрыт.
- Когда прийти? – спросила Катя.
- Можешь в пять. Можешь в шесть.
- Мне в детский сад идти…
- Так когда?
- В пять.
«Наверно, у нее встреча с любовником… часов в семь. Вот она и решила пораньше провернуть дельце, - подумал я, терзаемый ревностью.
В пять часов она не пришла. В шесть часов я перестал ждать, решив, что она предпочла пойти к любовнику. Я облачился в ветхое черное кимоно и начал разминку. Я выполнял одно упражнение за другим, но моя голова то и дело поворачивалось в сторону окна. Минут через двадцать я увидел, как по дороге в сторону моего дома идет женщина. Своей  легкой походкой она напомнила мне Катю. Женщина приближалась. Да, это была Катя. Я вспомнил, как накануне Люда устроила мне разнос за мое кимоно и, чтобы не подвергнуться осуждению и со стороны Кати, я мгновенно сбросил его и надел черную майку и джинсы.
Катя отказалась надеть тапочки.
- Пусть ноги отдохнут, - сказала она.
Мы прошли на кухню.
- А я уже перестал ждать, - признался я.
- Извини. Раньше не могла. Замоталась.
- А я съел все мучное. Не дождался тебя.
Я объяснил ей, почему я покупаю мало мучного: сколько бы я не взял, я не удерживаюсь, все съедаю, а мне не хочется набирать лишний вес.
- У тебя есть что-нибудь с собой? - спросил я.
- Нет.
- Я могу попросить у соседа. Хлеб-то у меня есть. И колбаса.
- Отлично. Больше нам ничего не надо.
Я достал из холодильника бутылку водки и поставил на стол.
Пока жарилась картошка, я любовался Катей. Ее глаза, излучающий свет, высокие дуги бровей делали ее похожей на богородицу. Когда-то она хвасталась, что какой-то местный художник писал с нее мадонну.
- Останешься на ночь? – спросил я.
- Нет, не могу. У меня нет времени. Сколько сейчас? Восемь? Я побуду у тебя часов до десяти. Мне надо к Лене, - проговорила она безапелляционным тоном, и было ясно, что уговоры не помогут.
Я сохранил полное спокойствие, так как еще до ее прихода внутреннее чутье подсказывало мне, что в этот вечер она не ляжет со мной в постель.
- К какой Лене?
- Ты ее знаешь. Моя подруга. Ты говорил: красивая.
Я понял, о какой подруге Кати идет речь. Называя симпатичную Лену красивой, я надеялся, что та проникнется ко мне  симпатией и будет благотворно влиять на Катю, отзываясь обо мне как о хорошем человеке.
«Почему она не хочет заняться со мной любовью?» – с горечью думал я о Кате. Я нашел три возможные причины: я не в ее вкусе; у нее менструация; у нее опасный период, когда можно легко забеременеть. Я не сомневался, что основная причина – первая.
Уж если в этот вечер мне не светила интимная близость с Катей, я решил хотя бы  «раскрутить» ее, выудить из нее информацию о мужчинах, с которыми она имела дело, и, прежде всего, об отце Сережи.
Я выложил на стол  овощи. Она порезала капусту и петрушку. Когда очередь дошла до морковки, я затаил дыхание: «Как себя поведет? Потребует ли терку? Устроит ли скандал, как Люда?»
- Терка есть? – спросила Катя.
- Где-то есть. В куче. Трудно откопать. Уйдет много времени.
Она понимающе кивнула головой: действительно, не стоит тратить драгоценное время.
Приятно было иметь дело с умным человеком.
Салат, заправленный подсолнечным маслом (майонеза у меня не оказалось), получился вкусным.
- Я так тебя люблю, что перестал или почти перестал обращать внимание на то, есть ли у тебя другие мужчины. Я заранее прощаю тебя.
На ее лице мелькнула лукавая улыбка.
- Почему ты решил, что у меня есть мужчины?
- За год ты провела со мной только две ночи.  Не могу же я поверить, что мужчина нужен тебе только два раза в год.
Лукавая улыбка, не сходившая с ее лица, служила верным подтверждением моих слов.
- У тебя с Кожиным и Ройтманом было что-нибудь? – спросил я.
- Нет, никогда!
- Не может быть. Я их знаю. Они не могут бескорыстно оказывать тебе услуги.
- Они никогда даже попытки не делали.  Они слишком много обо мне знают. Они знают обо мне все. В каком положении я оказалась... Они не могут…
- Что же они такого о тебе знают, чего не знаю я.
- Все.
- Я тебя люблю. При желании ты могла бы стать моей женой. Но ты не хочешь…- сказал я с сожалением.
- Но ведь ты женат.
- Наш брак непрочен. Осенью мы чуть было не развелись. Но тут встал вопрос о квартире. Отложили.
- Решили жить вместе?
- Да. Но рано или поздно мы   расстанемся. Я хотел бы жить с тобой. Но мне нужна любовь.
- А что, если я тебя обману?
- Зачем? Какой смысл обманывать? Ты не способна на большую ложь, на зло. Один раз ты обманула бывшего мужа, но ты не смогла обманывать его всю жизнь. Ты же  призналась ему, что ребенок не его.
- Призналась, - задумчиво произнесла она.
- А ведь могла бы обманывать до конца дней. Он был бы сам обманываться рад.
Я наполнил рюмки водкой. Мы выпили.
- Смотри, - предупредила меня Катя. – Я буду неверной женой.
Во мне шевельнулось неприятное чувство: «У меня уже была неверная жена, с меня хватит!»
- Ты говорила, что отец Сережи на семь лет моложе тебя. Следовательно, ему было девятнадцать лет, когда вы сблизились. Меня удивляет, как он решился. Или ты сама проявила инициативу? – размышлял я вслух.
- Нет, - возразила Катя. – Инициативу проявил он…
- Просто не верится. И как ты могла? Влюбилась, что ли?
Не знаю почему: то ли я располагал к откровенности, то ли ей самой захотелось исповедоваться, но душа ее открылась, и она поведала мне историю своей жизни.  Я не мешал ей. Лишь изредка, когда она отклонялась от главной линии повествования, я осторожными вопросами возвращал ее к основной теме рассказа.
Она с красным дипломом закончила культпросвет училище,  и ее направили работать в село Алексанровского  района. Работа в селе забрала у нее шесть лет ее жизни. Но она  ничуть не жалела о потраченном времени. Более того, она считала, что это было лучшее время в ее жизни. Ее увлекла работа в школе. Она преподавала не только народные, но и балетные танцы. Один раз она  поставила с учениками настоящий балет. Несмотря на то, что  танцоры не вставали на пуанты, а танцевали на носках, балет имел громадный успех. С этим балетом Катя побеждала на всех конкурсах, проводившихся в районе. Селяне  любили и уважали ее. Они страшно обрадовались, когда она провалилась на экзаменах при поступлении в институт культуры в Орле, так как им хотелось, чтобы она продолжала работать с их детьми. Но сама она жалела, что не смогла поступить. Ей не повезло на вступительных экзаменах. Чтобы поступить, ей было достаточно сдать первый экзамен на «5». Но перед поступлением она растянула связки и не смогла танцевать на экзамене.
В этом селе у нее появился первый мужчина. Ей тогда было уже двадцать три года. О романе с этим мужчиной  она вспоминала с благоговением: «Все было так  хорошо!» В селе он был в командировке. Он был честен с нею, не скрывал, что женат, что у него есть двое детей. Все село переживало за нее. Селяне боялись, что он обманет ее, бросит с ребенком. К счастью, от него она не забеременела.
В этом же селе она подружилась с одной с женщиной. Эта женщина была намного старше Кати, но они нашли общий язык. У женщины был сын Максим. Катя начала учить его, когда тот был еще в седьмом классе. Она сразу выделила его среди других мальчиков.  Максим и еще один мальчик влюбились в нее. Чем старше они становились, тем более отчетливые формы приобретало их чувство.  Ночью они приносили ей на крыльцо букеты цветов. Они сопровождали ее, когда она куда-нибудь шла.
Но после девятого класса Максим уехал в Везельск. Дело в том, что у ее старшей подруги в городе была квартира. В селе они жили временно, работали. Кто-то донес, что квартира пустует, и, чтобы квартиру не конфисковали, кому-то из членов семьи надо было в ней поселиться. Целый год Максим жил в городе один. Когда он приезжал в село, он сразу же бежал к Кате. Он рассказывал ей обо всем. От него она узнала, что его квартира превратилась в притон, что у него появились женщины. «Будь моей сестрой», - предложил  он. Она согласилась и с тех пор ощущала себя его старшей сестрой. Она опекала его, учила уму разуму. «Сестринский» период длился довольно долго. Мать Максима пыталась выудить из Кати сведения о жизни и поведении сына в городе, но Катя говорила: «У вас хороший сын».
