Друг познаётся...

I
– Дядя Толя, помоги насадить… насади молоток на ручку пожалуйста, – пацан смотрел через калитку твёрдым уверенным взглядом, готовым дать отпор, если его вдруг попытаются поднять на смех или ещё как-нибудь унизить. Этот молоток ему вручила баба Марина. Отцу она поручила разбирать старый сарай, Кирилл тоже хотел принять участие, крутился вокруг отца, хотя бы гвозди из досок повыбивать, но инструмента ему не досталось. Тогда баба Марина залезла на чердак, скинула оттуда всякий хлам, там и оказался этот доисторический инструмент.
– Как же я буду им работать? – расстроился Кирилл, – у него же ручка выпадает.
– А ты сходи вон к Петровичу, наискосок через дорогу, он быстро тебе поможет, если дома.
– Что за Петрович?
– Да Толя. Анатолий Петрович, он любит с деревяшками возиться и с инструментом всяким.
– Я его не знаю.
– Вот и познакомишься. Или боишься?
– Ничего я не боюсь! Он же не кусается, – попробовал сострить Кирилл.
– А ты проверь.
Мальчик шёл с молотком и думал, как ему лучше начать разговор, как обратиться к незнакомому человеку. Он не был одиночкой, но новые знакомства у него не очень получались. «Хорошо тем, – подумал он, – кто без мыла может в любую щель залезть, через секунду они уже в незнакомой компании как свои. А я такой подойду, что сказать? Эй, есть кто дома, или что? Ну, выйдет кто-то, как обратиться? Анатолий Петрович? Как-то официально, типа я такой в галстуке, дайте пожать вашу руку, – Кирилл улыбнулся, – или, Толян, как дела, деревяшку в железку не вставишь?» Мальчик любил в голове обыгрывать смешные и весёлые ситуации, от этого его часто замечали с улыбкой на лице и весёлой искоркой в глазах, это располагало к нему, люди отвечали ему взаимностью, улыбались в ответ. Но сейчас ему было не до веселья. «Чё делать-то? А если выйдет его жена, а если ребёнок, да ещё его возраста? А если выйдет мужик, но это будет не Анатолий Петрович, а я буду ему рассказывать, что мне надо… а вообще, что мне надо? Как сказать-то?» С кашей в голове он плёлся через дорогу.
Анатолий докапывал очередную грядку и подумывал уже, что не плохо было бы передохнуть. Он прямо видел себя сидящим на завалинке под весенним солнышком с цигаркой в зубах, но в его мечтах фуфайка почему-то была расстёгнута, шапки не было. «Нет, так нельзя, весеннее тепло обманчиво, так ведь и простудиться можно». Стук в калитку выдернул его из приятных иллюзий. Анатолий Петрович был мужиком в возрасте, но в полном расцвете сил, по молодости девки заглядывались на него, да и сейчас он не растерял своей человеческой красоты, чуть выше среднего роста, широкоплечий, жилистый, в каждом движении чувствовалась деревенская сила. На вид ему было лет пятьдесят, но на самом деле он был давно на пенсии, промышлял огородом и разными деревянными поделками, в основном табуретками и стульями.
У калитки стоял какой-то пацан, Анатолий воткнул лопату в недокопанную грядку, вытер о брюки ладони, пошёл смотреть. Кто такой? На вид лет 12, ну, плюс-минус. Городской что ли? Так это внук Маринки, ни чего себе, как вырос! Ну да, чужие дети растут быстро. Мальчик смотрел открыто, даже вызывающе, лицо было спокойное, только горевшие уши выдавали волнение. Давно Давыдов не видел такого взгляда, нынешняя молодежь смотрит на мир другими глазами, без тени смущения и неуверенности, абсолютная безграмотность и отсутствие воспитания в духе коллективизма порождает индивидуумов, безапелляционно уверенными в своей индивидуальной значимости, окружающий мир они оценивают лишь с точки зрения своей выгодности, а людей меряют по уровню успешности, которая характеризуется для них наличием и количеством крутых шмоток и побрякушек. Отсутствие мозгов при наличии бабок очень даже приветствуется у них и возводится в ранг идеала. Абсолютное неуважение к старшему поколению, учителям и наставникам перемешано с раболепием перед хозяином-работодателем и непосредственным руководителем. Пустой всезнающий безразличный взгляд встроен в систему познания мира типа, а зачем мне это, это мне не пригодится и не принесёт успешности и выгоды. Конечно, не все такие, вот один из «не таких» стоял за калиткой. У мальчика вызов во взгляде хотел прикрыть смущение, внутренний мир пытался прикрыться наружностью, но только ещё сильнее обнажал его душу. Именно сейчас в неё можно было максимально гадко плюнуть или наоборот, вложить что-то хорошее. «Не спугнуть бы», подумал Анатолий, сделав безразлично-заинтересованную мину, он спросил:
– Что тут у нас?
– Да вот… молоток, – мальчик дальше мысль развивать не стал, лишние слова могут только всё испортить.
– Хороший молоток, советский, поработал много, но ещё послужит, а ты молодец, что такое добро принёс, послужит ещё. Ну, что стоишь, заходи, посмотрим, что можно сделать, – Петрович хотел вовлечь в разговор самого пацана, – вот видишь, клеймо на нём стоит, знак качества, 0,500 – это вес, ручка, конечно, никуда не годится, твой дед, поди, ещё насаживал?
– Не знаю, я деда своего не видел.
– Хороший был человек, мы с ним вместе и наш, и его дом строили.
– А вы откуда знаете, кто мой дед?
– Ну как не знать-то, не первый раз к бабке Марине приезжаешь то… Я же тебе как другу, другому бы не стал бы делать никогда. – Кирилл улыбнулся, понял, что дядя Толя так шутит. Тем временем они дошли до сарая, Анатолий открыл дверь.
– Ух ты! – только и смог выдохнуть Кирилл, он забыл про молоток, про мужчину, он попал в сказку, ну, если не в сказку, то сказочный отдельный мир. Как будто нет за этими стенами ничего, ни калитки, ни забора, ни деревни. По стенам стояли верстаки, деревянный и металлический, стол с какими-то станочками, отдельно какой-то станок размером со стол, по стенам висели разные инструменты, пилы, ножовки, топоры и молотки, рубанки, электрический инструмент, баночки с болтами и многое другое, всё на своих местах. Над потолком висели разные бруски, дощечки, заготовки каких-то деталей. Свет проникал сквозь щели стен сарая, больше похожего на навес, обшитый досками, и в нём царил полумрак, но Кириллу показалось, что он попал в какой-то вечерний Луна-парк. Конечно, это были не карусели, но станки и инструмент завораживали не меньше. В центре сарая стоял циркулярный станок, являясь венцом столярного праздника.
Анатолий не мешал мальчику стоять с открытым ртом и широко распахнутыми глазами, он тем временем достал откуда-то сверху небольшое полешко, снял со стены топорик с ножовкой.
– Видишь, – сказал он мальчику, – каждый инструмент должен быть на своём месте, подошёл и взял. Пойдём на улицу, – на чурке, объятой по периметру стальным обручем, мужчина начал ловко обрабатывать заготовку, превращая её в подобие ручки, один конец обтесал так, что он туго стал заходить в отверстие молотка, сделал пропил, насадил головку молотка на рукоятку, вытесал из щепки клин, – пойдём в мастерскую, молотком, видимо, железо обрабатывали, заусенцы образовались, – объяснял он мальчику, водя большим пальцем по бойку, – начнёшь гвоздь забивать, заусенец отлетит, да бабке Марине в глаз или тебе. Так нельзя работать, безопасность превыше всего, прежде чем приступить к работе, посмотри, всё ли в порядке, инструмент, рабочее место. Ведь в чём радость? Это когда работа спорится, а не когда травмы получаешь. Как считаешь?
– Ну да…
Анатолий достал клей, помазал клинышек и вбил его в рукоятку со стороны молотка.
– Теперь будет сидеть мёртво, – включил наждак, обработал заусенцы на бойке. С другой стороны наждака была приспособа с наждачной лентой, на ней довёл ручку до совершенства. Ручка у тела молотка получилась чуть толще отверстия, потом плавно сужалась и на конце снова было утолщение, чтобы инструмент не выскакивал из руки, – удобно?
Кирилл взял молоток в руки, ничего удобнее и лучше он в руках не держал. Это было какое-то волшебство. Пока мужчина ходил от одного места к другому, пока работал, мальчик завороженно ходил за ним, смотрел за действом, казалось, что как будто из ничего рождается что-то грандиозное, но всё происходило так просто и обыденно, как будто такое мог сделать любой, проходивший мимо. Рука не хотела выпускать инструмент из пальцев.
– Очень удобно!
– Ну вот, а ты боялась, дай-ка его сюда, – Анатолий смочил тряпочку какой-то коричневой жидкостью, смазал ручку, - пойдём покурим, ты какие куришь?
– Я эти… это, не курю я, – не сразу сообразил Кирилл, про что его спрашивают, он не собирался выпускать свой инструмент из виду, наблюдая, куда дядя Толя его понесёт.
Они сели на завалинку, Анатолий достал кисет, вынул из кармашка листок от отрывного календаря, насыпал табаку, послюнявил край бумажки.
– Это хорошо, что не куришь, даже не пробуй, я вот теперь мечтаю бросить, а всё, не получается уже. Зачем это надо, по дурости в армии начал и теперь никак, – Давыдов лукавил маленько, никогда он и не подумывал бросать курить, это был для него целый ритуал, граница окончания одной работы и подготовка к другой. Кисет ему подарила жена, и он им очень дорожил и гордился. По утру готовил бумагу на целый день, складывал её в боковой карман кисета, добавлял табак если было мало, и только тогда приступал к утренним процедурам. Вот и сейчас, закончив одно, он получал удовольствие от его завершения. Втягивал дым медленно, немного его держал в себе и выпускал вверх, наблюдая за процессом, – спортсмен что ли?
– Да не особо. Зимой на коньках, летом в футбол с пацанами и всё. Я в музыкалку хожу на гитару.
– Ага, девки любят, когда под гитару. Есть девчонка-то? – Анатолий посмотрел на пацана, а у него не только уши, но и щёки, и нос покрылись краской, – да я так спросил, какое мне дело. Тебя как звать-то?
– Кирилл, – и само вырвалось, – Саенко, – «бли-и-и-н! – подумал Кирилл, – Кирилл, блин, Саенко, блин! Как пятилетний пацан! Имя и фамилия, что б не потерялся! Еще какая картинка на горшке скажи… дядька, наверное, подумал: вот дурак-то».
– Хорошо на улице, тепло. Вон, видишь, воробьи на берёзе расчирикались, аж уши закладывает. Я почему эту берёзу не срубаю – воробьи на ней живут, – Анатолий Петрович не давал времени мальчику заниматься самобичеванием, – это они выясняют, кто круче, чья воробьиха красивее. Сейчас, минут через пять, успокоятся и все рассядутся по своим местам. А ты бабке Марине скажи, что у тебя сегодня выходной. Пусть клей подсохнет, а завтра уже с утра и приступай. Что строить-то собрался?
– Да мы с отцом сарай разбираем, помогать-то надо.
– Конечно! Отцу своему, Ваньке, привет передавай, а мамка-то где?
– Она работает ещё, не в отпуске.
Вдруг из-за дома вылетела большая лохматая собака и с лаем и рычанием побежала на Кирилла.
– Свои, Фил, свои, спокойно, – барбос виновато завилял хвостом, подошёл к хозяину, мальчик протянул к нему руку, – не боишься?
– Боюсь, но знакомиться-то надо.
– Смелый. Молодец!
– Фил?
– Филимон. Свои, Филимон, это друг. – собака ткнула носом в руку мальчика, вильнула хвостом. – ну всё, друг. Я же сказал тебе, как другу, другому бы не делал.
Воробьи тем временем расселись по веткам и чирикали друг на друга «одиночными выстрелами», скорее всего, для того, чтобы отметиться, типа, я здесь, а может просто радовались тёплому солнышку.
– Дядя Толя, а можно мне ещё раз прийти, посмотреть, как Вы что-нибудь делаете в мастерской?
– Нет, нельзя. Посмотреть нельзя. – Анатолий сделал глубокую затяжку, выдохнул, пожевал губами, – а вот поработать со мной можно будет. Но тебе как другу, другому бы не разрешил.
– А когда?
– Дай огород докопаю, а то старая ругаться будет. А сёстры, братья у тебя есть?
– Танька, сестра, она-то как раз спортсменка, в спортивный лагерь поехала на целый месяц.
– Это хорошо. А ты в деревню?
– Ну да. Не люблю я эти лагеря, всё по команде, строем, ать-два. А здесь хорошо. Борька только что-то не приехал ещё, друг мой с Заречной.
– Заречная большая.
– Да на краю деревни.
Так они посидели ещё минут десять, но в гостях хорошо, но пора и честь знать.
– Спасибо, дядя Толя, пойду я домой.
– Не за что, пойдём, я калитку закрою.