Ей неприятно было, что Максим участвует в пьянках, которые довольно часто устраивались в его семье. Они вдвоем уходили из дома и гуляли. Она  поучала, воспитывала его. Он слушал ее внимательно. Но ее уроки не мешали ему продолжать кутить.
Одна знакомая  пригласила Катю работать в город. «Что ты будешь гнить в селе», - сказала она. Катя приняла приглашение: она и сама мечтала о городской жизни.
К этому времени ее сельские друзья – мать и отчим Максима – тоже уехали в Везельск. Других знакомых с жильем у Кати не было, и она поселилась у них. Мать Максима  посоветовала ей устроиться  работать в институт, на ФОП, а затем поступить в институт на заочное отделение. Катя устроилась на работу, а затем с помощью Кожина поступила на литфак.
Она жила в одной квартире с Максимом. Его мать знала об увлечении своего сына. Она нашла телеграммы Кати,  адресованные ему (это были поздравления с днем рождения, с праздниками). Катя подписывалась «Екатерина Ивановна». Максим отрывал слово «Ивановна» и хранил телеграммы. Но увлечение сына не вызывало ее беспокойства. Она понимала, что это дань молодости.
Катя и Максим порой оставались одни в квартире.
- И один раз мы согрешили, - просто сказала Катя.
- И тогда ты забеременела?
- Да.
- С первого раза?
- Да.
- И как отреагировал Максим?
- Мне советовали вообще не говорить ему. Но я сказала. Нет, я ничего от него не ждала.
- Знаешь, что меня удивляет больше всего, - сказал я. – Почему ты не сделала аборт.
- Я боялась, что у меня не будет потом детей. Мне было тогда двадцать семь лет.
Беременность привела ее в полное отчаяние. Она не знала, что делать. И тут  она вспомнила о своем поклоннике  Коле, бывшем однокласснике, который был влюблен в нее еще в школьные годы.
- А у тебя была близость с ним? – спросил я.
- Да. Он иногда приезжал.
Она решила пойти на обман.
- Это меня тоже удивляет. Как ты могла, как ты решилась?
- У меня не было другого выхода, - сказала она. – Я не могла… Я ради ребенка... Теперь у ребенка есть отчество.
«Да, - подумал я, - ей пришлось решать жестокую дилемму: либо стать матерью-одиночкой и опозорить себя, родителей, ребенка, либо обмануть мужчину».
Я не осудил ее за то, что она использовала любящего  мужчину: ради своего ребенка любая женщина готова пойти на любое преступление, на любой подлог.
Тяжелая тоска охватила Катю, когда она стояла в свадебном платье в ЗАГСе. Свадьба была на Севере, где жил ее будущий муж.
- Я была одна… Все вокруг были чужие, - проговорила  она.
После свадьбы она вернулась в Везельск. Ее поселили в общежитие, в комнате, где уже жила одна  лаборантка.  От мужа десять месяцев не было ни слуху ни духу.
- Может, он подозревал, что ты беременна не от него? – предположил я.
- Может быть.
Беременность проходила тяжело, тяжелыми были роды. Катя чувствовала себя одинокой, заброшенной. Муж приехал через десять месяцев после свадьбы. Она ненавидела его за то, что он оставил ее без поддержки. Она сказала ему: «Ребенок не твой!»
Правда, от кого-то я слышал, что муж первым обвинил ее в том, что ребенок не его. Но Катя предложила мне другую версию событий. Когда она сказала мужу, что ребенок не его, он закричал: «Скажи, что ты обманула! Скажи, что это неправда!» Но Катя повторила, что ребенок не его.
Думаю, обе версии не исключают друг друга.  Видимо, в самом начале муж усомнился в том, что он отец ребенка (да и трудно было не усомниться, если ему была известна дата рождения Сережи), а  Катя не стала отрицать, а сразу  призналась в обмане.
Мать Кати сразу догадалась, что дочь родила ребенка не от мужа.
- А ведь ребенка ты украла, - сказала она дочери скорбным голосом.
- Как украла? – растерялась Катя.
- Украла, дочка, украла, - повторила мать.
Она даже назвала имя  истинного отца Сережи.
- А отец твой знает? – спросил я.
- Нет.
- Неужели она ему не сказала?
- Нет.
- Как же она догадалась? – спросил я.
- Она очень умная женщина.
- Наверно, материнское чутье ей подсказало…
- Может быть.
- Ты как-то говорила, что у тебя с отцом нет близости. Может, он тебя за развод осуждает?
- Да нет. Муж им не нравился. Они его хорошо знали. Он пил, опускался… Работа у него… Он же по полгода в море.
- А как Максим отнесся к рождению ребенка?
Улыбка осветила ее лицо:
- Он же забирал Сережу из роддома. Но никто, кроме нас, не знал, что он его отец.
Когда Катя развелась, Максим  сказал ей: «Давай поженимся, раз у тебя не получилось с мужем». – «Что ты!», - ужаснулась она, представив, какой будет реакция его матери.
Любопытно, что,  выйдя из роддома, Катя снова поселилась у матери Максима, так как ей некуда было больше податься. Она ни словом не обмолвилась о том, что ребенок – внук этой женщины. Не считая привезенных фруктов, овощей, мяса, сала – всего, чем богато село, за проживание она заплатила шестьдесят рублей.
- Так что последний месяц был прибыльным для них, - заключила Катя.
Максим заявил матери о своем намерении жениться на Кате. Испуганная Катя прибежала к ней домой, чтобы сказать, что Сережа пошутил, что не он отец ребенка. Но мать ее не приняла.  Катя пришла к ней на работу.
- И тут надо сказать,  кто эта женщина, - сказала Катя.
- Кто? Неужели я ее знаю? – проговорил я, сгорая от любопытства.
- Да. Это Лидия Петровна.
- Лидия Петровна? – изумился я.  -  С которой ты и сейчас работаешь?
- Да. Когда она увидела меня, она устроила настоящую истерику. Кем она только меня не назвала. А я сказала ей: «Не беспокойтесь. Максим пошутил. Не он отец Сережи».
- А со стороны посмотришь: живете душа в душу, - сказал я, потрясенный.
- Мы играем. Мы обе артистки.
Максим приходил к Кате, просил у нее прощения. Говорил ей: «Ты меня не забудешь».
- И он прав! – сказала она с надрывом. – Никогда не забуду.
- Ты его до сих пор любишь? – спросил я, похолодев.
- А как ты думаешь? Могу ли я не любить отца своего ребенка?
Я вспомнил, что Ксюша равнодушна ко мне, и сказал:
- Всякое бывает.
Катя сказала, что Максим поступил на спортфак нашего института.
Одно время я работал на спортфаке, знал многих студентов. Я попросил описать его внешность.
- Невысокого роста, черненький, с карими глазами.
Я попросил ее показать мне его фотографию.
- У меня ее нет, - сказала она.
Он лазил к ней в окно в общежитие, спал с нею, но серьезных намерений у него уже  не было. На втором курсе он женился на секретарше деканата спортфака.  Высокая (на голову выше Максима), красивая девушка,  по словам Кати, она  была настоящей сявкой.
Я напряг память, но секретаршу спортфака вспомнить не мог. Катя сказала, что она уже не работает в институте больше года.
Позапрошлой весной, в марте, разыгралась настоящая драма.
Катя с Сережей поехала в деревню к родителям. Максим увязался за ними. Она просила, умоляла его вернуться, но он был глух к ее просьбам. Своей матери и жене он сказал, что едет в Александровку, где у них был частный дом. Сам же сел в тот же автобус, в котором ехала Катя, и приехал с нею в деревню. Визит Максима мог шокировать односельчан и родственников Кати. Положение спасла мать. Она представила Максима как бывшего ученика дочери.  Катя видела, как тяжело матери: у нее выступали слезы на глаза, она часто выходила из дома. Она приветила, угостила Максима, а потом сказала: «Поезжай, сынок!»
Поведение Максима возмутило меня. Он совершенно не думал о Кате, ее положении, о репутации. Он вел себя как эгоист, как безответственный человек. Он явно злоупотреблял тем, что был отцом ее ребенка.
Когда Катя вернулась в Везельск, вышла на работу, на нее с площадной бранью набросилась Лидия Петровна. Она называла  ее потаскухой, которая не знает, от кого родила ребенка и которая хочет увести мужа из законной семьи. Скандал происходил в аудитории ФОПа на глазах преподавателей, студентов. Терпение у Кати лопнуло. У нее началась настоящая истерика. Она тоже закричала: «Вам известно, кто отец ребенка. Но это вас не касается. Вы сами увели мужа из семьи» (первый муж ушел от Лидии Петровны к другой женщине, а второй ее муж, с которым она жила в деревне, сам оставил свою семью ради нее).