– Доброе утро, Анатолий Петрович, – по дороге на велосипеде мимо ехал местный милиционер лейтенант Гришка Большаков, хороший пацан, умный, в школе был почти отличником. Поступил в Барнаульское Авиационное училище, но дефективные менеджеры у руля страны решили, что авиация нам больше не нужна, и Григорий Васильевич не стал искать, где заканчивать осваивать лётчицкую военную профессию и, как бы по наследству, вместе с имуществом передался в Юридический институт милиции.
– Да уже день вообще-то, здорово, Григорий. А УАЗик куда дел? Теперь на велосипеде на охоту поедем?
– Решил сделать обход родной деревни, да вот с тобой, Петрович, поздороваться.
– Ну молодец, порядок прежде всего, если что говори, всегда поможем.
– Ой, да что у нас может быть, Анатолий Петрович, тем более до обеда, да посреди недели. А где Екатерина Николаевна?
Да пёс её знает, ушла куда-то, кстати, Филимон прибежал, значит и она где-то плетётся, сейчас придёт.
Екатерина застала Анатолия на своём месте на завалинке. Немного прихрамывая, походкой вразвалочку она зашла во двор, в галошах на собачьи вязанные носки. Фил подсунул голову ей под руку.
– Ой, Филимон, отстань, – она тяжело дышала, после ходьбы лицо раскраснелось да и одета она была тепло, на голове платок, халат, сверху халата безрукавка с засаленными карманами. «Сдаёт моя старушка», подумал Давыдов.
– Садись рядом, отдохни.
– Да ну тебя, табачищем своим опять надымишь, и так дышать нечем.
– Помнишь, как на трудах меня в школе кормила? Ведь гадость была невозможная.
– Ой, Толя, не трещи! Это тебя Катька Егорова гадостью кормила, а потом я тебе дала попробовать своего супу, потом за уши невозможно было оттащить.
– Ты у меня молодец, Катька, не зря в столовой в совхозе работала.
– Ага, пока не выгнали, как совхоз развалился.
– Меня то раньше, как Горюнов пришел начал всё продавать да растаскивать, так сразу и оптимизировали.
– Ну а на хера ты там был нужен! Хе-хе-кхе-кхе-кхе, - засмеялась Екатерина и сразу закашлялась, – это же курам на смех, агроном в животноводческом совхозе.
– Ну да, траву косить они и без меня могли.
– А что это ты, Толя, про молодость вспомнил? Старческий маразм подкрадывается? Или в школу обратно потянуло?
– Да нет, Катя, пацан тут соседский заходил молоток починить, внук Маринкин, ну, такой хороший, взгляд светлый, не испорченный нынешними бандитскими мыслями.
– Кирюха что ли? Внук Николаевны? Ну да, хороший мальчик. Приду, табуретку всегда подаст, буду ли чай спросит.
– Да, Катя, ему годков, как и нам с тобой примерно было, когда ты меня супом в школе подчевала, вот и вспомнил.
– Ну ты, Толя, и нашёл, что вспомнить-то! А как ты меня в восьмом классе повел за Берёзовку к устью Талицы, не помнишь? Как мы под утро только домой вернулись? Ох, и досталось же мне! Да и тебе тоже.
– Ну как же не помнить. С красными задами мы ещё больше любить друг друга стали.
Так они и сидели не завалинке, пока Екатерина не отдышалась. Анатолий цигарку затушил сразу же, отломил дымящийся пепел, бросил в огород, а целый табак ссыпал обратно в кисет. Филимон притащил откуда-то старую кость, расположился у ног хозяев и делал вид, что занят только ей, а сам внимательно слушал разговор, ловя интонацию каждого слова… Толя да Катя, Катя, да Толя, с самой школы они называли друг друга так и не было ничего милее. Даже разговаривая с детьми говорили: «Толя пошёл за дровами» или «Катя сказала сделать то-то». Сын с дочкой так их и называли – Толя и Катя. «Катя, дай денег на обед в столовке», «Толя, я сегодня пятерку по математике получила». Друзья Кости и Маринки поначалу были в шоке, но потом привыкли и уже не спрашивали, кто у них дома, когда Маринка звонила от подруги домой, чтобы отпроситься с ночёвкой и в трубку говорила, - «Катя, Толю позови». Она знала – отец-то отпустит.
Дети уже давно имеют свои семьи. Приезжают редко, правда. Маринка в Москве живёт, понесли её туда черти, а Костя в Приморском крае, где-то под Хабаровском, сильно не наездишься. Но пока здоровье позволяет, родители не жалуются, скучают только. Правда Катя всё чаще стала болеть, да на ноги жаловаться, а Толя ещё ого-го, вся деревня у него мебель заказывает, большой он мастер по деревяшкам. Его и в школу-то с удовольствием взяли после оптимизации совхоза трудовиком. Но мастерские в школе совсем пришли в негодность. Деньги на ремонт были сворованы ещё в Быстрянке, а может и ещё раньше. Поэтому уроки технологии из мастерских перебралась в учебные классы, где ученики занимались в основном ерундой. Несколько лет Давыдов проработал учителем биологии, но и она перестала быть нужной для будущего нашей страны, поэтому до пенсии Давыдов дорабатывал сторожем и по совместительству подсобным рабочим в детском саду «Теремок». Но жизнь текла своим чередом, от совхоза остались рожки да ножки, в Берёзовку потянулись дачники, а оставшиеся мужики промышляли кто чем мог. Кто охотой в лесу, кто рыбалкой на Катуни (в Берёзовке разве что лягушек ловить), кто вениками торговал на трассе, кто огородом в деревне. Ну а Петрович свой промысел имел, с детства, можно сказать, им занимался.
Екатерина пошла в дом, обед скоро, надо подумать, чем мужа кормить, а Анатолий продолжил работу в огороде, весенний день год кормит.
– Петрович, бог в помощь, – у калитки стоял Ватрушев Стёпа. Бритвенный станок к его скуластому лицу не прикасался давно, на голове шапка-ушанка набекрень, одно ухо заправлено за отворот, второе висит, как ухо у Фила, охотничий комбинезон на голое тело, вся грудь нараспашку, кирзовые сапоги гармошкой, – закурить есть?
– Ну а как же! Свой табачок, самосад, угощайся, – Анатолий достал кисет, два листочка от календаря, насыпал себе, кисет отдал Степану, – здорово, Ильич, что-то давно видно тебя не было.
– Да я заимку строил охотничью, думаю, открою охотничий домик, шашлыки, комнаты отдыха, полянка для стрельбища, может, люди потянутся.
– Где же это?
– Недалеко, за Образцовкой, сразу за лесом. Земля там ничейная, оформлю документы, моя будет.
– Так ты у нас олигарх!
– Ага, штаны только подтяну. Может, соберёмся, типа, на охоту, заодно и заимку посмотрите.
– На кого ты по весне охотиться собрался, на мышей что ли?
– На селезня пойдём.
– По лесу?
– Зачем по лесу, на УАЗиках, Гришкином и моём поедем.
– Надо подумать, сейчас не могу сказать, Катерина что-то приболела. Тебе домой позвонить?
– Нет, меня дома не будет, как узнаю, поедешь или нет?
– Через ментовскую Моторолу, ты же ещё её не вернул Григорию? Я ему скажу, он тебе по рации и передаст.
На том и порешили.
II
– Катя, мужики на охоту приглашают на выходные.
– Так езжай.
– А ты как? Вон, вся кашляешь, да не можешь.
– А чё мне, уж обойдусь без тебя-то, много ли мне надо, чая пошвыркаю да спать лягу, свиней-то уж осилю накормить и подстилку поменять, как-то до этого обходилась, – через пять минут она уже сопела ровным глубоким сном, а Анатолий Петрович ворочался с боку на бок, слушал ходики на стене, мерно отбивающие уходящее время, тик-так, тик-так.
Далось ему это детство! Никакой ностальгии он не испытывал, но сейчас воспоминания отогнали весь сон. Пятый класс, нет, наверное, шестой, да, точно шестой. В советское время мальчиков учили работать с инструментами и техникой. В то время при школе было три оборудованных мастерских в двух отдельных зданиях, в одном были расположены столярные деревянные верстаки, склад для столярного инструмента, токарный станок по дереву, две больших классных доски, на которых рисовались эскизы заготовок и готовых изделий, множество плакатов и главное – школьный музей поделок учеников. Там были и самые простецкие и достойные выставляться на серьёзных союзных выставках. Анатолий помнил, что не было ни одного урока труда в этой мастерской, чтобы он с интересом не разглядывал стеклянные витрины музея. Все экспонаты он знал наизусть, но каждый раз они притягивали его к себе, он пытался представить, каким образом и каким инструментом создавался тот или иной изгиб или выступ на деревянной фигурке. Больше всего его поражал монумент воина-защитника, установленного на Мамаевом кургане, фигура была размером по высоте миллиметров четыреста, трещина в дереве проходила как раз по левой груди. Николай Васильевич Беляков, трудовик, рассказывал, что он предлагал автору копии заделать трещину, но тот наотрез отказался, сказал, что местоположение этой трещины выбирал целенаправленно, подчёркивая этим боль и раны всего советского народа при защите Родины. Рука с автоматом была выполнена из отдельного куска дерева и приставлена к телу достаточно грубо, но всё остальное выполнено филигранно, мышцы, взгляд, камень, из которого вырастает фигура выглядели настолько естественно и чётко, что появлялось обманчивое ощущение лёгкости изготовления, но Толя понимал, что изготовить из цельного куска дерева такую фигуру очень непросто. Стоя у витрины он представлял, каким инструментом вырезались впадины на стволе ППШ, чем дорабатывалась причёска и как мастер подлазил к впадине подмышки правой руки с гранатой. В тайне ото всех он пытался вырезать фигурки, но люди у него не получались совсем и никак, поэтому такую затею он вскоре бросил. Не нужно показывать то, что показывать стыдно.
Вторая мастерская предназначалась для слесарных работ. Верстаки располагались в середине помещения двойным рядом, перегороженным сеткой для безопасности учеников, на каждом ученическом месте стояли тиски. Помещение было всё обвешано плакатами по технике безопасности и способами обработки металлов. В дальнем конце мастерской стояли двигатель, коробка передач и задний мост трактора МТЗ, в простонародье Беларус, с продольными разрезами для изучения матчасти сельхозтехники.
Эти мастерские были древними обветшалыми строениями, но они были! Мальчики в них осваивали азы мужского труда, в них всегда было тепло, хоть туда и ходить надо было из школы через улицу. Ох, и ругался Николай Васильевич, но пацаны всё равно все до единого прибегали в школьной форме без верхней одежды, это было из года в год в любом классе. В пятом классе мужская половина учеников изучала слесарное и столярное дело. Столярничье заключалось в основном в изготовлении указок для учителей, а слесарство в умении резать метал зубилом и изготовлении из тонкой оцинковки металлических коробок и ящичков. В шестом классе к пацанам уже предъявлялись требования по-взрослому, они изучали механизмы тракторов, косилок, сеялок, уборочных машин, делали записи в тетрадях, а потом отвечали на вопросы, писали контрольные.
Но когда Толе Давыдову пришло время идти в шестой класс, крыша слесарной мастерской обвалилась, благо в каникулы, никого не придавив, и руководством школы было принято решение продолжить обучать мальчиков шестого класса столярному делу. Тогда-то Николай Васильевич Беляков покопался в своих залежах плакатов, вытащил плакат с деталировкой табуретки и произнёс вступительную речь на первом уроке:
– Все мы не хуже других знаем устройство Беларуса, тем, кому это интересно на покосе или при вспашке со своими отцами не раз занимались ремонтом нашей деревенской техники. Оно, конечно, повторенье – мать ученья, но в этом году мы с вами попробуем позаниматься более полезным для Берёзовки делом. Только для вас я держал это изделие на закуску, и оно называется табурет! В течении года или пока нам не сделают слесарную мастерскую, мы будем осваивать изготовление посадочных мест для наших задов. И ничего смешного в этом нет. Вот вы сейчас сидите как раз на табуретках и многие из них, как вы знаете, уже шатаются и скрипят. Так вот, даже если нам с вами удастся заменить табуретки здесь, то ученики, которые будут учится после вас, скажут вам спасибо, а если мы обеспечим табуретками еще и девчоночный кабинет, то спасибо нам скажет директор и все девочки школы, – так или приблизительно так говорил учитель, Анатолий точно не помнил, он помнил, что Николай Васильевич к каждому пацану относился с глубоким уважением и вниманием, про каждого он знал, чем тот дышит, что его интересует, любит ли мальчик спорт или увлекается техникой, драчун или музыкант. Пацаны его любили как собственного отца, шли к нему со своими проблемами, ждали совета или утешения, точнее, понимания. Иногда, натворив что-то и боясь идти домой, приходили к нему, и не всегда он их жалел или утешал. За плохие поступки надо отвечать, но отвечать, как мужчина, а не как трус. Этому он их учил.
Табуретку надо было сделать стандартную. Каких миллионы по стране стоят в разных домах и квартирах, но юный Толя хотел сделать что-то особенное, не такую, как все, он нарисовал табуретку, которую где-то видел по памяти или ему казалось, что видел, может он сам её придумал. Ножки этой табуретки у самой седушки выгибались наружу, а потом плавной дугой как бы пытались сблизиться, но у самого пола снова отдалялись друг от друга, выписывая английскую букву «S», проножки располагались в самом узком месте между ножками, почти по середине высоты ножек, царга была изящной, у ножек ширина была стандартной, а посередине делалась тоньше.
–  Красиво нарисовано, - сказал Николай Васильевич, – но нарисовать проще, чем сделать, попробуй сначала сделать простую.
– Нет, я буду делать такую… если Вы мне поможете, Николай Васильевич.
– Хорошо, но оценку я буду тебе ставить за готовую табуретку, а не за твои намерения, – он ушёл в подсобку, принёс оттуда брусок потолще тех, которые разобрали ученики для ножек. – тебе как другу, другому бы не дал, сделай одну, а потом посмотрим.
Анатолий помнил, с каким рвением он приступил к изготовлению ножки, он взял на себя обязательство и обязан был его исполнить. Как раз в этом возрасте у мальчиков проявляется чувство долга, ответственности, осознания понятия слова «клятва» и т.д. Именно в этом возрасте пацаны пробуют друг друга на «слабо» и именно в этом возрасте они наиболее беззащитны, они ещё не различают такие понятия как отвага, бесстрашие и долг. Очень легко сломать психику молодого человека, принуждая его сделать несвойственный для его мировоззрения акт. Отморозки могут «на слабо» принудить его, например, убить кошку или другое животное. Не в силах выполнить это и отказавшись, мальчик может всю оставшуюся жизнь чувствовать свою неполноценность, хотя, в этом случае, он проявил как раз мужество и силу воли. Поэтому в 12-13 лет необходимо пристально следить за психическим состоянием своего сына.
От педагогических философских рассуждений Анатолия отвлекла кошка Маруська, видимо, чувствуя, что хозяин не спит, она пыталась устроиться у него на груди, громко треща, как старый холодильник. Испугавшись, что этим шумом Маруська разбудит посапывающую Катю, Анатолий аккуратно передвинул кысу в ноги, посмотрел на свою жену, она спала чуть, приоткрыв рот и по-детски вытянув вперед губы, одеяло сползло с нее и во сне, пытаясь не растерять собственное тепло, она инстинктивно поджала под себя ноги. «Эх, Катя, Катя, какая ты у меня ещё совсем маленькая девочка», с нежностью подумал Давыдов, аккуратно поправил одеяло на ней и погрузился опять в воспоминания.
Каким только инструментом он не пытался обрабатывать деревяшку, он прямо видел внутри неё ножку для табуретки с изящными изгибами, воздушную, но эти самые изгибы давались ему не легко. Им овладел азарт, с Николаем Васильевичем он договорился, что будет работать ещё и после уроков, учитель согласился «но только как другу, с другим бы не остался». Он пилил, строгал, колотил киянкой по стамеске, дело шло, но медленно, одноклассники делали уже третью ножку, а он возился с первой, но ему эта работа нравилась! У него болели пальцы, плечи, но ещё никогда такого удовлетворения от труда он не испытывал.
Вместе с Николаем Васильевичем они возвращались домой, часть дороги им было по пути, мальчик был возбуждён, болтал без умолку о разном, а учитель шёл молча и улыбался украдкой, радуясь, что труд его не проходит даром хотя бы для одного ученика. На уроках Николай Васильевич никак не выделял Толю, наоборот, он больше уделял внимание тем, у кого получалось хуже, показывал им, как правильно держать инструмент, как правильно располагать руки, чтобы не нанести себе травмы, проверял, как настроен рубанок, чтобы лезвие ножа было параллельно подошве, а глубина резанья была комфортна для ученика. Настроив инструмент, он обычно говорил, отдавая его ученику: «тебе как другу, другому бы не делал».
Был у них в классе мальчик, ну, как был, он и сейчас в Берёзовке живёт, звали его Давид со странной фамилией Лебедь, он всё пытался сделать как-то аккуратно и неуверенно, взять инструмент, провести рубанком по заготовке, деревообработка получалась у него плохо, и пацаны начали было над ним посмеиваться. Тогда Николай Васильевич мигом прекратил смех, подозвав к себе Давида, он потрогал у него торцы пальцев на левой руке и заставил сделать это каждого ученика, пальцы у Давида на кончиках были твёрдые, как кость.
– Можешь ли ты мне сказать, Давид, почему у тебя такие пальцы? – спросил учитель.
– Я играю на скрипке, – тихо сказал Давид, он стоял красный как рак.
– То, что у него на пальцах, называется мозоли, а они появляются при долгом, упорном и изнурительном труде. У кого-нибудь из вас есть мозоли на руках от какой-нибудь работы? – все молчали, уставившись на свои руки. – А у него есть! Конечно, кому-то кувалду в руки, а кому-то скрипку, но и то и другое тяжёлый труд.
Потом от самого Давида мальчишки узнали, что Николай Васильевич ходил к его родителям и имел долгую беседу о том, что конечно, музыкальные пальцы надо беречь, но рана на пальце заживёт, а раны от насмешек могут не зажить никогда, и что ещё не известно, куда закинет судьба человека, поэтому он должен быть готов ко всему, и забить гвоздь для мужчины должно быть также просто, как и завязать бантик на шнурках.
Ходики пробили три часа, Катя перевернулась на другой бок, Маруська ушла по своим кошачьим делам, за окном начали подавать голоса первые птицы… Толя всё-таки добил первую ножку, она действительно получилась изящной, глядя на неё никто бы не сказал, что это для табуретки, скорее всего предположили бы, что это какая-нибудь балясина от перил. Тогда Николай Васильевич принёс Толе небольшой топорик из дома с невзрачной прямой ручкой и прямым лезвием, на торце стояла печать «0,8».
– Тебе как другу, другому бы не принёс, это специальный топор для столяра, ручка у него прямая, чтобы можно было ухватиться на любом расстоянии от лезвия. Надо что-то мелкое обработать – взял поближе, надо посильнее размахнуться – взялся подальше от полотна, а лезвие прямое – чтобы можно было резать, как ножом, попробуй, может, у тебя быстрее работа будет спориться, – Толя взял топор в руку и не почувствовал по началу ничего необычного, топор на палке, да и всё, не то, что мощный топор на красивой изогнутой ручке, лежащий на складе. Когда Николай Васильевич отлучался, кто-нибудь из учеников обязательно пробирался на склад, брал этот топор, типа, я викинг, топор действительно ложился в руки так, что вызывал желание помахать им и во что-то воткнуть. Но поработав немного Толя понял, что инструмент очень удобный, им можно было заменить весь инструмент, которым он пользовался до этого при изготовлении первой ножки. Николай Васильевич научил его некоторым приёмам и хитростям, научил правильно затачивать топорик и дело у Толи пошло, он за два урока изготовил три оставшиеся ножки, проножки и царги, осталось сделать в деталях пазы и шипы для соединения, ну, и отшлифовать всё перед сборкой. Толя видел, как радостно и гордо горят глаза у преподавателя.
– Николай Васильевич, а как врезать теперь проножки и царги в гнутые ножки? Поможете?
– Тебе как другу обязательно, – в этот день они задержались до самого вечера, но в итоге работа была закончена. Беляков показал Толе, как топором делать шипы с неровными торцами. Анатолий Петрович помнил, в каком он был восторге, когда все детали сложились в одно изделие почти без щелей и зазоров. С этого момента Анатолий Петрович Давыдов сделал, наверное, тысячу табуреток, стульев столов и столиков, своё мастерство он довёл до совершенства, его изделиями пользовались все ближайшие деревни. Бизнес он на этом не делал, брал денег сколько дадут, а давали кто как, кто и продуктами приносил, кто помогал на что был способен, хотя Давыдов на здоровье не жаловался и старался всё делать сам по хозяйству.
Проснулся он от грохота вёдер в сенях. Екатерина уже управилась со свиньями и возвращалась обратно. Когда дверь открылась, в избу залетел Фил, обеспокоенный тем, куда делся хозяин, облизав всё лицо Анатолия и убедившись, что всё нормально. Довольно гавкнул и пошлёпал на улицу, по дороге опустошив кошачью миску.
– Который час?
– Дрыхнешь как конь, а потом, который час! На улице погода вон какая, – ворчала Екатерина, ставя чайник на плиту.
III
Заимка оказалась новосрубленным двухэтажным домом из брёвен огромного диаметра размером, наверное, пятнадцать на восемь метров, так, по крайней мере, показалось Анатолию Петровичу, он был ещё совсем пустым, по двум стенам подразумевались окна от пола до потолка, в углу была смонтирована барная стойка из брёвен, а по середине лестница на второй этаж, она была величественная, и её изготовление, скорее всего, стоило как весь дом вместе взятый. На втором этаже располагались комнаты по периметру буквой «Г», а остальное – второй свет, от этого весь дом казался воздушным, несмотря на размеры брёвен. Дверей, как и окон ещё нигде не было и Фил с восторгом носился по пустым площадям, время от времени издавая восторженный лай, подбегал к мужчинам, всем видом показывая, как он доволен и рад, и уносился обратно.
– Что, и бармен будет? – спрашивали охотники хозяина заимки.
– Когда народ будет приезжать веселиться, тогда и бармена поставим.
– А где денжищь-то столько взял, Ильич?
– Ну, – смутился Ватрушев, – деньги как бы не мои, спонсоры дали, а я, как егерь, буду тут за хозяина.
Всего мужиков, собравшихся осматривать новую постройку, было шесть, сам виновник торжества Ватрушев Степан Ильич, являющийся местным лесничим, Большаков Григорий Васильевич, местный участковый, оба они имели УАЗы, правда в милиции техника была поновее, и один комплект раций Моторола. Все их считали местной властью, один следил за порядком среди людей, другой – среди зверей, оба были берёзовские, как и остальные охотники – Штолль Георгий Альбертович, одноклассник Григория Васильевича, по жизни они были Гоша да Гриша и не разлей вода, а мужики постарше, Пеньков Сан Саныч, Лебедь Давид Иосифович и Давыдов Анатолий Петрович.
– Будет неплохо конечно, Ильич, но какая охота рядом с городом?
– Ну не скажи, Сан Саныч, в полукилометре отсюда есть небольшое озеро, утки там водятся, а на охоту в горы надо ехать, а здесь отдыхать. Стрельбище доделаем для ленивых папиков, Катунь рядом. Ну а мы шашлычки пожарим, мангалы за домом уже есть. На охоту кто хочет, на машинах в сторону Красногорского надо ехать, да что я вам рассказываю, вы лучше меня все места знаете.
Давыдов с Лебедем решили никуда не ехать, а прогуляться на озерцо, попытать счастье там. Степан остался на хозяйстве готовить шашлыки, Гоша и Гриша взяли с собой Сан Саныча и поехали поискать, где птицы больше. Пока шли, Анатолий спросил Давида, помнит ли он их трудовика.
– Николай Василича? Да я ему по гроб жизни благодарен! Как я тогда стеснялся, что играю на скрипке, да ещё на трудах ни фига не получалось, думаю, ну всё, быть мне в классе самым недоделанным.
– Да брось ты, Лебедь, в наше время так людей не делили.
– Но тем не менее. А Николай Васильевич настоящий преподаватель, сумел ситуацию обыграть так, что меня ещё и уважать стали. Да и родители потом совсем по-другому начали относиться. А почему ты спрашиваешь?
– Что-то ночью не спалось и вспомнились наши труды.
– Ты после них начал мебель делать?
– Да какую там мебель, табуретки да стулья.
Пока утки на озере не было, мужики устроили себе лежбище поудобнее, натаскали сухой прошлогодней травы, расстелили плащи, закурили.
– Я вот помню ещё один момент, – продолжил разговор Давид Иосифович, как будто они и не прерывались, – когда все пацаны были увлечены делом, Николай Васильевич вдруг спросил: «вот вы сделаете табурет и, если вам разрешат сделать с ним, что вы хотите, то что бы вы сделали?» И ведь дал время до следующего урока подумать и подготовить ответ. Понимаешь, заставил нас осознать значимость того, что мы делаем.
– Да? А я что-то не помню такого.
– Да ты чё? Миха Старостин ещё начал рассказывать, что он хочет занять первое место на какой-нибудь выставке табуреток, а у самого ножки разной длины получились, Николай Васильевич потом ещё многозначительно посмотрел на него и его табуретку, говорит, что эту табуретку пока рановато на выставку. Олег Карцер, так фамилия что ли?
– Карцель.
– Во-во, хотел свою табуретку лично директору нашему вручить. Кто только что не придумывал, и маме на восьмое марта, и в клуб поставить, а Сашка-то Карташов сказал, что продал бы свою табуретку максимально задорого какому-нибудь лопуху как антиквариат. И только ты, Петрович, сказал, что делал бы табуретки и отдавал бы стареньким людям, чтобы пожилой человек мог спокойно присесть отдохнуть там, где ему захочется, этим самым растрогал Василича так, что он сказал, урок окончен и вышел из мастерской.
– У него мама сильно болела, мучилась ногами, два шага сделает и отдыхает. Вот это я помню.
Филимон тем временем ловил мышей по берегу, но шум не поднимал, не раз он с хозяином был на охоте, понимал, что к чему.