Лидия Петровна почувствовала себя оскорбленной. Она позвонила невестке и сказала, что ее оскорбляют.  Когда невестка прибежала, Катя сидела за пишущей машинкой. Невестка подскочила к Кате, схватила ее за волосы, наклонила ее голову и коленом ударила в нос. Из носа хлынула кровь. Кровь залила стол, стены, пол. Вызвали скорую помощь.
- Перелом был?
- Был. Открытый.
- Значит, есть шрам.
- Да.
Я внимательно посмотрел на ее нос, приблизившись к ней, и увидел тонкую полоску.
- Почти незаметно, - сказал я.
- Надо отдать должное врачам, - сказала она. – Операцию сделали хорошо.
Теперь я заметил, что нос у Кати слегка искривлен.
Я спросил, как  Лидия Петровна узнала, что Максим ездил с нею в деревню.
- Она позвонила в Александровку,  выяснила, что там его нет.  Когда он вернулся домой, она вместе с невесткой  прижала его, и тот  во всем признался.
- После этого случая он приходил к тебе? – спросил я.
- Приходил. Ползал у ног, просил прощения.
- Какой позер! – возмутился я. - А тебе он помогает материально?
- Нет. Один раз подарил Сереже велосипед.
Мое сердце разрывалось от боли и жалости. Я находился в угнетенном состоянии духа.
- Я советую тебе порвать с ним, - сказал я. – Это безответственный человек. Непутевый. Пойми, он никогда на тебе не женится. У вас и сейчас большая разница в возрасте, но с каждым годом возрастная дистанция между вами будет увеличиваться. Он будет приносить тебе одни страдания.
Пока она рассказывала, мы выпили по две рюмки водки.  Я съел несколько бутербродов, яичницу: когда я волнуюсь, у меня разыгрывается аппетит. Катя, напротив, ела мало: съела лишь полбутерброда, а к яичнице даже не притронулась. Она попросила разрешения закурить.
- А я опять не приготовил сигарет, - сказал я удрученно.
Я думал, что она снова  начнет  распекать меня, но на этот раз она проявила снисходительность.
- У меня есть, - сказала она.
Когда сигарета сгорела, Катя закурила другую, затем третью.  К концу ее рассказа большой стеклянный стакан  наполовину наполнился окурками и пеплом.
- А есть у Максима дети в браке? - поинтересовался я.
- Нет. Она почему-то делает аборты. Я им говорю: «Вы следите за ним. У меня он бывает раз в год». Они начинают понимать. Мне передали, что его жена хочет попросить у меня прощения. Она начинает понимать…
- А ей ничего не было за тебя?
- Мне советовали подать в суд. Но я не стала. После того, как после больницы я вышла на работу, Ковалева дала мне ключ от танцевального зала и сказала: «Работай здесь».
- Но сейчас ты снова работаешь в одной аудитории с Лидией Петровной.
- Да. После того случая она испугалась. Извинялась.
- И ты не ушла с работы?
- Нет. И, наверно, правильно поступила. Теперь она меня уважает.
Я чувствовал, что, пока она рассказывала, а я слушал, мы стали ближе, роднее.
Мне хотелось дослушать ее рассказ до конца, чтобы составить  о ней полное представление, «познать» все ее  ипостаси,  но я опасался, что, если не прерву ее, то  упущу время и потеряю последний шанс сблизиться с нею.
- Все, что я тебе рассказала, знают и Кожин, и Ройтман. Разве они могли мне предложить? Надо отдать должное Кожину. Он поддержал меня в трудные минуты. Он меня успокаивал: «Не обращай внимание на дураков».
- Но ведь теперь я тоже знаю о тебе все, но это не мешает мне предложить тебе перейти в спальню, - сказал я без всякой надежды на ее согласие (я скорее шутил, чем говорил всерьез).
- Нет, мне некогда, - сказала она. – Сколько уже времени?
Часы показывали 22. 10.
- Неужели у тебя нет двадцати минут, - сказал я.
Мне всегда казалось странным, что, уклоняясь от интимной близости, она обычно ссылалась на недостаток времени.
- Надо идти, - повторила она.
- Третьего раза не будет? – обреченно спросил я, уверенный, что она решила окончательно порвать со мной. – Прошлая ночь была последней?
Горько было осознавать, что как мужчина я не произвел на нее впечатления, хотя старался и вроде бы дважды довел ее до оргазма.
- Нет, не последняя, - убежденно проговорила она. – Но сейчас нельзя. У меня сейчас самый опасный период.
- Так я же надену презерватив.
- Наденешь? – она пристально посмотрела на меня, и на ее лице отразились колебания.
Я решил закрепить успех и провел мощную психологическую атаку:
- Конечно! Всякий риск исключается.
И тут меня понесло (видимо, дал о себе знать выпитый алкоголь):
- Я в прошлый раз даже удивился, что ты сама не потребовала, чтобы я надел. Признаюсь честно: я даже побаивался.
- Чего? Заражения? – у нее широко открылись глаза.
- Да. Я же знаю.
- Что ты знаешь обо мне? – в голосе зазвучала нотка возмущения.
- Раз ты меня не заставила надеть, то не заставляешь и других.
- Почему ты думаешь, что у меня были другие мужчины?
Я повторил аргумент, который я приводил еще в начале встречи, и она, слава богу, успокоилась.
- Ну тогда я пойду в душ, - сказала она.
Она сама полностью сняла с себя одежду. Я полюбовался ее прекрасным обнаженным  телом: длинными стройными ногами, тонкой талией, упругой грудью, а потом  начал целовать ее. Я хотел впиться губами в ее рот, но она отвела его сторону. Не знаю, почему: то ли  брезгала мною, то ли боялась, что из ее рта в нос мне ударит перегаром (ведь она накурилась). Как ни хотелось мне пососать ее язык, я не настаивал. Я опустился вниз. Сначала мои губы впивались в  ее бедра, затем поднялись выше, стали касаться губок влагалища, затем дошли до клитора, подключился язык.  Раздались стоны.
- Должна сделать тебе комплимент, - сказала она. – Ты редкий мужчина, который делает это.
- Я делаю это только тебе. Потому что очень тебя люблю. Другим делать противно.
- А мне непротивно?
- Нет. Мне это доставляет наслаждение.
В ответ раздался сладострастный стон.
Я предложил ей лечь на меня сверху, влагалищем к моему лицу.
- Но тогда я не могу тебя видеть, - сказала она. – У тебя нет светильника?
Я принес из соседней комнаты настольную лампу, но она оказалась неисправной.
- Пусть дверь будет открытой, - попросила она.
Я открыл дверь. Из коридора в спальню проникал свет. Теперь мы могли видеть друг друга. Появился зрительный ряд.
Ласки продолжались уже минут двадцать, но я с тревогой чувствовал, что еще не готов к соединению.  Большая ответственность, волнение, которые вызывала близость с любимой женщиной,  мешала появлению эрекции.
Я успокаивал себя: «Если не удастся возбудиться, до оргазма доведу ее губами. Пусть я никогда не буду первым ее мужчиной, но у меня есть шанс стать первым среди любовников».
Я ввел палец во внутрь ее влагалища и массировал им клитор, сферу вблизи матки.
Внезапно мой член встал, я прижался им  к холмику, даже не надеясь, что  произойдет соединение.  Но он неожиданно вошел во влагалище. Я воспользовался ситуацией, стал энергично работать. Я взлетал вверх и с большой силой опускался вниз. Только бы не упал, только бы моей любимой женщине было хорошо. И трех минут не прошло, как тело Кати стало сотрясаться, и из ее гортани вырвался великолепный душераздирающий крик. Ни одна из женщин, с которыми я имел дело, не кричала так громко. Ксюша тоже кричала, но ее крик был не столько громким, сколько грубым. Он скорее пугал, чем вдохновлял. Крик Кати был сладострастным, вдохновляющим.  «Кажется, оргазм», - подумал я восторженно. Нестерпимо хотелось кончить самому.  Я вытащил член из влагалища, вместо него погрузил в него палец. Ее тело постепенно успокоилось.
- Ты кончила? – спросил я.
- Да.
- Еще хочешь?
- Некогда.
- Ну тогда я буду кончать.
Я надел презерватив и вошел в нее. Мои движения были энергичны, мощны. Руки сжимали тело Кати.
- Хорошо», - шептала она.