– Петрович, ты как самый интеллигентный из нас скажи, что с нами случилось? Почему из дружных сплочённых коллективов мы превратились в каких-то индивидуальных хапуг, любящих лишь себя? Нас же воспитывали совсем по-другому! А теперь мы это всё отбросили ради пачки «Юппи», жвачек и драных джинсов, где логика? Неужели идеи социализма утопичны, неужели крах Советского Союза – это и есть доказательство тому?
– Нет, Давид, вывод в корне неверен. Как раз отступление от идей социализма и привело к краху страны. Это же началось не одномоментно. После смерти Сталина страна, а точнее её руководство повернуло в сторону мещанства, прибыли, программа по воспитанию нового человека была свёрнута, остались одни лозунги. Какие люди стояли у истоков воспитания молодого поколения, Дзержинский, Сухомлинский, Макаренко, а потом хоть одна фамилия появилась? Потом шло так, как шло само по себе. Да, люди воспитывались в духе коллективизма, товарищества, но смысла, необходимости в этом никто не объяснял и не понимал. Процесс разложения общества начал проходить объективно, то есть независимо от воли людей.
– Да в чём же мещанство? Неужели человек не имеет право хотеть больше, чем у него есть? Или должны быть все равны, как сейчас в Северной Корее?
– Как сейчас в Северной Корее, я понятия не имею, да и ты тоже, то, что рассказывают по телевизору – полная чушь. А человек не просто может, а должен, просто обязан хотеть больше, он обязан хотеть переделать всё вокруг, обязан хотеть переделать мир, на то он и человек. Но он должен понимать, что изменить мир можно только коллективно, сплотившись, работая, как единый механизм или организм. Сплочённость должна проявляться на физическом, идейном и духовном уровнях.
– Это ещё как?
– Ну как… На физическом уровне – ты должен прийти на работу и чётко понимать свою задачу «от» и «до», то есть понимать, какое звено ты в общественном производстве, где начало твоей ответственности, начало твоего физического (или умственного) труда, а где точка передачи этапа производства дальше. Идейный уровень – осознание тобой как винтика в машине, как члена в коллективе общего смысла ваших действий, осознание перспектив, оценка совершённых действий и так далее. Ну, а духовный уровень – это твоя личная самоотдача и самопожертвование ради общего дела, а не ради единоличной выгоды. Вкладывая свой труд в общее дело, ты строишь своё благосостояние и своё будущее.
– Ну, Петрович, тебя понесло, ты так и не ответил, в чём же проявлялось мещанство.
– Я как раз к этому и подвожу, приведу самый простой пример и, думаю, что тебе станет всё понятно. У твоей Таньки есть хрусталь?
– Конечно есть, целый сервант напихала, правда, давно уже ничего не докупала.
– А вы этим хрусталём пользуетесь?
– Да боже упаси! Я этот сервант открывать-то не имею право, вдруг что-то разобью.
– Вот-вот, и я со своей воевал. Наверное, в семидесятые, восьмидесятые годы, бабы как с ума сошли, готовы были всю зарплату отдать, всю ночь отстоять за этими стекляшками в очереди. Это и есть мещанство, хватать абсолютно тебе не нужные вещи, даже не хватать, а набирать барахло, которым ты пользоваться не будешь, то есть не нужное тебе барахло. А помнишь, как подруга твоей жены, не успев разуться, бежала к этому серванту и смотрела, что ещё у тебя появилось нового, она даже здороваться забывала. Тряпки и стекло, их накопление было показателем достатка, вот это и было объективное перерождение социалистического общества, а пошло оно от отступления от социалистической идеологии и шло потом уже независимо от воли людей. Всё, тихо, где-то крякают.
В итоге охотники всё-таки дождались уток, те шумной толпой приводнились на это небольшое озерцо, больше похожее на лужу. Сразу поднялся галдёж, птица занялась добычей пропитания, утки вставали торчком лапами кверху, рвали со дна траву, кто-то просеивал ил через клюв в поисках обитателей дна. Селезни резко выделялись на фоне серых невзрачных уток, это и было нужно охотникам, по весне добывать можно только самцов, у самок скоро начнётся кладка яиц. Мужчины выстрелили почти одновременно, Филимон с лаем бросился в воду, утки разом начали разгоняться вглубь озера для взлёта. Прогремели ещё два выстрела и собаке пришлось плавать за добычей четыре раза.
Охотники выполнили свою миссию и довольные шли обратно, погода была великолепная, тепло, сухо, гнуса ещё не было. Тимофей теперь свои эмоции не сдерживал, обнюхивая и метя все кусты, громко лаял, сушил шерсть о траву и брюки охотников, от чего ноги у них были все мокрые и в шерсти. Мужчины на него не злились, работу он свою выполнил исправно, заслужил отдых и ужин.
– Понимаешь, Давид, мы вроде, как и не хотели менять политический строй, а сами вели у этому страну. Конечно, можно и нужно винить в случившемся руководство, лично Горбача, натворившего дел с перестройкой и предательски сбежавшего потом за границу, и алкаша Борьку, стыдобищу для всего мира, но мы-то сами привели себя к тому, что сейчас имеем, и всё это независимо от нашей воли.
– Подожди, Петрович, сильно это мудрено. Вот сейчас пришёл Путин к власти и, я думаю, что он порядок наведёт.
– Мы, конечно, поживём-увидим, но помяни моё слово, что это всего лишь игры мафиозных группировок, сейчас, кто был на коне окажется рогами в землю, но на это место встанет другая мафия. И я очень сомневаюсь, что будет лучше.
– Но хуже-то уже быть не может! Поэтому должно начаться улучшение жизни.
– Для кого? Почему ты решил, что власть начнёт переживать именно за твой уровень жизни? Но у кого-то благосостояние обязательно улучшится.
Когда они подошли к заимке в трёх мангалах уже полыхал огонь. Но группа на УАЗике ещё не подоспела.
– Ильич, рано костёр развел, а если они до ночи не приедут?
– Да брось ты, Иосифович, что им там делать? Они же не на медведя пошли, а утка, если до этого времени не прилетела, то уже сегодня не появится, так что я уверен, что они едут назад.
Не успели подойти угли, как послышался шум мотора и из-за леса появился внедорожник, настолько грязный, что дворники больше не справлялись и катали грязь по стеклу, не в силах её убрать.
Шашлыки тоже удались на славу, Ватрушев неплохо всё организовал, были и овощи на костре и фрукты, и водка. Вечер стоял тихий и тёплый, звёзды опустились так низко, что казалось, что они торчат из неба, как иголки, земля, ещё холодная, быстро забирала тепло из воздуха, но ветра не было, а огонь, разведённый в костровище, грел великолепно. Водки было выпито немного. В сложные девяностые те, кто много пил, быстро поуходили в мир иной и не факт, что лучший. Разного рода и племени дельцы продавали такую палёнку, что и малопьющий человек не редко оказывался жертвой их подпольной барматухи. Население перешло на так называемый «самиздат», но пьяниц это время изрядно проредило.
Компания, сидевшая возле костровища, подбиралась ни один год, не умеющие пить сами собой отсеивались, присоединялись другие, и вот, как-то уже года четыре мужики вшестером ходили на охоту и рыбалку, вместе били скотину, вывозили по зиме сено, вместе затевали строительство или слом какого-нибудь здания, каждый из них знал меру, за своё поведение мог в любой момент ответить. По возрасту они были разные, а вот по духу, как один человек.
– Ильич, вот ты нам скажи, – начал Анатолий, – ведь вся твоя канитель неспроста, целый день у тебя бегают глазки, на хавчик расщедрился, говори, что тебе от нас надо?
– Всё-то ты, Петрович, подметишь, с то бой даже не интересно. Мне действительно от тебя надо одну вещь, но пригласил я всех вас как друзей, реально посидеть вместе, отдохнуть, вот, своим делом похвастаться. А к тебе, Толя, у меня деловое предложение, спонсор хочет, чтобы мебель была здесь самоделошная, столы, стулья.
– Вот делать вам нечего! В Бийске есть отличная мебельная фабрика, я слышал, что даже какая-то экспериментальная фабрика появилась, заказали бы там.
– Спонсор хочет, чтобы мебель была ручной работы, чтобы это было видно, а кто, Петрович, кроме тебя это сделает лучше? Шкафы, конечно, мы будем делать встроенные, заказные, а вот стулья, столы хотели бы отдать тебе.
– Так это ж сколько их надо-то? Тут за год не справишься один-то!
– А вы знаете, – сказал Сан Саныч, – кто владелец Бийской Экспериментальной Мебельной фабрики? Карташов!
– Кто такой?
– Твой одноклассник.
– Сашка что ли? Он ещё живой? Я думал, его грохнули где-нибудь или сидит. Он же бандюган, каких свет не видывал! Ему бы и заказали.
– Нет, с такими дел иметь никаких нельзя. Толя, давай завтра с утра пройдёмся, определим объём работы, ты подумаешь и скажешь, сколько времени и за какие деньги ты возьмёшься.
– Вопрос-то не в деньгах, материал я кое-какой по зиме заготовил, сухая сосна у меня есть, но вот работы… тут же не два стула надо будет.
Ещё не зная окончательного объёма работ Анатолий всю ночь ворочался в палатке, но утром уже со спокойной душой обсуждал со Степаном необходимое количество мебели, тут же нашлась рулетка и карандаш с листом бумаги.
IV
– Иван, пустишь во двор?
– Анатолий Петрович, тебе всегда рады, конечно проходи, будь как дома.
– Здравствуй Ваня, бог в помощь.
– Спасибо, Ваши бы слова да богу в уши, а Марины Николаевны нет, с утра куда-то навинтила.
– Я к тебе, Иван, разговор есть.
– Ко мне? Что ж я такого натворил- то?
– Ты меня мало интересуешь, а вот пацан твой, Кирилл – да.
– А он-то что натворил? Вроде, мухи не обидит!
– Просился в мою мастерскую.
– Это да, все уши мне прожужжал, как там у Вас клёво, как он будет с дядей Толей работать. Глаза горят, руки чешутся, молоток из рук не выпускает.
– Хорошего пацана ты воспитал, правильного, мне его помощь нужна будет.
– Не я один его воспитываю, с женой вместе двоих детей ростим. Так давай я тебе пособлю, если чё.
– Нет, мне в мастерскую помощник нужен надолго, на всё лето, не бесплатно, конечно.
– Тогда его самого надо спросить, ему уже не три года, за себя ответить может. Если что, забирай, только он делать-то особо ничего не умеет, много ли помощи будет?
– Вот и посмотрим, откуда у него руки растут. Ну а что я у тебя помощника заберу, потом сочтёмся, закончишь ломать, начнёшь строить – зови.
Иван ушёл звать Кирилла, а Анатолий стал вспоминать строительство дома Марины. С самого рождения они жили по соседству, наискосок через дорогу. Маринка на два года старше Толи, сколько он себя помнит, ходили они в школу и из школы вместе. В детстве Толя думал, что Маринка если не родная, то двоюродная сестра точно. Всюду они были вместе, точнее, везде она за ним присматривала. После школы шли обедать или к Толе, или к Марине, разницы не было. На речку, на велосипедах, в походы, пара была неразлучна. Анатолий никогда не придавал этому большого значения, на подсознании он думал, что так и будет всегда. Когда Марина закончила школу, а Толя перешёл в девятый класс, у Марины вдруг появился жених, это был мужчина лет на двадцать старше её, широкоплечий, гибкий, с пружинистой походкой, голубыми глазами и шрамом на красивом лице, ростом был почти на голову выше Толи, хотя Толя его догнал через два года. Толя уже год, как встречался с Катей, но этого мужика приревновал к Маринке, он сам не понимал, что с ним происходило, да и не сильно пытался в этом разобраться, мужика этого возненавидел сильнее, чем эксплуататоров рабочего класса. По первому морозу, где-то в начале октября, не в силах сдерживать свой гнев, толя украл у отца бутылку водки и пил её за баней, обливаясь слезами, жалея себя и Маринку. Опорожнив чуть больше половины, Толя почувствовал, что в нём проснулся зверь и пора идти рвать всех своих врагов. Как он оказался во дворе Марины, как два мужика оказались один на один и что говорили друг другу, у Толи в памяти не отложилось, он только знал, что постороннего надо изгнать, зато Анатолий Петрович в мельчайших подробностях помнил, как он с разбитым носом пытался ударить своего врага, но в то место, куда летел кулак, его уже не было, он оказывался где-то то сбоку, то сзади и наносил несильные обидные оплеухи по ушам, по затылку, по носу, от этого становилось ещё обиднее и злее. В какой-то момент оппоненту, видимо, наскучило играть и, абсолютно неожиданно, рука у Толи куда-то неестественно вывернулась и тело, увлекаемое собственной инерцией, воткнулось мордой в растаявшую огородную грязь, приняв унизительную коленно-локтевую позу, Анатолий не помнит, откуда у противника появился в руках ремень и почему он не мог вырваться из несложного захвата, но до сих пор помнит, как его торчащий вверх зад был обработан ремнём пару десятков раз. Скрутивший его мужик, применяя воспитательное воздействие приговаривал:
– Сопляк, пришёл, ни здрасте, ни досвидания, права решил покачать, ну а как я папке скажу, что ты пьяный по деревне ходишь и смуту наводишь?