Расслабленные, мы лежали рядом. Чиркнула и загорелась спичка, осветив наши обнаженные тела. Комната постепенно наполнилась дымом сигареты.
- Я редко кончаю, - призналась Катя.
- А сегодня кончила?
- Да.
- А в прошлый раз?
- Да.
- Ты всегда будешь со мной кончать, потому что я тебя люблю. А с женой у меня не получается. Я ни разу не довел ее до оргазма.  Она слишком закомплексована. Но есть и доля моей вины. Она меня не вдохновляет.  Нет внутренней страсти, когда я занимаюсь с нею любовью.
Окурок упал в стакан.
- Не знаю, буду ли я твоей  женой, - сказала Катя,  –  но твоей любовницей я точно буду. Ты согласен?
Кто же откажется быть любовником такой женщины! Но я боялся, что если я скажу: «Согласен», то она обидится, подумает, что я держу ее за шлюху.  Мое промедление насторожило Катю.
- Конечно, согласен. О чем   спрашиваешь? –  произнес я с нежностью в голосе, боюсь, несколько утрированной.
- А у тебя за последний год были женщины? – спросила она.
Я ответил не сразу.
- Не знаю, что ответить, - признался я. -  Скажу, что были, подумаешь, что я легкомысленный человек, скажу, что не было, решишь, что я никому не нужен.
- Говори правду, не бойся. У меня были мужчины.
«Сколько же их у тебя было? – подумал я с горечью. – Смогу ли я стать первым среди них или же мне уготованы вторые и третьи роли?»
Ей пора было идти к подруге. Мы встали, оделись. Еще несколько минут – и она уйдет, уйдет, может, быть навсегда. Но осталось еще несколько белых пятен на карте ее биографии. Чтобы устранить их, я  сознательно пошел на провокацию. С одной стороны, мной двигало стремление к познанию, с другой – примитивная ревность.
- Вот ты все хвалишь Кожина и Ройтмана, - сказал я, - но ведь они распускают о тебе сплетни.
- Какие сплетни? - насторожилась она.
- Как ты ведешь себя в постели. Причем сведения они могли получить от человека, который с тобой спал.
- Не знаю, кто им мог сказать. Наверно, Лидия Петровна рассказала. Она знает, что я люблю при свете…
- Откуда она знает?
- Я ей говорила. Еще в селе. Да и Максим подсматривал в окно. Лидия Петровна говорила мне: «Туши свет. Они подсматривают».
- Так Максим видел, как ты занималась любовью со своим  первым мужчиной?
- Видел. Он раньше обо всем рассказывал матери.
После этого жестокость Лидии Петровны и Максима по отношению к Кате становилась  понятной, она была в какой-то степени мотивированна.  Я сомневался, что мог бы сам жениться на женщине, если бы на моих глазах она занималась сексом с другим мужчиной.
- А что они говорили? – спросила она.
- Говорили, что ты член вводишь рукой.
- Как видишь, это не подтвердилось. Его вводят тогда, когда он сам не входит. А со мной  этого не бывает.
- Да, это явный поклеп. А помнишь, ты сама говорила, что ты выгнала какого-то мужчину за то, что тот плохо относился к Сереже.
- Помню.
- Может, это он им рассказал?
- Нет, он не из института. У меня никого не было из института. Ты первый. - Она улыбнулась, намекнув на наш разговор о приоритете мужчины. – Тот был юрист.  Он не мог рассказать.
Когда она говорила о юристе, голос ее зазвучал презрительно.
Ее доводы меня убедили.
- Во всяком случае, оба они – и Ройтман, и Кожин – даже не сплетники, а клеветники.  Они распространяют о тебе заведомо ложную информацию,  - заключил я.
Но она как-то снисходительно, с пониманием  отнеслась к  серьезному недостатку наших знакомых. У меня создалось такое впечатление, что у нее нет к ним никаких претензий. Видимо, после того, как Лидия Петровна с ног до головы облила ее грязью,  прегрешения других людей  казались ей пустяковыми, мелкими.
Я завел речь о Ройтмане, которому я не мог простить успеха у женщин (в частности у Ксюши).
- Мне кажется, что у него есть гомосексуальные наклонности, - сказал я.- Он все время хватает мужчин за колени. К сожалению, я тоже не избежал этой участи.
Она не согласилась со мной:
- Нет. Просто у него мало мужских сил. Он танцевал с Мариной. Когда она приблизилась к нему, он закричал: «Дистанцию! Дистанцию!»
Конечно, лучше было бы, если бы Ройтман был гомосексуалистом, но версия, что он импотент, тоже пришлась мне по душе. «Он неопасен, как кобра, лишенная яда», - подумал я злорадно.
Катя решила сначала заехать в общежитие, чтобы предупредить вахтершу о своей задержке, а потом уже ехать к Лене.
Я проводил ее до общежития, предлагал проводить до дома Лены, но она решительно отказалась. На следующий день она собиралась поехать в деревню к матери. Вернуться в Везельск она планировала шестнадцатого августа.  О встрече мы с нею не договорились.
Возвращаясь домой, я думал о ней.
Я не знал, будет ли она  моей любовницей, женой или же мы вообще прекратим с нею отношения, но  в тот вечер меня переполняло счастье и чувство удовлетворенности собой:  я в третий раз овладел любимой женщиной, кроме того, я завершил изучение ее как личности (полностью познал ее!).

    Эльвира

Проходя мимо общежития, я увидел   Эльвиру.
  - Что же ты не заходишь? – спросил я, прикинувшись простачком.
- Мы же с тобой так расстались… Я подумала, ты не хочешь больше встречаться…
- Да нет, ты неправильно истолковала…
- Я была резкой…
- Ерунда. Я сам был виноват. Приходи ко мне.
- Завтра я уезжаю. Смогу только  в понедельник.
Я вспомнил, что в понедельник  ко мне должна была прийти Люда.
- Может, сегодня? – спросил я.
Она согласилась.
Я приготовил закуску (яичницу, сыр к чаю), извлек из шкафа припасенную бутылку портвейна. От еды отказалась (она пообедала поздно, в четыре часа), пила мало. Мне нравилось вино, и бутылка быстро опустошалась.
- Ты бы меньше пил, - сказала Маргарита, - а то сопьешься.
Она понимала, что  не является единственной женщиной, с которой я делю трапезу и постель.
- Ты права, - согласился я. – Надо пить меньше.
Вначале в глаза мне бросались  морщинки под ее глазами, грубоватая кожа.  Но чем  больше я пил, тем меньше замечал ее недостатки. Наконец, я опьянел до такой степени, что мог уже целовать и ласкать гостью. Мы перешли из кухни в спальню.
- Давай сразу договоримся, - строго сказала Эльвира. – Давай со средством.
- Да, конечно. Я принесу презерватив.
Мы разделись и слились в поцелуе.  ……………………………..
………………………………………………………………
Ее тело слегка дернулось и успокоилось. «Неужели кончила? – подумал я. – Так быстро». Я вошел в нее и начал энергично работать.
- Ты не старайся, - прошептала она. – Я свое получила. Второй раз не могу.
  Чтобы презерватив не соскочил, я придержал его пальцами. Эльвира молча одобрила мои действия.
Мы оделись и пошли на кухню допивать вино.
Алкоголь и секс вызвали у меня  эйфорию.
- Выпьем за Родину! – предложил я с искренним пафосом.
Мой тост покоробил Маргариту – она поморщилась.
- Не хочу, - сказала она. – Это мне неинтересно.
- Жаль. Когда я получил квартиру,  я стал патриотом. Бездомный человек не может быть патриотом. Помню, когда я жил в общежитии, всякие рассуждения о любви к Родине меня раздражали. Теперь же всякое упоминание о Родине трогает меня до слез.
Эльвира жила в общежитии, и за родину мне пришлось пить одному.
- Выпьем за дружбу народов, - предложил я.
- Ты предложил  хороший тост, - воодушевилась моя гостья. – Давай выпьем.
Она выпила рюмку до дна.
«Ну и времена!- подумал я. -  Разве б кому-нибудь пришло в голову пить за дружбу народов еще лет пять назад – в тесном дружеском кругу, конечно».
Я захотел еще разок соединиться с нею, но она спешила к подруге, у которой временно жила. Она наотрез отказалась от того, чтобы я провожал ее до остановки. Она боялась «засветиться». Я проводил ее до двери.
- Когда придешь? – спросил я.
- В понедельник.
- Жду.  - В моем голосе отражалась страсть.

В понедельник дождь лил как из ведра, но я все равно надеялся, что она придет. Ведь любовь выше преград. Я ждал ее, но она не появилась, и вечер мне пришлось провести в одиночестве. «Вот и снова цепочка наших отношений порвалась, - грустно думал я. – Когда теперь она попадется мне на глаза? Сколько времени пройдет – неделя, месяц, полгода?»
Однако мне не пришлось ждать так долго. Я встретил ее в пятницу.
- Почему не пришла? – спросил я.
- Так дождь же лил.
- Из-за дождя, - сказал я разочарованно. – Могла бы под зонтиком.
Она ничего не сказала.
«Может, она не столько дождя боялась, сколько произвести впечатление назойливой  женщины. Ведь в обществе не принято, чтобы  женщины ходили на свидание в сильный дождь».
- Когда придешь? – спросил я.
- Завтра я уезжаю – на выходные. Могу сегодня.
Я заколебался. Дело в том, что накануне через Татьяну я передал Вере записку, в которой приглашал ее прийти ко мне в пятницу.  Правда, было маловероятно, что Вера откликнется на мое приглашение.
- Приходи, - сказал я Эльвире. – Когда придешь?
- Как обычно – к семи часам.
«Если придет Вера, то придет раньше. Тогда на звонок Эльвиры я не отзовусь. А потом что-нибудь совру», - решил я.
В пять часов Вера не пришла. Не пришла она и в шесть. Без двадцати семь раздался звонок. «Наверно, Эльвира», - подумал я. Открыл входную дверь. В темный коридор зашли Татьяна и Вера.
- Проходите, - сказал я, заикаясь.
Когда я очень волнуюсь, я начинаю заикаться.  К счастью, такое бывает крайне редко, лишь тогда, когда я попадаю в экстремальную ситуацию. За всю жизнь помню только три таких случая.  Это было в четвертый  раз. «Эльвира должна подойти минут через двадцать, - соображал я. – Что делать?»
- Что ты так волнуешься? –  говорила Татьяна осуждающе. -  Я же тебя знаю. Ты не такой.
Она боялась, что я упаду в глазах Веры.  Она переживала за меня. Я решил отшутиться:
- Ты же сама знаешь, что значит для меня визит Веры. Я же ждал его полгода.
- Да где уж там полгода, - улыбнулась Вера.
- Да, полгода не прошло, но эти месяцы тянулись, как вечность, - гнул я свою линию. – Вы надолго?
- Нет, минут на пять.
«Нет, через пять минут не уйдут. Это нереально, - думал я лихорадочно. – Да и опасно. Могут столкнуться в дверях с Эльвирой. Надо их задержать. А когда позвонит Эльвира, выйду, скажу, что пришли родственники».
- Садитесь, выпьем. У меня есть вино.  Правда, ко мне сосед должен прийти. Мы с ним балкон делаем, рамы ставим. Но это не срочно. Он может подождать.
Раздался звонок. Я выскочил в коридор. В дверях стояла Эльвира
- Эльвирочка, извини, ко мне пришли родственники, - сказал я.
Она шарахнулась к лифту.
- Да не спеши ты. Когда придешь? – приглушенно крикнул я ей вдогонку.
- В понедельник. Раньше не могу, - сказала она шепотом.
Дверь лифта закрылась.  Я вернулся к гостям. От моей скованности не осталось и следа. Только теперь я заметил, как ослепительно красива Вера.
Прошло три дня. Приближалось время визита Эльвиры. «Не придет, - думал я, - сердце вещует -  не придет. Скажет: «Что я шлюха какая-нибудь. Родственники… Знаю я, какие родственники…»
Но минут десять восьмого раздался звонок. «Вдруг опять кто-нибудь другой, - волновался я. – А Эльвира позже подойдет».
- Опять гости? – спросила она, когда я открыл дверь.
- Нет, заходи. Никого нет.  Хорошо, что пришла. Я боялся, что ты обиделась.
- За что?
- За гостей.
- Всякое бывает.
Гуманная позиция Эльвиры растрогала меня до слез.
От еды она по обыкновению отказалась. Я предложил выпить. Я надеялся, что она откажется. У меня была бутылка превосходного портвейна, и мне было не жалко его, но ведь Эльвира выпьет рюмочку, а остальное достанется мне.  В последние месяцы я  постепенно спивался. Я пил почти каждый день. Я пил со всеми -  с Людой, Катей, Игорем и Татьяной, с Травкиными и другими. А ведь каждый из них пил только в моей компании.
- Пока не хочу, - сказала Эльвира.
«Пока… Значит, потом захочет. Значит. Снова пьянка. А я после вчерашнего еще не отошел». (Накануне мы как раз веселились с Людой и Таней).
Эльвира пришла в восторг, когда узнала, что дали горячую воду. Она скрылась в ванной, а я ушел в свою комнату помузицировать на баяне.
Когда она вышла из ванны, я понял, что мне нужен допинг:  ее плоское лицо с грубоватой кожей меня не вдохновляло,  а ей, как я понимал,  нужны были страстные ласки.   Я еще раз предложил ей выпить.
- У меня завтра день рождения. Можно выпить, - согласилась она.
- Что же ты раньше не сказала!
- Зачем?
Я вспомнил, как обиделась она, когда не получила от меня подарка на 8-е Марта.
- Я бы приготовил тебе подарок.
Зашипело масло на сковороде. Вскоре яичница  была готова.
- У тебя конфеты есть? – спросила Эльвира. – Я сахар не употребляю.
- К сожалению,  нет.
Мы медленно пили вино. Она отказалась от яичницы  и  закусывала лишь пошехонским сыром.
- Ты сказал: родственники. У тебя же нет родственников, - сказала она.
- Как нет! – удивился я. – У меня десятки родственников. Отца и матери нет. Но есть родной брат, множество теток и дядей, двоюродных братьев и сестер.
Я не знал, кого принести в жертву, если она попросит уточнить, кто из них приезжал ко мне в прошлую пятницу.  «Родного брата нельзя. Может вывести на чистую воду». Решил  сказать, что это был двоюродный брат.
Но врать не пришлось. Она задала другой вопрос:
- А что было бы, если бы я пришла раньше? Куда бы я пряталась? В шкаф?
- Прятаться бы не пришлось. Я бы просто не открыл дверь. Ведь меня могло не быть дома. Тем более у нас такой огромный   коридор. Ничего не слышно, что в квартире делается. Он напоминает мне… ну что вокруг замков делали…
- Ров, - подсказала она.
- Да, ров. Мы в полной безопасности.
Она успокоилось. Лицо расслабилось.
Она  стала расспрашивать о жене.
- Жизнь у нас не складывается, - рассказывал я. – Кто виноват? Виноватых нет. Толстой говорил, что когда двое ссорятся, оба виноваты. Но можно сказать и по-другому. Когда двое ссорятся, оба правы. Она порядочный человек. Но мы не можем жить вместе. Уже полгода прошло с тех пор, как мы получили квартиру, а она не возвращается. Скажи, какая жена стала бы жить с мужем врозь так долго?
- Да, это меня удивляет, - сказала она.
- А теперь я уже не верю, что мы можем жить вместе, - продолжил я.
В ответ на мои откровения Эльвира тоже открылась мне.
Со своим бывшим мужем (его имени она не назвала) она  познакомилась в молодежном лагере отдыха, где они отдыхали по путевкам. Долго переписывались, потом поженились, и она переехала в Везельск.  Годы замужества - самые тяжелые в ее жизни. Ее бывшая свекровь – настоящее чудовище. Она постоянно вмешивалась в ее жизнь, из-за пустяка могла устроить скандал.
- Сколько же ты прожила с ними? Год? – спросил я.
- Нет, четыре года.
- О, это большой стаж!
Я  был крайне удивлен тем, как это Эльвире с ее колкостью, ядовитостью удалось так долго продержаться в браке.
- Да, четыре года, - повторила она.
- Извини за нескромный вопрос. Ты все время остерегаешься. Ты прожила с мужем четыре года, а детей нет…
- Это не по моей вине. Это он виноват. О разводе я не жалею. После развода я воспрянула. Мне стало лучше. Жалею я об одном. У меня была связь. Я сделала аборт. Зря. Надо было родить ребенка. Через какие унижения пришлось пройти. Все унижают. Пишут в карточке: кровь не сдана. А какие муки…
- А твой друг отказался сдать кровь?
- Он даже не знает. Я ему не сказала. Он до сих пор не знает.
- Ты с ним встречаешься сейчас?
- Нет, я таких не люблю. Думает только о себе.
«Если ты жалеешь, что сделала аборт, то что мешает тебе сейчас забеременеть и родить?»  - Этот  вопрос я не решился задать ей.
- Сегодня мы не будем. У меня месячные. Пятый день.