Толя сначала грозно, а потом жалостлива кричал:
– Я не сопляк, я мужик, отпусти меня и давай по-мужски будем разбираться, отстань от Маринки! – растратив все силы на тактильные ощущения, мальчик перешёл с крика на рычание, а потом и на всхлипывания, это было максимально унизительно на пятнадцатом году жизни, тем более, что в семье Давыдовых физическое воспитание не приветствовалось. Когда мужчина отпустил его, сил не осталось совсем, но, скорее всего, больше от уничижения, чем от физической потери. Толя встал на ноги, лицо в грязи и крови, ноги у него были ватные, а поднять руки не было сил. – Я мужик! Мужик! – с предательским всхлипыванием выдавил он из себя.
Человек с ремнём в руке смотрел на него спокойно, без злости и превосходства, он отбросил своё оружие в сторону.
– Докажешь? – спросил без вызова, но твёрдо.
– Как? – опешил от неожиданности Толя.
– Пойдёшь ко мне в помощники дом строить, вот здесь, на этом месте, тогда и посмотрим, на что ты способен. Пойдёшь?
У юноши в голове произошёл ступор, только что он ненавидел человека, стоящего напротив, только что он понёс несмываемый позор от него, и только что его потребовали ответить за свои слова, и только что ему предложили партнёрство, вперемешку с ещё не выветрившемся алкоголем вся эта информация отказывалась раскладываться по полочкам. Ни сказав ни слова, он повернулся и пошёл со двора, его всего трясло, ноги идти отказывались, «только бы не завалиться», думал Толя, покидая место сражения. Домой он идти в таком виде не собирался, дошёл до Берёзовки, умылся, ставшей уже ледяной, водой. «Что дальше делать-то?» В голове крутилось одно: «Я мужик». «А ты докажи».
Открыв дверь в избу Толя понял, что родители догадались о пропаже бутылки.
– Это я водку взял, – опережая события сказал он.
– Выпил?
– Почти.
– Один?
– Да. Мне надо было.
– Помогло?
– Наоборот.
– Много дел натворил?
– Нет. Слово дал…
– Сильно спрашивали?
– Нет, добровольно.
Мать не вмешивалась в разговор отца с сыном. Родители видели состояние мальчика, они ему по началу хотели всыпать, но сейчас, не сговариваясь, решили воспитание отложить до лучших времён, тем более из подробностей у них была только кровь под носом сына.
– Есть будешь?
– Не знаю…
В деревне про этот инцидент никаких слухов не было, даже Маринка ничего не знала, всё было, как обычно. Родители с вопросами не приставали, Катька пару раз спросила, что такой задумчивый и всё. «Как так жизнь поворачивается, – думал Толя, – вот, человек был враг, кстати, с чего это я взял? И вот я ему что-то должен доказать. Но какой же я дурень был-то, пьяный, куда-то полез, в чужие дела, кто я такой-то вообще?» Как мужчина он не сомневался в своём решении, а как мальчик трусил немного. А вдруг не получится доказать, что я могу, это ведь не маленьким топориком тюкать, здесь брёвна надо тягать, и как родителям сказать, что пойдёт с незнакомым мужиком дом строить? И мужику этому как сказать? Ходил он вокруг да около почти месяц, да и муж Маринкин ни как во дворе не попадался, чему Толя был где-то и рад. Но ходи, не ходи, а идти надо. И в один прекрасный день Толя увидел его в огороде, он ладил оглобли к саням. Подойдя к забору, Толя молча стоял и не знал, что дальше делать, мужик его увидел, подошёл сам.
– Я пойду… Я буду помогать… со строительством… Только…
– «Только» будет потом, – прервал его мужик, – молодец, – он протянул руку через забор, – Николай.
– Толя, Анатолий, – протянул руку, пожимая ответную ладонь с достаточной твёрдостью и силой – не тюфяк какой-то – но понял, что его ладонь жмёт сила, которая при желании может раздавить его руку, как бумажный пакет. Толя испугался, что сейчас так и будет и он взвоет от боли, но рукопожатие закончилось всего лишь приветствием и демонстрацией дружеских отношений.
– Заходи, обсудим, – Маринка вышла на крыльцо, помахала рукой, – Маруся, сделай нам чай, а мы пока покурим. Я не сомневался, что придёшь. Но мне действительно нужна помощь, а ты упрямый и упёртый. Я понимаю, что Маруся тебе как сестра, вот ей и нужна твоя помощь как мужчины. Я не настаиваю, работа будет тяжёлая, решать тебе.
– Я своё слово сказал.
– Ну тогда по рукам. В декабре поедем в лес.
От Марины Толя узнал, что Николай Васильевич служил в армии, где, не говорит, демобилизовался, познакомились в городе и как-то быстро влюбились друг в друга, родители сильно не сопротивлялись и приняли его зятем в семью, узнал, что это самый лучший человек на свете, ну, и Толя, конечно, тоже, что она очень рада, что он хочет вместе с Коленькой заниматься строительством их дома, что Коля очень рад, что у него появился помощник, так как с деревенскими мужиками он ещё не сошёлся близко, а у отца уже нет здоровья, что она самая счастливая на свете, потому что двое любимых человечков находятся рядом и вместе. Толя был рад, что его названная сестра счастлива, от ревности не осталось и следа, пришло осознание своей собственной дурости в предыдущих поступках.
Зимние дни коротки и запланированную работу необходимо успеть сделать по светлу. Толя в субботу в школу не пошёл, встали в пять, накануне мамка собрала на день нехитрую провизию – кусок варёного мяса, два яйца вкрутую, полбулки хлеба и термос с чаем. Полшестого Толя был уже у Маринки во дворе, Николай как раз заканчивал управляться со скотиной. Подкатил трелёвочник, поехали. Добрались до нужного места часам к девяти. Снегу было по грудь, в лесу немного меньше, но мешал валежник. Мужики пробивали себе дорогу среди деревьев, потом тащили тросы, цепляли заготовленные стволы за трелёвочник, потом перецепляли поближе, снова тащили. Николай всё время подгонял Толю: «не стой», «тяни сюда», «цепляй здесь», «уйди с дороги». К пяти вечера ТДТ-40 взвалил на свою спину кубов восемь вытащенного из леса леса. Тракторист поначалу не хотел брать такой объём, сильно ругался. «По снегу дотащим, - сказал Николай, как отрезал, - за четыре раза надо всё вывезти». Только сейчас решили перекусить, вытащили все свои простые пожитки.
Николай разлепил два бутерброда маслом друг к дружке, один протянул Толе, – держи.
– Да у меня есть.
– Держи, держи, быстрые углеводы молодому организму нужны.
Толя достал складной нож – гордость – отец подарил, лезвие длиной пятнадцать сантиметров и шириной четыре с половиной. неспешно раскрыл его, разрезал мясо пополам, подал Николаю, – а белки ой как нужны старому организму, – вызывающе посмотрел.
– Ай, молодец! – не сдерживая себя во всё горло захохотал Николай, – да я тебе ещё фору дам сто очков вперёд!
– Я уже вижу, – расплылся Толя в улыбке.
После обеда Толя почувствовал, как он устал, ноги наотрез отказывались поднимать тело в вертикальное положение, «только бы Коля не увидел», подумал мальчик, сделал над собой усилие, встал, залез в кабину трелёвочника. По дороге, не смотря на неудобство (посадочное место для пассажиров было одно), он почти моментально вырубился. Николай разбудил его уже возле дома, еле-еле дойдя до дома, Толя тут же снова уснул. Завтра предстоял такой же день. По утру, собираясь на работу, Толя чуть не плакал, никогда ещё его мышцы так не болели, болело всё, что могло болеть в организме. Мама спросила, как он, он ей нарочито бодрым голосом ответил, что всё хорошо, как он будет таскать тросы и обвязывать из вокруг брёвен, он не представлял.
И были ещё одни такие же выходные, два по два невыносимых нагрузок и вытягивания жил. Но зато – какой был вкусный хлеб! Замороженный, с ледяным маслом, да с горячим чаем! Толя видел, как Николай заботливо отламывает кусок и заворачивает обратно в платок, яичко, конфетку.
– Что ты делаешь?
– Гостинчик от зайчика, Марусе принесу.
Молодость брала своё, что в первую неделю, что во вторую, к среде организм у Толи восстанавливался полностью. Идя со школы, он видел, как Николай ошкуривает привезённые хлысты, разложенные вдоль дороги.
Вышел со своим топориком, – помочь?
– А уроки не надо делать?
– Успею.
– Скобель у меня один всего, а топором наделаешь делов.
– Дай попробую.
– Пробуй, топорик у тебя какой-то смешной.
Но когда Анатолий начал орудовать своим инструментом, у Николая полезли глаза на лоб, кора отлетала от бревна, при этом тело бревна оставалось нетронутым, топорик летал вокруг древесины с такой скоростью, как будто это был какой-то механизм.
– Вот это помощника мне судьба дала, – радовался Николай, – так мы конфетку, а не дом сделаем.
По лету, заложив вокруг старого дома фундамент из листвяка, приступили к строительству. Николай показывал, как обрабатывать брёвна, изготавливать ласточкин хвост для угловой лапы, врубку бревна в бревно, замок для продольного соединения, выборку четверти для пола. Толе пришлось осваивать плотницкий топор, он сразу почувствовал разницу полуторакилограммового топора с изогнутой ручкой со своей восемьсотграммовой мелочёвкой, далось это ему быстро и вскоре он делал врубку углов на глаз, без предварительной разметки, а чаша в бревне у него получалась с первого раза, садилась, как влитая.
Вот так Анатолий Петрович обучился у одного Николая Васильевича столярному делу, а у другого Николая Васильевича плотницкому. Потом было строительство с Николаем его собственного дома, но эту историю он вспомнить не успел. Это читать долго, а все воспоминания пронеслись у него в голове за считанные минуты.
Прибежал Кирилл с улыбкой до ушей, глаза горят.
– Здорово, дядя Толя!
– Здоровей видали, ты что так радуешься?
– Так это, папа сказал, что Вы меня звать пришли.
– Это да, но радоваться рано, работа большая и тяжёлая, пойдёшь в помощники ко мне на всё лето? Предлагаю тебе как другу, но там в игрушки играть будет некогда.
У мальчика промелькнул страх и неуверенность в глазах, но тут же он опять растянул улыбку:
– Пойду, если родители разрешат.
– Разрешу, – подошёл Иван, – что просто так дурью маяться, может, научишься чему.

V
А учиться пришлось всему, держать в руках топор, пилу, рубанок, правильно подходить к циркуляционному станку, бить киянкой по стамеске, а не по руке. Кирилл пыхтел, обливался потом, набивал шишки и мозоли, сдирал кожу до крови, на следующий день приходил с забинтованным пальцем, но всегда с улыбкой до ушей, горящими, жадными до работы глазами. Анатолию было легко с ним, мальчик не умел ничего, но был очень прилежным учеником и вскоре самостоятельно изготавливал детали мебели до грубой обработки, руки у него росли из тех мест, откуда надо, желания учиться было хоть отбавляй, терпения и выносливости хватало на троих. Суету и безбашенность Анатолий выжигал из него калёным железом.
– Взял инструмент, осмотри его, всё ли в порядке, острый ли, не болтается ли, заготовку осмотри со всех сторон, как лучше будут волокна ложиться, установил на верстак, проверь, надёжно ли, оглядись вокруг, ничего не мешает, нам нужен результат, а не травмы. Перед тем, как сделать что-то, подумай, то ли делаешь, что надо?
Мальчик действительно стал свои действия делать осмысленными, более точными, сосредоточенными, если не знал, спрашивал: «Анатолий Петрович, как тут надо?» или «дядя Толя, мне бы вот это сделать».
Иван часто заходил, смотрел на труды своего сына.
– Хороший у тебя сын, не избалованный, неугомонный, и добрый, располагает к себе и получается у него всё неплохо.
– Стеснительный только, я ему всё время втолковываю, что ты своей улыбкой валишь всех наповал, пользуйся, а он с незнакомыми людьми сделает морду кирпичом и стоит, видимо, не доверяет людям, а с чего бы, дома мы его воспитываем в духе дружбы, все люди братья, открытость, доверительность, общительность.
– Да он и так общительный, без умолку болтает, смеётся, но сейчас хоть к работе стал подходить посерьёзнее. Нравится ему это.
– Сильно нравиться, ты даже не представляешь, Анатолий Петрович, с какими глазами он домой приходит, рассказывает, что сделали, как получилось. Я к вам хожу не за тем, чтобы его контролировать, просто он так рассказывает, что охота непременно это посмотреть.
– Что, приукрашивает?
– Да я бы не сказал, действительно всё получается великолепно.
– Считай, что половина – это его работа.
– Ну уж, прямо половина.
– А что, он делает, я дорабатываю, дело идёт.
– Анатолий Петрович, а никак ему аванс нельзя выделить, а то у Кирюхи скоро день рождения, а на нормальный подарок денег нет. Всякую ерунду дарить не хочется, он уже во взрослую жизнь вступает, не машинку же игрушечную ему дарить.
– А он что-то хочет конкретное?
– Ага, велосипед какой-то «двадцатичетырехскоростной», дорогой до одури, больше, чем моя зарплата. Конечно, мы ему его не обещаем, но сейчас он вроде как сам заработает, может, пусть и купит, а мы добавим, если что.
– А не сильно круто?
– Деньги-то он сам заработает, просто, день рождения скоро…
Давыдов докурил самокрутку, прожевал попавший в рот табак:
– Ну ладно, аванс я получил, денег дам, давайте в город съездим, нам всё равно кое-что прикупить нужно, клей, крепёж разный. Свозишь на своей «шестерке»?
– Конечно, какие проблемы.
Зачем Анатолий сказал неправду, он и сам не понял, наверное, неловко было признаться, что они работают ещё под честное слово, или пацану хотел сделать приятное. Ватрушев пообещал ему пятьдесят процентов предоплаты отдать в июле, а уже был июль, поэтому Давыдов знал, что так и будет. Заначка где-то у Катьки была, так что этот вопрос он решит.
Кирилл вышел из мастерской с охапкой заготовок для ножек, лицо у него было деловое и сосредоточенное – некогда ему отвлекаться на разное. Заготовки положил рядом с чуркой, обжатой металлическим ободом, убрал щепки с чурки и рядом, пододвинул скамейку, вынул топорик из-за пояса, уселся, за ухом торчал карандаш. Посмотрел, всё вокруг нормально, приступил к обработке заготовок. Отец видел, что дело у него ладилось, а серьёзность была напускная, так как в глазах бегали озорные искорки.
– Ну, пойду я, – сказал Иван, – Кирюха, долго не задерживайся, дома тоже дела есть, – и ушёл.
Екатерина на грядках искала всходы морковки, выдирала сорняки, Анатолий взял флягу, водрузил её на тележку, поехал на водокачку за водой. Каждый обед он привозил по две сорокапятилитровые фляги воды для скотины, так повелось ещё с тех пор, когда он с работы приходил обедать, так же осталось и сейчас. Поросята тоже знали этот порядок и радостно, и суетливо захрюкали, когда хозяин приходил к ним с двумя вёдрами воды, они с удовольствием и шумом пили вылитую в корыто холодную жидкость. Анатолий тем временем заменял им подстилку, стружки было сейчас вдоволь и у свиней был комфорт.
– Кирилл, я так за тобой не успею, ты уже все обработал, давай-ка попробуй доводку делать сам.
– Дядь Толь, ну как я? А вдруг испорчу?
– А я у тебя из зарплаты вычту.
– Из зарплаты? А большая у меня зарплата?
– Не знаю ещё, посмотрим, сколько наработаешь. Начни с рашпиля, а потом и поточнее инструмент дам.
– А станок?
– Тоже попробуем, но под присмотром сначала.
– Ух ты!
– Эй, работнички, – Екатерина высунулась в окошко, – Толя, Кирилл, давайте обедать, а то остынет, я два раза греть не буду.
Аппетит у Кирилла был отменный, ложка не успевала зачерпывать суп, но кость с мясом мальчик спрятал под стол, зыркнул на взрослых, Анатолий сделал вид, что не заметил, а Катя возилась у плиты, накладывала второе. Кирилл заметил, что Анатолий Петрович заметил его манипуляции с костью и, чтобы разрядить обстановку начал болтать о том, как он будет работать на наждачном станке, потом вдруг спросил:
– Дядь Толь, а вот у тебя этот топор, столярный, у него ручка уже отшлифована, что аж блестит, это ты его так своей работой отшлифовал?
– Частично. Он мне от хорошего человека достался. Был у меня учитель, Николай Васильевич, не твой дед, хотя, и твой дед для меня был учителем и тоже хороший человек. У этого фамилия была Беляков, в школе работал трудовиком, сейчас и предмета-то такого нет, – Анатолий Петрович рассказал мальчику, как учителя любили все пацаны, жил он недалеко отсюда, ходил за водой мимо дома Давыдовых, мужик был не из хиленьких и флягу сорок пять литров, такую же, что в углу стоит, носил на плече всегда, тележки и санки не признавал. – Часто мы вместе на водокачке встречались, я всё хотел также воду носить, но отец меня заругал сильно, да и Николай Васильевич сказал, что не надо, молодому организму не надо, пусть окончательно вырастет, окрепнет, тогда сам поймёшь, удобно тебе это или нет, а сейчас у тебя в мышцах дури много, а кости ещё растут. В общем, убедили меня взрослые, до сих пор на тележке воду вожу. И вот, в классе восьмом, наверное, ещё не знаком я был с твоим дедом, иду на водокачку, а у неё стоит Николай Васильевич, стоит и за флягу держится, лицо серое, глаза аж чёрные стали. Я сначала обрадовался, а потом вижу, что плохо ему. Закинул он на плечо флягу и как в спине что-то хрустнуло, ноги онемели, ни вздохнуть, ни выдохнуть, упал на колени, а встать не может. Минут десять возился, только перед моим приходом встал, что делать, не знает. Опёр я его на себя, довёл до дому, потом флягу его принёс. На следующий день скорая приехала, полгода его не было, дома жена одна, я ей воду носил, картошку с ней копали, по хозяйству она сама управлялась. Ездила в больницу каждую неделю, лежит, говорит. Потом домой его привезли, стал старик-стариком, всю зиму дома просидел, но ходить стал помаленьку. Подолгу мы с ним засиживались, про жизнь говорили. По весне на крылечко стал выходить. Как-то зашёл я к нему, а он сидит на крылечке, вот этот топорик в руках держит, я его еще по шестому классу помнил, давал он мне им поработать, тебе как другу, говорит, другому бы не отдал, а у самого слёзы из глаз хлынули. Мне, говорит, больше не пригодится, а ты у меня один из лучших учеников был, гордость моя, не дай своему таланту пропасть. Этот топорик уже тогда с такой ручкой был. Вот.
– А Николай Васильевич?
– До августа не дожил маленько, не смогли врачи ему помочь со спиной.
Кирилл опустил вилку в тарелку, повесил голову.
– Жалко, – и всхлипнул.
– И мне. Как вспоминаю, жалко так, что душу давит, но ничего не поделаешь, это жизнь.
Кирилл встал, пошёл на выход.
– А чай я кому наливала? – завелась, было Екатерина.
– Кать, – Анатолий взял её за руку, она глянула ему в глаза, молча отвернулась к печке.
В сенях послышалось детское: «Фил, Филимон, иди ко мне, что-то дам». Потом возня в сенях, смех, лай. «Дети принимают всё как есть, – подумал Анатолий, – и это хорошо, будет ещё на его веку о чём погоревать».
Кирилл взялся за чистовую обработку с утроенной энергией, он пытался обрабатывать сразу несколько заготовок, зажимал их между собой струбцинами, но струбцины сильно мешали, средние бруски выдвигались, приходилось зажимать струбцины сильнее, и тогда оставались от них следы на крайних заготовках в местах зажима.
–  Я так уже пробовал, – говорил Анатолий, – но потом отказался, дольше возишься со струбцинами, чем обрабатываешь, поэтому работаю с каждой отдельно.
Но Кирилл не сдался, как-то притащил камеру от мотоциклетной шины, разрезал её на кольца и стянул резиной заготовки. Теперь никакие приспособления не мешали, а резину было легко сдвинуть, когда дело доходило до этого места. Кирилл пробовал стягивать сразу четыре ножки, но длины рашпиля не хватало, и он остановился на трёх. Анатолий Петрович был в шоке от того, каким простым способом можно решить сложные задачи. День да через день перед сном он нахваливал мальчика Кате. Вот и пришло их время нянчиться с внуком, хоть и не родным, но всё равно своим.
– Завтра, Кирилл, поедем в город, я с твоим отцом договорился, он отвезёт. Или не хочешь?
– Конечно поеду! Папка мне всегда рулить даёт после Сростков, там милиции нет.
Встав пораньше, пока Катя спала, Анатолий залез в их заначку, забрал деньги, «Ильич аванс даст, положу на место». В Центре Инструмента И Крепежа Анатолий прикупил кое-какие метизы, клей столярный, потолкался возле инструмента, хотел купить столярный топорик для Кирилла, но ничего стоящего не увидел, «на рынок надо ехать». Возле Центра был магазин спортивного инвентаря, торговцы повытаскивали на улицу перед магазином самокаты, скейтборды, велосипеды и ещё какую-то дребедень.
– Папа, дядь Толь, пойдем посмотрим, – мальчик сделал глазки, как у Кота-В-Сапогах из Шрека.
– А чё там смотреть-то, – Иван изобразил напускное безразличие на лице, – время только терять.
– Ну пап, мы быстро.
– Пойди, посмотри.
У мальчика засверкали пятки, ни на что больше не глядя, он бежал прямо к велосипедам, мужики переглянулись между собой, не спеша пошли за ним. Кирилл обглядывал вереницу велосипедов, пытаясь максимально охватить всё и в тоже время не упустить именно то, что ему было нужно, он боялся, что если не найдёт то, что ищет, мир рухнет сразу и бесповоротно. И вот оно! На перламутро-фиолетовой укосине рамы большие буквы «GT», а на поперечине «Palomar». Когда отец с Давыдовым подошли поближе, Кирилл стоял рядом с велосипедом не трогая, а тихонько прикасаясь к его деталям, как будто боясь что-нибудь поломать нечаянно, низко посаженный руль, кожаная седушка, сварные швы на раме, нарочито выполненные с повышенной чешуйчатостью, видимо, чтобы показать, что рама собиралась людьми, а не машинами. Качество исполнения техники было безупречным, оно прямо кричало: «я лучший, возьми меня!», ручки тормозов, совмещённые с механизмами переключения передач передней и задней кассеты звёздочек. Мальчишка пожирал глазами велосипед, но мыслями был не здесь, мыслями он летел на этом велосипеде по шоссе, поднимался по горной тропинке, сидел на берегу Катуни, а рядом лежал его верный друг, показывал его друзьям. В это время он завидовал сам себе вместе с воображаемыми друзьями. Мужики безучастно перебирали велосипеды в стопке, щупали колёса, нажимали на звонки. К ним подошёл продавец: «Интересуетесь?», он сразу определил троицу – деревня. Мужик с пакетом каких-то болтов и железяк, с торчащей оттуда киянкой, в непонятной робе, второй одет вроде поприличнее, а его сын (продавец тоже это определил мгновенно) был в трико с оттопыренными коленками, кепке, которую городской никогда не наденет, майка а-ля шестидесятые была венцом деревенского происхождения.
– Пойдёмте вон в тот конец, я вам нормальные велосипеды покажу.
– А эти что, бешенные? – поинтересовался Анатолий.
– Эти, как бы вам сказать, больше для увлекающихся велоспортом людей, профессионалов, поэтому и цены тут соответствующие.
– Кирилл, – продолжил Анатолий, – ты что возле этого велика крутишься, у него даже крыльев нет, китайский ширпотреб какой-то.
– Это настоящий американец, могу документы показать, – завёлся продавец, – у него и ценник соответственный, – повторил он, надавливая на слово «соответственный», – вы по горам собрались ездить? Это горный велосипед, маунтинбайк.
– Дядь Толь, это Канада, посмотри, какой он классный!
– Ты по горам собрался ездить? – передразнил продавца Анатолий.
–  И по горам тоже, по городу, на дачу ездить можно.
– Одному что ли?
– Ну а что? Пятьдесят километров всего, два час и там.
– По трассе ездить, нужно другой байк брать, – вставил своё слово продавец, – на этом тяжело будет, у этого шины специально для бездорожья. Есть универсальные, вседорожные велосипеды. И этот есть вседорожной комплектации, – ткнул он пальцем в велосипед, оккупированный Кириллом, – но тот вообще не подъёмный по деньгам, – предупредил он.
– Так ты про стоимость этого еще ничего не сказал.
– Этот будет девять с половиной, а вседорожник на две тысячи дороже.
– Ничего себе! – Анатолий чуть не поперхнулся, – я машину за такую цену могу взять.
– Ну, кому что надо, – потерял интерес к ним продавец, он уже пошёл к другим потенциальным покупателям.
– Так ты покажешь или нет твой универсал? – Анатолия обуял азарт, ишь ты чё, морду воротит.
– Он в магазине стоит, вы же всё равно брать не будете.
– А ты что, ко мне в карман заглядывал? Веди, показывай.
Кирилл с нескрываемым интересом наблюдал за диалогом двух человек, но в его голове даже и мысли не возникло о приближающейся радости, он только не мог понять, что так раззадорило Анатолия Петровича, что он потащил продавца в магазин, и к чему весь этот разговор. Дружною толпой они прошествовали в помещение.
– У этого велосипеда шины для универсальной езды, и по трассе будет приемлемо, и по пересечённой местности будут хороши. Тем более, что те горные покрышки тайваньские, а эти, вроде как, из самой Канады, – начал монотонный монолог менеджер, – есть амортизатор на передней вилке и брызговики, как вы и хотели, а также есть свет, питающийся от динамо, трансмиссия у велосипедов идентичная, двадцать четыре скорости, есть отличие в руле. – торговец иссяк и стоял, думая, как бы без скандала выти на свежий воздух.
– Ну что, Кирилл, нравится этот велик? – спросил Анатолий Петрович и хитро подмигнул мальчику.