- Может, уже можно?
- Нет, нет. Я себя знаю! – заволновалась она. – У меня была задержка. Я уж думала: забеременела.
- А разве у тебя сейчас есть мужчина, кроме меня? – спросил я, охваченный страхом.
- Нет. Я думала: может, презерватив порвался.
- Чего он порвется?  Продукция надежная.
- Я страшно боюсь беременности. Я знаю, что такое аборт.
- Пойдем.  Я поласкаю твою грудь, тело.
Мы перешли в спальню. Она долго не соглашалась снять юбку.
- Мы же ее помнем, - убеждал я. - Останешься в трусиках. Я не буду их снимать.
Юбка повисла на спинке стула. Я снял с нее очки и отнес их на стол, подальше от постели.
- Что, боишься теперь? - засмеялась она.
- Подальше от греха, -  скаламбурил я.
Я осыпал ее тельце поцелуями. Кожа у нее нежная, грубовата она лишь на лице.
- Я не чувствую.  Сильнее! – приказала  она командирским голосом.
- А я читал, что сильно целовать надо только полных женщин.
Она засмеялась.
Я невольно вспомнил реакцию Люды, которая не выносит сильных ласк. Легкое прикосновение – и она уже  визжит от возбуждения.
Эльвира закряхтела.
- Можно попробовать… - сказала она. – Я слабая женщина.
Ее трусики повисли на стуле рядом с юбочкой.
- Ничего, - успокоил я. – Сила женщины в ее слабости.
- Я боюсь запачкать, - сказала она, показав жестом на простыню.
Я принес старую (но чистую) простыню. Мы слились в единое целое. 
- Не получается сегодня, - сказала она. – Хочу, а не получается.
- Не надо об этом думать. Не будем делать из оргазма культ. Главное – это близость, слияние.
Мое тело прилипло к тельцу Маргариты. Губы впились в ее маленький ротик.
- Мне хорошо с тобой, - прошептала она. – Правда.
«Слышала б Ксюша, какие комплименты мне делают женщины, - подумал я. – А от нее только и слышишь: «Ты не способен. Ты не такой».
- Я люблю тебя, - прошептал я.
И в этот кульминационный момент, когда я был близок к оргазму, она громко рассмеялась мне прямо в ухо. Этот холодный, натянутый, механический смех, говоривший о том, что она не верит моим словам, покоробил меня и погасил нежность, которая во мне теплилась.  Но я постарался выдержать стиль до конца.
- Не смейся, - сказал я. – Я говорю правду.
Допивая вино, мы говорили о карьере. Я признался, что мне не хочется писать докторскую диссертацию – она меня не вдохновляет.
- Сколько унижений надо пройти, пока не защитишься, - говорил  я. –  Например, аспирантки спят со своими руководителями.
Я рассказал несколько эпизодов.
- А если бы ты был руководителем, спал бы с аспирантками? – спросила она.
- Я не святой. Люблю красивых женщин. Не отказался бы, если бы мне предложили. Но я никогда не стал бы шантажировать женщину, чтобы она отдалась мне. Любое насилие, в том числе моральное и психологическое,  я исключаю.
- Если ты разведешься еще раз, то больше не женись, - убежденно проговорила она. – Это тебе мой совет.
- Я не собираюсь. Но ведь и на  Ксюше я не собирался жениться. А потом сам не заметил, как оказался в капкане брака.
Я знал, как щепетильна Эльвира в вопросах внимания. Ее нужно было поздравить с днем рождения, что-то подарить. Но что?
Я откопал в груде книг труд Дейла Карнеги, протянул ей. Взгляд, брошенный ею на книгу, был равнодушным.
- Тебе же она самому нужна, - сказала она.
- А тебе она неинтересна?
- Нет.
Я достал из шкафа большую пачку чая «Бодрость», купленную мною за девяносто рублей.
- А что ты сам пить будешь?
Я решил, что и чай ее не устраивает.
- Что же тебе тогда подарить? - размышлял я.
- Подари мне либо чай, либо шампунь.
Шампуня у меня не было, я отдал ей чай.
Уже стемнело, когда мы вышли на улицу. Из соображений конспирации она не хотела, чтобы я провожал ее до остановки, и, когда мы дошли до магазина, заставила меня вернуться домой.
Дома я обнаружил, что постель, на которой мы с Эльвирой занимались любовью, перепачкана. Это было сильное потрясение. Теперь все мои простыни были в пятнах. Одну подпортила сама Ксюша, когда приезжала ко мне весной, еще одну - Катя,  две простыни были на совести Люды, но рекорд  установила Эльвира:  она привела в негодность три простыни и вдобавок матрас (!). Даже если бы у нас с Ксюшей была идеальная семья,  то теперь все равно она подала бы на развод: мне бы не удалось скрыть от нее измены (даже если бы я уничтожил все постельные принадлежности, то меня разоблачил бы сам факт их уничтожения).  Так что развод был неизбежен.
Я долго не мог заснуть. Мрачные мысли лезли мне в голову: «Убытки, одни убытки. Мой бюджет не выдержит нескольких женщин. Скоро день рождения у Люды. Ей тоже нужно купить солидный подарок. Ведь она подарила мне дорогой одеколон. Мои доходы позволяют мне иметь только одну женщину, да и то скромную. Я бы рад.  Но каждая из моих пассий приходит ко мне раз в месяц. А мне нужна женщина каждый день.  Как заработать деньги? Вот в чем вопрос».

К приходу Эльвиры я купил две плитки ириса. В полседьмого решил принять ванну. Только мое тело погрузилось в воду, как раздался звонок. «Кто же это может быть? – подумал я. – Эльвира должна прийти только к семи». Оставляя за собой мокрый след, я подскочил к двери и крикнул в темный коридор:
- Кто там? Я сейчас! - Голос мой звучал недовольно.
Никто не откликнулся. Майка и джинсы с трудом налезли на мокрое тело. Я открыл входную дверь в большой, общий с соседями  коридор. Никого не было. Кто это мог звонить? Возможно,  дети (соседи жаловались на них). Но  могла и Эльвира. Я выскочил на балкон, чтобы рассеять свои сомнения на этот счет. Из нашего подъезда никто не выходил. Вдруг в стороне, слева, я увидел невысокую стройную женщину с волосами, доходящими до плеч. Несомненно, это была Эльвира. Поравнявшись с мужчиной, она остановилась. Мужчина тоже остановился и посмотрел на часы. Первым моим побуждением было догнать ее. Но с меня капала вода, и я отказался от своего намерения. Я решил, что она вернется в семь, и снова отправился в ванну.
В семь часов я стоял на балконе и смотрел, не идет ли Эльвира. Ее не было.
Она так и не пришла. «Видимо, подумала, что у меня гости, возможно, женщина, - решил я. -  Скорее всего, мой голос она не услышала и решила, что я затаился».
У меня было двойственное чувство. С одной стороны, я был расстроен (ведь я уже настроился на выпивку,  общение, секс). С другой стороны, я испытал чувство облегчения.  Язвительная, грубоватая, эгоистичная, немолодая, она не вдохновляла меня, даже отталкивала. Заниматься сексом я мог с нею лишь в пьяном виде. (Правда, Люда тоже была эгоистична, но молодость, сексапильность, чувствительность и нежная кожа в значительной степени компенсировали этот недостаток).
На следующий день, когда  я шел по коридору института, до меня донесся громкий возглас:
- Николай Сергеевич!
Я обернулся и увидел Эльвиру. Меня бросило в жар при мысли, что она захочет встретиться в этот же день: вечером ко мне должна была прийти Люда. Но я овладел своими чувствами и сделал решительный шаг навстречу судьбе.
Эльвира направлялась в буфет.
- Почему не пришла вчера? – строго спросил я.
- Я приходила полседьмого, но ты не открыл. Я думала, у тебя кто-то есть.
- Я же в душе был. Пока оделся, ты исчезла. Я видел тебя на улице. Ты спросила у мужчины, сколько времени. Он ответил: «Полседьмого».
- Да, - засмеялась она.
- Я хотел крикнуть, но потом подумал: придешь к семи. Ты же всегда приходишь к семи.
- Мы же договаривались на шесть. В среду, в шесть часов. Я опоздала на полчаса. Думаю, ничего, дома можно подождать.
- Ах, вот оно что. А я ждал тебя к семи. В душ пошел.
- А что ты здесь делаешь? – спросила она.
- Оформляю командировочное удостоверение.
- Едешь в командировку? Когда? Сегодня?
- Да, - соврал я (в действительности, я никуда не уезжал).
- Когда вернешься?
- В воскресенье.  Приходи в воскресенье.