Кирилл понял, что теперь он хочет именно этот аппарат, а предыдущий померк по отношению к этому, тем более, что цвет его был жёлтый с перламутром, Кириллу казалось, что весь свет в магазине исходит именно от этой рамы, но он также осознал, что его мечта стала ещё дальше от него, этот конь еще дороже.
– Да. – Почти шёпотом сказал, то ли боялся разрушить видение, то ли на эмоции голоса уже не хватило.
– Ну тогда выкатывайте его на свет, будем брать, – Анатолий повернулся к Ивану и тихо-тихо сказал ему, – добавляй две тысячи, у меня не хватает. Иван вообще не понимал, что происходит, он был не готов к такому повороту. Ну велик, ну три тысячи, ну пять, но не двенадцать же! За два колеса-то!
У Кирилла звенело в ушах, мозг отказывался реагировать, так не может быть, это неправда... Уже пора было повернуться и идти на выход, а мальчик всё стоял, тело кололо иголками, охота было с криком выдохнуть, а он не мог даже нормально дышать.
Иван сунул две тысячи в руку Давыдова, подошёл к сыну:
– Ты доволен? С днём рождения! – мальчик повернулся к отцу, в глазах были слёзы, но там была и радость, и восторг, и неверие, и вопрос: это правда? – Ты сам заработал, мы вложили минимально.
Анализ окружающей обстановки перестал существовать, мужики посалили пацана на велик, с озабоченными лицами крутили высоту седушки и руля, заставляли проверить тормоза, переключать скорости, но всё это было как бы понарошку, ещё утром ничего не предвещало. Только когда велосипед был привязан к багажнику «шестёрки» и машина тронулась в обратный путь, только тогда до Кирилла начало доходить, что велосипед теперь его! Что все мечты, которые порой не давали ему спать, свершились! Сидя на заднем сиденье Жигулей он растягивал рот в глупой улыбке…
VI
Александр Львович проснулся. Гадкое солнце било через щель в жалюзи на стену, а оттуда прямо в глаза. Его раздражало всё, скомканное в пододеяльнике одеяло, сбившаяся в одну сторону подушка, онемевшая рука, сползшие до колен во время сна трусы, хотя, даже не это, это было каждое утро, одно и тоже, только солнечный луч, в зависимости от погоды, был то ярче, то слабее, жалюзи были немного уже окна и с этим ничего нельзя было поделать. Александра Карташова раздражала сама жизнь, так осточертело всё, что было с ней связано. Он откинул одеяло, простыня тоже вся сбилась, оголяя матрац, сел на кровать, надо было вставать… а надо ли? Уже пенсионер, Карташов заставляя себя вести жизнь, хотя бы отдалённо напоминающую активную, сегодня вторник, поэтому ему надо зайти на почту и проверить, как идут дела на его фабрике. Он сам себе установил такое правило и придерживался его уже много лет. Всё руководство мебельной фабрики в понедельник обязано скидывать ему на электронную почту отчёт о проделанной работе за прошедшую неделю. Директор, главный инженер, бухгалтерия, отдел кадров, производственный отдел, ещё было около десятка стукачей, включая секретаршу-делопроизводителя, которым он доплачивал отдельно (их информация была даже важнее официальной). Эту процедуру Александр Львович не то что не любил, а крайне ненавидел. Работа модема отключала телефон, превращало средство связи в труп, в предмет мебели. Не сказать, что Карташов вёл активные телефонные переговоры, но неработающий телефон бесил его до белого коленья. Если покопаться в душе Карташова, то он, не осознавая этого, каждую секунду ждал звонка, на противоположном конце соединения которого окажется Артём, его сын. По крайней мере, он бы много отдал бы за этот звонок. Всё отдал бы без преувеличения.
Переместив своё грузное тело из спальни в кабинет, он нажал на кнопку коробки с Pentium’ом-4, зажужжал вентилятор блока питания, переходя на визг, Карташов поморщился, сел в кресло, ткнул пальцем в узкую полоску на мониторе, который занимал добрую половину стола, двадцатиоднодюймовый Viewsonic P817 ему привезли под заказ прямо из Америки. Зачем ему такая крутая техника Александр не ответил бы, но он же не лох какой-то. Компьютером он пользовался только для чтения почты по вторникам, последовательность операций выполнял по бумажке, и собственная некомпетентность в этом вопросе его бесила не меньше всего остального, вторник – плохой день. Пока запускалась эта шайтан-машина, Карташов взял пачку «Sobranie», закурил, это был ритуал, выкурить сигарету натощак. Но даже это не подняло ему настроения.
«Почему же всё летит к чертям? И года уже не те, по молодости я бы навёл шороха, расставил каждого гада по местам, – думал Карташов, – ведь всё было схвачено, везде нужные люди, везде свои шестёрки, ненужные на кладбище. А сейчас нити стали рваться, власть с приходом Вовки Путина меняется, шныри во власти стали другие и не те. Многие совсем не берут, а те, кто берёт, хотят столько, что пропадает всякий смысл иметь с ними дела. Пока пьяный клоун сидел у власти, все занимались своим делом, кто лохов обирал, кто капусту стриг, а кто за всем этим пас, занёс ему хабару и всё ровно, они там, мы здесь».
Думая про «мы» Карташов себе сильно льстил, давно не было никаких «мы». Жизнь его прошла бурно и опасно, судьба ему дарила взлёты, а падения устраивал он себе сам. Вся его душонка заботилась только о требухе, в которой находилась, не признавая ни воровских, ни мирских законов. Родители одарили его почти совершенной красотой, чуть вьющиеся чёрные волосы, тёмные большие, немного раскосые глаза, прямой нос, прижатые к черепу уши с красивыми мочками, идеальная кожа, средний рост, именно средний, такой, какой комфортен для общения, губы средней толщины, верхняя чуть пухлее нижней, волевой подбородок, телосложение склонно к набору лишнего веса, но по молодости это лишь красило фигуру. Улыбка. Его улыбка не сражала собеседника лучезарностью и открытостью и не отталкивала собеседника, портя картину лица, она была почти идеальна, обнажая ряд ровных зубов, эта улыбка порабощала собеседника, как удав порабощает мышь, она заставляла чувствовать суету, терять уют и спокойствие, она заставляла, точнее, принуждала людей попасть в лапы этого человека, отдаться ему на волю судьбы. Кто-то старался избегать повторного общения с Александром, а кого-то этот гипноз власти наоборот привлекал, в основном это были люди, которые хотели, чтобы ими управляли, но были и те, кто его целенаправленно выдвигал его в лидеры.
На самом деле Карташов не был ни каким лидером, в школе учился больше на тройки, многие из которых доставались ему «за красивые глазки». По большому блату поехал учиться в «Деревяшку» - Ленинградскую Лесотехническую Академию, но учёба радости не доставляла, по выходным своей компанией «выходили на дорогу», выдвигались по Выборгскому шоссе в сторону Финляндской границы и ждали автобусы с туристами, там меняли деньги на жвачку, колготки, штаны, рубахи и прочее, потом в «Гостиный Двор» на Галеру сбывать наменянное. К концу второго курса Сашка Картон уже был профессиональным фарцовщиком, учёбу забросил, появились деньги, женщины лёгкого поведения, рестораны, водка, коньяк, наркотики. Наркотиками бы всё и закончилось, не он первый, не он последний, но в какой-то мере ему повезло, из института выгнали и забрали в армию. Отслужив в Вооружённых Силах, как положено, два года Александр сначала приехал к себе в родное село Берёзовку, но понял сразу, что делать там нечего и, не прощаясь с родителями, вернулся в Ленинград к своим старым друзьям.
Гуляя на Галере в военной форме, он сообразил, что военная форма пользуется большим спросом у туристов. Достаточно легко завелись связи с магазинами Военторга, торговля шла бойко, но, как говорится, сколько верёвочке не виться… Накрыли их богадельню вместе в военторговцами. В надежде на снисхождение Карташов заложил всех своих подельников, и следствие вышло на солидную группировку валютчиков, статья в те времена была серьёзная и Картон пошёл прицепом со всеми на все восемь лет. Надо сказать, что место под солнцем на зоне Картон добывал себе потом и кровью, там ему сломали челюсть, посыпались зубы и Сашка Картон стал Шуркой Картавым. Но всё же правдами и неправдами он вошёл в блаткомитет, чуть ли не правой рукой бугра. Правдами, потому что мог биться насмерть, при случае и вальнуть противника, а неправдами – потому что, как сказали бы на зоне, босяк он был ссученный, для своей выгоды не брезговал стукачеством, но делал это умело, не попадался, поэтому на зоне имел авторитет.
Оттрубив от звонка до звонка Картавый было сунулся опять в Ленинград на Галеру, но там к нему отнеслись очень недружелюбно, помня о том, как он сдал весь свой фарцовый лагерь, видимо, информация об этом просочилась от самих ментов. Домой в Берёзовку ему тоже не было резона возвращаться, поэтому осел он в Бийске, снял хату в самом криминальном районе в Заречке. По началу пытался также заняться фарцой, пару раз ездил в Новосиб, но времена поменялись и это перестало приносить ему радость и прибыль. Чудным образом съёмная хата оказалась переписана на него, а хозяин куда-то подевался. Картавый в полный рост развернул производство палёной водки, деньги опять появились, и он начал строительство собственного дома недалеко от проспиртованной избы. Гулял он на широкую ногу, скорешился с такими же подпольщиками и подонками, как он сам, и эта банда забрала под себя практически весь алкогольный рынок в городе. На пике своего благополучия женился, нашёл девчонку-дурочку, которой рассказывал, что он удачливый делец, возил её на заложенный для их дома фундамент. Она влюбилась в него без памяти и отрицательных сторон его жизни не замечала совсем. Она только не поняла, почему, когда она родила дочку, Александр разозлился так, что чуть не выгнал её из дома, ушёл в недельный запой и жил на стройке. Сама стройка как-то заглохла, Александр весь погрузился в бизнес, в то время так еще не говорили – бизнес – но бизнес был.
С приходом Андропова к Карташову пришел в гости Комитет Государственной Безопасности, после разговора с пристрастием он сдал всю свою бандитскую свору ментам, бизнес у него забрали, но разрешили жить спокойно. Стукачок начал сколачивать новую собственную группировку, в Заречке его уже все знали как Шурку Картавого и как жестокого бандита. Менты его сильно не трогали, им и был нужен в самом криминальном районе свой человек. Ещё до наступления перестройки и перехода страны на рыночные рельсы, многие теневые предприниматели побывали в подвале недостроенного Сашкиного дома, кто отдавал всё сразу, а кто, только убедившись в неприятном воздействии паяльника или утюга на человеческий организм. Были и упёртые, такие потом попадали в рубрику газет «помогите найти человека». Сухой закон Мишки Меченого оказался как нельзя кстати, и теперь все алкаши Заречья были рабами Картавого, а Бийск у него в алкогольной зависимости.
Дом был быстро достроен и получил название в народе дом-дворец, но насколько он был большим, настолько и убогим, это была просто большая коробка из красного кирпича, обнесённая забором с кирпичными столбами. Убогость прослеживалась во всём, как в архитектуре, так и во внутренней пышности этого строения. Внутри было намешано всё, причём всё в куче, и ампир, и античный стиль, мебель попадалась из восточного стиля, арки и лестница на второй этаж были выполнены под барокко. Абсолютная безвкусица подтверждала бардак в голове хозяина, а если присмотреться поближе, то и выполнено всё было отвратительно. Стыки были выполнены неровно, отстающий плинтус выявлял неровность стен. Всё это было связано с постоянной сменой исполнителей, многие из которых оказывались на «воспитании» у самого хозяина этого дома в подвале и после продолжать работы физически не могли, но их огрехи никто не исправлял, а допускал другие. Подвал продолжал исправно работать даже когда семья въехала на постоянное жильё, этот подвал побаивались даже близкие друзья Картавого.
По какой-то оплошности двери подвала оказались открыты и дочь Александра оказалась лицом к лицу с окровавленным, раздетым до пояса мужчиной, он был привязан к железному стулу, приваренному к полу, рот был замотан скотчем, на теле были синяки и раны, один глаз заплыл, второй глядел бешено и дико. Ребёнок с криком убежал в дом, жена, спустившаяся следом в подвал, увидела не только избитого человека, но и целые станки и приспособления для насильственных действий над людьми. Чуть позже в подвале появился Карташов, жену он застал за освобождением связанного. Со злостью оттолкнув её, он разразился такой бранью, про которую до этого момента женщина не могла даже подумать. Картавый силой затащил её на второй этаж в спальню, в которой она заперлась. В окно увидела, как Александр погрузил большой чёрный пакет в багажник и уехал. Когда он вернулся домой, дверь в спальню была открыта, но из присутствующих там был только труп, болтающийся на шнуре от торшера.
– Ну и чёрт с тобой, – прорычал Александр, – где дети?
Дети находились каждый в своей комнате, они не просто боялись выходить, они боялись даже дышать и шевелиться, переставляя затёкшие члены, им казалось, что шум был слышен на весь дом.