Сзади послышался учащенный стук каблучков. Нас догоняла преподавательница, которая работала с Эльвирой на одном факультете. Эльвира замолчала, присоединилась к коллеге, и они вместе вырвались вперед.  Оставшись один, я почувствовал облегчение.  Но когда до буфета было уже совсем близко, Эльвира пропустила преподавательницу вперед, подождала меня.
- Приду в понедельник, в семь, - шепнула она мне.
- Правильно. Как всегда, в семь, - скромно пошутил я.

Как и договаривались, она пришла ко мне в понедельник, в семь вечера. Мы прошли на кухню. Я достал из холодильника бутылку портвейна, поставил на стол.
- Тебя не удивили стены на лестнице? – спросил я, чтобы не молчать.
- Да, удивили, - сказала она. – Закопченные.  Что это у вас было? Пожар?
- Пожара не было, - ответил я. – Кто-то в подъезде ночью поджег резиновую шину. Уже второй раз. Она сгорела полностью. Ночью просыпаюсь. Смотрю, дым в комнате пеленой стоит. «Все, пожар!» У меня коленки затряслись…
Эльвира поморщилась, стекла ее очков холодно блеснули. Ей было уже неинтересно слушать, надо было менять тему. Но  ничего подходящего в голову не приходило, кроме того, мне хотелось закончить рассказ.
- Я решил: горят вещи Калашниковых. Открываю зал. Слава богу, огня нет. Я бросился из квартиры. Все жильцы подъезда вывалили среди ночи на улицу.  Говорят, кому-то мстят, кого-то выживают.  А страдают все.
Она давно не слушала меня.  Ее  выпученные козьи глаза были пусты.
- Расскажи о чем-нибудь другом. Это мне неинтересно, - проговорила она.
Меня захлестнуло раздражение: «Что ты корчишь из себя светскую красавицу, которую надо развлекать». Я почти с нескрываемой ненавистью посмотрел  на нее: ее  плоское, скуластое лицо напомнило мне лицо монголо-татарского каменного идола, который когда-то стоял возле городского музея. Боже, как с ней общаться! Как продержаться с нею несколько часов. Я начал задыхаться от отчаяния.
Рюмка портвейна сняла раздражение и легкое отвращение, которое вызывала у меня гостья.
- Какие темы тебя интересуют? – спросил я.
- Не знаю. Политика, экономика мне неинтересны. Любовь, секс тоже.
- А что же остается?
- Ничего.
- А мне интересно все: и политика, и экономика, и любовь, и секс, и искусство.
Широта моих интересов вызвала у нее удивление.
- Что же есть у нас общего? – недоумевала она. – Почему мы ложимся в одну постель?
- Инстинкт, - убежденно проговорил я.
Она согласилась.
Понимая, что наш «роман» приближается к концу, я решил напоследок проникнуть тайны ее души.
- Сейчас ты жалеешь, что сделала аборт, - сказал я. – Но, предположим, ты бы родила. Как бы ты одна воспитывала ребенка? Где бы взяла средства?
Я зондировал почву. Вдруг она еще не отказалась от идеи родить ребенка. Ведь ей всего лишь тридцать пять лет. Не согласится ли она родить от меня? Мне хотелось иметь хотя бы одного внебрачного ребенка. Для чего? Во-первых, для самоутверждения. Сережа  Митич похвалялся, что у него много внебрачных детей (не сомневаюсь, он, супермен, не врал). Неужели у меня не может быть хотя бы одного. Неужели за каждого ребенка я должен расплачиваться свободой и алиментами? Во-вторых, для бессмертия. У меня была вера, конечно, наивная, что дети делают нас бессмертными. Чем больше детей, тем больше шансов стать бессмертным. В-третьих,  если судить по старшему сыну, у меня получались хорошие дети. Почему бы не пополнить наше общество хорошим членом? «Разумеется, я не смогу помочь ей материально, - думал я, - но может, у нее родители состоятельные?»
- Пособие ж платят, - сказала Эльвира.
- Ты думаешь, пособия бы хватило?
- В те годы могло б хватить.
- Да и родители б помогли? Да? – спросил я с внутренним волнением.
Она  как-то уклонилась от ответа на последний вопрос. Видимо,  на родителей ей рассчитывать не приходилось.
- Это я раньше хотела, - призналась она, словно поняв тайный смысл моих вопросов. – Сейчас уже не хочу. Даже рада, что нет. Трудно было бы. У женщин так бывает. Если до определенного возраста ребенок не появится, то потом ее не заставишь.
«То говорит, что жалеет, что сделала аборт, то рада, что нет детей, - думал я с досадой. – Сплошные противоречия».
Я понял, что она не поможет мне осуществить мечту, и потерял к ней интерес.
Вторая рюмка портвейна превратила меня в общительного, остроумного человека. Я смотрел на плоское лицо Маргариты: нет, в постель пока рано ложиться, двух рюмок мало.
Чтобы оттянуть секс, я рассказал ей историю, которая казалась мне интересной.
- Ты, я вижу, долго собираешься, - пробурчала она недовольно. – А у нас нет времени.
Я спешно налил себе рюмку, выпил залпом, потом без перерыва опрокинул в горло еще одну рюмку. Когда вино разошлось по телу, я почувствовал, что вполне готов к серьезным сексуальным испытаниям.
Мы разделись и завалились в постель. Моя рука скользнула по соску Эльвиры.
- Больно, - сказала она педантичным тоном. – Надо осторожнее. Здесь же чувствительное место.
Я, как полагается,  целовал, гладил  ее, но мои ласки были лишены страсти, внутреннего огня. Я с нетерпением ждал, когда же закончится эта процедура.  Она вдруг закряхтела, я решил, что она близка к оргазму, и разрядился.
- Не получилось? – спросил я.
- Ты не расстраивайся, - ответила она. – Сегодня хорошо тебе, завтра – мне.
Злые мысли полезли мне в голову: «О каком «завтра» ты говоришь! Ни завтра, ни послезавтра. Никогда. Это была наша сексуальная лебединая песня».
Пока я был в душе и на кухне, она обнаружила дезодорант, стоявший на подоконнике, и даже испытала его.
- Хороший дезодорант, - крикнула она мне. – Ты им пользуешься?
- Нет, это Калашниковы принесли, чтобы я забил дурной запах от их вещей.   
- Не пользуешься – отдай мне.
Ее просьба поставила меня в неловкое положение: я собирался вернуть дезодорант Калашниковым.
- Хорошо, возьми, - сказал я.
Пока я заваривал чай, она находилась у меня в кабинете. «Как бы она не выкопала еще что-нибудь ценное, - подумал я. –  Попросит - придется отдать».
Она пришла на кухню.
- Может, тебе самому нужен дезодорант? - спросила она с некоторым смущением.
Я обрадовался, что речь до сих пор идет только о дезодоранте, с которым я уже распрощался.
- Нет, нет, бери! – воскликнул я.
Мы напились кофе и вышли на улицу. В четверг она уезжала на родину.
- Ты можешь меня проводить? – спросила она.
- Конечно! – радостно проговорил я, полагая, что раз она в понедельник договаривается о проводах, то до четверга уже не собирается со мной встречаться.
Она попросила меня прийти к  вокзалу,  чтобы перетащить вещи от остановки автобуса до вагона.
- А до четверга мы разве не будем встречаться? – спросила она строго.
- Завтра я еду в деревню. Экспедиция. Материал… - мой голос дрогнул.
- А после завтра? -  Мне показалось, что в ее тоне выразилась подозрительность.
«Надо было сразу сказать: и завтра, и послезавтра... Если скажу сейчас, то догадается, что вру».
Моя мысль  работала лихорадочно:   «Что же сказать?»
Пауза длилась довольно долго. Если после такой паузы я бы сказал, что в среду  тоже занят, то она бы догадалась, что я уклоняюсь от встречи. Мне же не хотелось устраивать сцену разрыва, не хотелось обижать женщину, которая делила со мной постель и доставляла мне удовольствие (пусть даже скромное).  Меня больше устраивало  безболезненное прекращение отношений.   
- А в среду свободен! – решительно сказал я.
Интересно, уловила ли она, что я полностью утратил к ней влечение.
В среду с самого утра меня  стал точить червь сомнения. «Стоит ли встречаться с нею, - думал я. – Она же меня не вдохновляет. Только испорчу впечатление о себе как половом партнере».
Может, уйти из дома или затаиться, сделать вид, что дома никого нет.  Приду в четверг на вокзал. Что-нибудь совру. Пусть даже не поверит. Какая разница?»
Но я не мог  так поступить. Я не мог нарушить фундаментальные нормы этики.  Меня утешила мысль: «Как верблюд наедается впрок, так и одинокий мужчина должен прок насытиться женщиной, даже если она не в его вкусе».
В семь часов раздался звонок. Я покорно открыл  дверь. Эльвира, хрупкая, легкая, в цветастом платьице, бесшумно, как мышка, юркнула в коридор моей квартиры. (В отличие от других моих посетительниц она панически боялась встретиться в коридоре с моими соседями). Я отметил про себя, что внешность у нее вполне приемлемая, что отталкивает меня в ней характер и поведение.
- Ты фильм смотришь? – спросила она.
- Нет. Но сейчас я включу.
Вспыхнул экран телевизора. Показывали очередную серию «Богатые тоже плачут».
Она уселась на кровать и стала с  интересом наблюдать за перипетиями  отношений героя и героини, имена которых вылетели у меня из головы. «Какой у нее примитивный вкус», - подумал я.
Надвигающаяся сексуальная катастрофа вызывала у меня  ужас.  Я жалел, что не купил вина. Это отличный допинг.  «Конечно, если бы я потратил на него деньги,  то  в августе  я  положил бы зубы на полку, - думал я. - Зато сегодня  я был бы на высоте».
Пока она в спальне наслаждалась шедевром мексиканского кинематографа, я на кухне наслаждался бразильским кофе.
Серия закончилась, и Эльвира выпила чашечку кофе. Мне было неловко оттого, что у меня нет вина: возможно, она надеялась, что я устрою прощальный вечер.
Она первой вызвалась сходить в душ. Она помылась довольно быстро. Я залез в горячую воду и долго лежал в ванне. Я тянул время. Как мне не хотелось идти в спальню, где меня ждала Эльвира.   
- Что это ты так долго мылся? – спросила она подозрительно, когда я зашел в спальню.
Ее вопрос вызвал у меня легкое раздражение.
Раздевшись, мы легли в постель. Мои губы прикасались к шее, к груди. На ее лицо я боялся взглянуть: оно вызывало у меня брезгливость. Вместе с тем, мне было мучительно  стыдно, что она вызывает у меня такие чувства. Ведь еще недавно  я страстно целовал ее губы, рот, сосал язык.  Теперь даже  воспоминания об этих эпизодах вызывали у меня содрогание.
Раздались звонки в дверь – один, потом другой, более продолжительный, нахальный: «открывай, скорее открывай». «Кто же это может быть? – думал я. – Неужели Игорь?
- Не назначил ли ты кому-нибудь свидания? – назидательным, отчасти ироничным тоном спросила Эльвира.
- Нет, что ты. Я не делаю таких ляпсусов.
- Не делаешь? – усмехнулась она. – А в прошлый раз. То к тебе родственники пришли, то ты в душ пошел…
- Про душ я не врал.
Незваный гость не уходил. На нас обрушился целый шквал звонков.
- Может, это жена приехала? – с тревогой в голосе предположила Эльвира.
- Не может быть, - ответил я, холодея. – Весной приезжала. Так она предупредила телеграммой. А сейчас ей зачем приезжать?
Но в мою голову вкралось сомнение: «А вдруг это она? В прошлый раз телеграмма пришла утром, а сама она приехала вечером. А сегодня почтальон мог меня не застать».
Я оцепенел от страха, но продолжал хорохориться:
- Я не боюсь разоблачения: жена прекрасно знает, что у меня есть женщины. Но неприятна ситуация…
Я представил, как я открываю дверь, как заходит Ксюша, видит  Эльвиру. Впрочем, я предупреждал ее, что не могу без секса. И все же неприятно…
Звонки стихли.
- Ушел, - проговорила Эльвира с облегчением. – А может, возле двери сидит, ждет.
Я подскочил к окну на кухне и, спрятавшись за стену, посмотрел вниз. Из подъезда никто не выходил. «Неужели ждет?» - думал я.
Я вернулся в постель, и мы продолжили наши занятия. Попка Эльвира заходила вверх-вниз.  Вдруг она затихла. Я уж с надеждой подумал, что она кончила.
- Ты какой-то вялый, - сказала она недовольно. – Приходится самой.
Я чуть было не взорвался. Но сдержался и довольно спокойно сказал:
- У тебя странные представления о сексе. Ты считаешь, что мужчина должен работать, а женщина ждать.
Ее руки толкают меня вниз, к влагалищу:
- Поцелуй пока там…
- Я не могу там, - взрываюсь я. – Там я могу только в пьяном виде.
Мое тело бессильно падает на постель, подушка прячет мое злое лицо.
«Зачем я себя мучу, - думаю я мрачно. – Если бы не инстинкт, то никогда не лег бы с нею в постель».
- Может, я в чем виновата? – тихо спрашивает она.
Я энергично отрицаю:
- В чем  ты можешь быть виновата!
- Может, что-нибудь не так делаю.  Я тебе нравлюсь?
Мне хочется закричать: «Нет, не нравишься! Ты мне противна!», но говорю я совсем другое:
- Конечно. Очень нравишься.
Правда, голос мой звучит отрешенно, фальшиво. Мне стыдно.
- Может, мне одеться?
- Да, одевайся! - почти кричу я.
Раздражение  полностью овладело мною.
Она встала с постели. В ней проснулась стыдливость: она схватила юбку и прикрылась ею.
- Что с тобой?
- Я стесняться начала, -  смущенно ответила она.
Прикрывшись  юбкой, она пошла в ванную.
- Можно я побуду у тебя часов до десяти? – спросила она.
Я надеялся, что она уйдет сразу. Но не выгонять же ее.
- Конечно. Оставайся.
- Вдруг там кто-то сидит, -   объяснила она причину своей задержки.
У меня возникло подозрение, что она страдает фобией. Возможно, когда-то ей, бедняжке, досталось от жены какого-либо любовника.
Обнаженный, я лежал на кровати, а она, одетая, сидела на стуле рядом. Я успокоился, и вскоре она, обнажившись, легла рядом со мною. Как только я стал входить в нее, эрекция исчезла.
- Ненавижу презервативы! – закричал я в отчаянии.- Хорошо, если бы сначала без него. А потом можно было бы надеть.
Она оставалась непреклонна: горький опыт заставлял ее быть жесткой.
  Наконец,  мои муки закончились.
- Тебе было хорошо? – спросила она.
- Хорошо. Очень хорошо.  У тебя я не спрашиваю. Сегодня я был не в форме.
- У тебя женщина была сегодня? – спросила она.
- Нет.
Я не врал. Люда была у меня накануне.
- А у тебя с мужем в сексуальном плане все в порядке было? – поинтересовался я.
- Да.
- А психологические проблемы были?
- Да.
«Бедняга, - подумал я о нем. – Как ему удалось прожить с нею четыре года. Я бы не выдержал и четырех дней».
Я проводил ее до остановки. Она напомнила мне, что на следующий день я должен проводить ее – у нее много вещей.
На вокзал я пришел полдесятого вечера, на двадцать минут раньше, чем договаривались. Эльвиры не было. Я не знал, где остановка ее автобуса. «Как подъедет какой-либо автобус, я к нему подойду». Но автобусы не появлялись. Чтобы скоротать время, я ходил по освещенному фонарями тротуару и посматривал на встречных женщин. Глаз положить было не на кого: женщины попадались толстые и некрасивые.
«Нельзя спать с женщиной, которая тебе противна, - размышлял  я. – Лучше мастурбация, чем секс с неприятной женщиной. Мастурбация не мешает  воображению создать образ прелестнейшей партнерши, а  неприятная женщина мешает».
Первый автобус подъехал в начале одиннадцатого, когда уже совсем стемнело. Я подскочил к остановке. Эльвиры не было.
Я прошелся вдоль поезда: она не попалась на глаза. Почему мы не встретились с нею, осталось для меня загадкой. Так или иначе, ей, бедняжке, самой пришлось тащить в вагон вещи. Мне было неловко перед нею, но я сделал все, что мог.
Поздно вечером, когда я уже лежал в постели,  снова заработала моя мысль, и я продолжил развивать теорию, созданную на привокзальной площади:  «В трезвом виде с неприятной женщиной спать нельзя, а в пьяном – можно. Чем больше тебе не нравится женщина, тем больше надо выпить. Женщин можно разделить на несколько разрядов. Женщины первого разряда – это те, с которыми можно заниматься сексом даже в трезвом виде. За этой группой следуют женщины, с которыми можно лечь в постель, выпив одну рюмку водки. И так далее.  В сущности, Эльвира недурна собой.   Чтобы  последний вечер прошел успешно,  достаточно  было выпить всего лишь три рюмки водки».


  Продолжение следует