Александр зашёл сначала к сыну. Артёму было на то время семь лет, увидев отца, он впал в истерику, бился в углу между кроватью и стеной крупной дрожью, выдавливая из себя какое-то рычание, переходящее в визг, руки ногтями наносили раны лицу, а ноги, скользя по полу, пытались втолкнуть тело ещё дальше в угол, под мальчиком образовалась лужа.
Карташов исчез и через минуту появился в проёме снова, на этот раз он приволок, держа за шею, сестру Артёма.
– Посмотри, сучка, что ты наделала! – он толкнул её к брату, – чтобы через тридцать минут были в порядке. Оба. Я звонить ментам.
С ментами у Карташова было всё схвачено, смерть оформили быстро, лепиле со скорой дал немного денег на лапу, и всё оформилось как сердечный приступ. С детьми было немного сложнее, Артём долго ничего не говорил, пришлось даже пропустить один год школы, да и потом учить его на дому, сын бандита не сильно вписывался в школьный коллектив. Олеся в день смерти матери находилась в самом нежном девчачьем возрасте, тринадцать лет, возраст переходный, возможно, самый тяжёлый для подростка, ей бы волосы в зелёный цвет покрасить или просто покапризничать, поплакать с подругами или на плече у мамы, но события этого дня оставили девочку-подростка в переходном возрасте пожизненно. Она и так не блистала вундеркиндовскими способностями, учёба давалась ей крайне тяжело, учителя махнули не неё рукой и ставили ей тройки – ведь старается… при появлении взбешённого отца её мозг выключился, она не помнила дальше ничего до момента, когда разъехались милицейские и медицинские команды. Пришла в себя она достаточно быстро, к вечеру. Но мозг, видимо, перестроил свою работу таким образом, что развитие личности остановилось. Олеся не стала учиться хуже или лучше, но через год у всех подруг уже были бойфренды, а через десять лет многие имели семьи и по двое детей, а она по-прежнему находилась в подростковом возрасте. Отец её и до этого не любил, а после всегда обвинял её в произошедшем, считал её полной дурой и вообще, ему нужен был наследник, которому он мог передать всю свою кубышку.
После смерти жены у Карташова крыша потекла совсем, жестокость к оппонентам и собратьям по банде переплелась с исправным доносительством в правоохранительные органы на подельников. Бийские челноки были обложены данью, и не дай бог им попасть под подозрение об утайке дохода от карташовской банды. Банда занималась рейдерскими захватами в городе почти легально, табачная фабрика, мебельная, молочный комбинат, все им платили дань. Потеряв всякие границы, банда полезла на Бийский Котельный Завод, и сначала вроде даже успешно, но через неделю приехали московские братки, привели Картавого в его же собственный подвал, где он выложил всю структуру своего бандитского сообщества, указал все пароли и явки. Много местных братков исчезло непонятно где, вся власть у Картавого была отобрана и, если бы не менты, которым он сливал информацию, то и жизнь бы, возможно, отобрали. Его деньги московским были не нужны, но авторитета Карташов лишился, тем более, стала известна информация о его стукачестве и сдаче своих подельников.
Артём с отцом старался не общаться совсем, всю жизнь делал вид, что не замечает его присутствия, от подарков отца не отказывался, жил в подаренной квартире на Детском Мире, на деньги, данные отцом, открыл свой бизнес по флористике, набрал неплохих специалистов, его букеты и оформления праздников в Бийске стали очень известными, фамилию взял материнскую, по ней и поступал в бийскую Технолагу имени Ползунова. Олеся быстро смекнула, что брат в наследственности отцовского барахла препятствовать ей не будет, но проблема была в том, что Карташов категорически не хотел передавать ей хотя бы часть власти над его предприятиями. Она соглашалась на любую работу, увезти-привезти документы, съездить забрать выручку, съездить с отцовскими мордоворотами перетереть с должниками. Он ей купил квартиру на Зелёнке, но она там не жила, жила с отцом, хотя с ней он разговаривал на матах и видеть её не хотел.
Лишившись всего, Карташов взял в аренду здания разрушенного завода и начал создавать своё производство, просто для того, чтобы чем-то быть занятым, года уходят, а основного капитала нет. Он решил, что будет выпускать мебель, любую, какую будут брать. Так как в Бийске уже было предприятие с названием «Мебельная фабрика». Карташов назвал своё «Экспериментальная мебельная фабрика», набрал штат, благо, что капиталистическая система выкидывала на улицу даже хороших профессионалов, кое кого переманил из действующей фабрики и дело со скрипом пошло. Оно бы пошло ещё лучше, если бы не отмороженный хозяин своего предприятия. Параноидальные недоверие и подозрительность, воспитанные на собственных предательствах, отталкивали от него исполнительных директоров и других специалистов. В итоге Александр Львович Карташов остался один, без друзей и соратников, поэтому никакого «мы», о котором он думал, сидя за компьютером, у него не было. Если бы не инфантильность дочери, его ненависть к ней, то Олеся могла бы стать компаньоном Карташову.
VII
Компьютер перестал трещать, огонёк красной лампочки на шайтан-машине погас и только время от времени вспыхивал. Александр Ильич щёлкнул два раза мышкой на иконке с буквой «е». Новых писем нет. Не может быть, наверное, что-то не то делаю, где-то на столе лежал листочек с последовательностью действий… вот он, ну конечно, надо подключить этот аппарат к интернету. Так, читаем, включить модем (коробка лежит на системном блоке), на мониторе внизу кнопка «Модем», подключиться, ввести номер интернет-карты… Где её искать? А, вот, на столе какая-то карточка, да, помню… Какой дурак это придумал? Так, подключить. Раздался мелодичный писк, переходящий в треск и обратно, через пару минут выскочило сообщение, что сеть занята. Всё по новой, снова треск. С пятого раза, когда у Александра глаза начали наливаться кровью, соединение было установлено. Читаем дальше, нажать на иконку с буквой «е» дважды. Я же нажал уже! Почему почта не приходит!?
– Олеська! Бегом сюда! Задолбал меня этот ящик! – в ответ тишина.
Карташов вышел из-за стола, спустился на первый этаж, свет горел только возле входной двери, противоположный угол с кухонным гарнитуром и громадным столом был в темноте, шторы были опущены, и зона кухни больше напоминала склеп. Карташов вспомнил, как жена хотела, чтобы за этим столом утром и вечером собиралась вся семья, утром чтобы все за кофе желали друг другу удачного дня, а вечером бы за ужином рассказывали, как у кого прошёл день, но Александра всегда не было дома, хотя жена готовила сама разные вкусности. Дети любили эту кухню. Олеся здесь делала уроки, пока мама возилась у плиты, Артём рисовал или играл в солдатиков. Сейчас же в этом углу иногда появляется домработница чтобы помыть посуду и приготовить, но она старалась не попадаться хозяину на глаза.
Постояв посреди пустого первого этажа Александр вышел во двор, зачем он и сам не знал. Но ведь надо было куда-то идти.
Через какое-то время к воротам подкатил Крузак, это Паха привёз Олесю.
– Куда тебя носило с утра пораньше? Мне помощь нужна, а ты где-то носишься, вертихвостка.
– Папа, я на аэробике была, во вторник по утрам занятия.
– Да что б на этой дрыгалке ты себе ноги попереломала!
– Ну пап!
– Иди включай этот долбаный ящик, мне почту надо проверить.
Олеся убежала наверх, Александр пошёл на кухню, открыл холодильник, что сегодня похавать есть? Кинул в тарелку две котлеты, забрал кастрюлю с пюре и поднялся в кабинет. Почта уже была открыта и с новыми сообщениями. Карташов начал скачивать всё из почты на комп и одновременно завтракал на краюшке стола. Закинув в рот котлеты и часть содержимого кастрюли Александр Ильич поплёлся на первый этаж отнести грязную посуду. Файлы ещё качались, видимо, эти мерзавцы накидали отсканированные файлы и теперь эта песня будет долгая. Вот какого чёрта!? Мне нужна информация, а не весёлые картинки! Показательно плюнув Карташов хлопнул дверью кабинета. Бросил грязную тарелку и кастрюлю с оставшейся картошкой в раковину, нажал на кнопку кофемашины, сел за стол в ожидании. В тёмном углу большого помещения его можно было принять за приведение. Провёл рукой по столу, конечно он был чистый, что немного шокировало старого бандита, на подсознании он ожидал почувствовать пыль на предметах мёртвого угла, но тут был порядок. Осознание этого, что кухня в его доме была мёртвым углом, но только для него одного и вызвало мимолётный шок.
Этот закуток дома стал мёртвым сразу после смерти жены. Он её не любил, взял в жёны девочку-куклу, самую красивую из тех, кого он видел до этого. Её внутренний мир Картавого не интересовал, он наслаждался её великолепным телом, возбуждался как лев, но после удовлетворения своих потребностей терял к ней интерес, она ему была нужна, как самка для продолжения рода, ему нужен был наследник, но жена родила ему дочь… Конечно, он не выгнал бы её, он её и пальцем то не трогал, но для него это был удар ниже пояса. Дочь он прямо возненавидел и считал её ещё одной самкой. А когда заработал карташовский подвальчик по выбиванию средств, бандит во всех людях начал видеть только кусок мяса и места, наиболее уязвимые для применения насилия. Это же видение он проецировал и на жену. После рождения дочери Александр поселился в своей недостроенной берлоге, с горя бухал там по-чёрному.
Как ирония судьбы, почти по соседству с его строительством начал воздвигаться Макарьево-Печёрский монастырь. Через квартал строилось здание, тянущееся ввысь для спасения душ, в то время как пропащая душа сооружала комнату, зарываясь в землю для насилия и погибели.
После недельного запоя очнулся Шурка Картавый, взял очередную бутылку в руки, понял, что не полезет она ему в глотку «в одного», пошёл по дороге, наткнулся на стойку, там мужик в чёрном халате до пят перетаскивал кирпичи с улицы под крышу.
– Эй мужик, здорова, ты кто?
– Монах я, добрый человек, не исповедоваться ли пришёл ко мне, брат мой?
– Не брат ты мне, шкура поповская.
– Значит не исповедоваться. Пойдешь мимо или помогать чем-то будешь?
– Пусть тебе твой бог помогает, он же у тебя всемогущий. Давай выпьем, брось ты свои кирпичи.
– Делу время, а потехе час. Опьянение есть добровольное сумасшествие.
– Не гони, поп, я тебе не какую-то палёнку предлагаю, а Хеннесси Икс-О, прямо из Франции, ты, наверное, такой и не пробовал никогда.
– Надеюсь, что и не попробую.
– Закусить есть у тебя, дня три уже ничего не жрал, не откажи нуждающемуся.
– Видимо, действительно, тебе надо поесть, а то тебя трясёт, брат мой.
– Не брат ты мне, но я даже причаститься готов, лишь бы что-нибудь съесть.
– Причастие с раскаянием происходит, но ты же не раскаиваться пришёл, а с бутылкой.
– Плохо мне, поп, выпить надо, а не с кем.
– В этом я тебе не помощник, брат мой, а трапезничать как раз время подошло – обед, поделюсь с тобой, чем Бог послал. Не обессудь, брат мой, за неудобства, строимся ещё, трапезничать будем на поддонах, – засуетился монах, в первый раз ему выпало помочь нуждающемуся, еда у него была заготовлена только на себя, на обед и на ужин, на раз для двоих как раз хватит, – вот картошечка, лучок, капуста квашенная, рыбка немного, хлеб сейчас принесу.
– Да не суетись ты, братэлло! Стакан есть у тебя?
– Кружка.
Стуча о край кружки бутылкой трясущимися руками Александр налил в кружку чуть меньше полбутылки, не завинтив пробку жадно прижался губами к кружке, кадык заходил вверх-вниз, но как-то неравномерно, видно было, что жидкость не сильно хотела проваливаться во внутрь организма. И без того мутные водянистые глаза начали покрываться влагой, коричневая жидкость через край кружки просачивалась по щетине и скапливалась на подбородке, а потом капала на замусоленную рубаху, криво застёгнутую не на те пуговки. Тем не менее кружка опустошилась, всё тело, содрогнувшись, низко наклонилось к тарелке, руки, оставив кружку в покое, схватили картофелину, но донести её до рта не успели, она выскользнула и упала опять в тарелку. Правая рука потянулась к луку, видимо, уже выполняя следующую команду мозга, а левая, поймав картофелину вновь, несла её ко рту. Лук и картошка встретились одновременно, но хозяин рук этого как будто не заметил, надо было срочно закусить обжигающий напиток. Лук не давал картошке погрузиться в рот и часть её, наполовину раздавленная, вывалилась обратно, ладонь не дала этому процессу завершиться, пойманные крошки были запихнуты обратно. Щепоткой из трёх пальцев была поддета квашенная капуста и высоко занесена над головой, рот, набитый картошкой и торчащим из него зелёным луком, повернулся в сторону нависающей капусты, которая также была утрамбована вовнутрь. Глаза закрылись, выдавливая через ресницы скопившуюся влагу, нос тяжело сопел. Не дожевав всё то, что было натолкано в рот, Александр сделал попытку проглотить, но удача не сопроводила его в этот раз. Пошевелив челюстями ещё пару раз, бешено выпучив глаза, Карташов проталкивал через пищевод к желудку скрученные между собой овощи. Откинувшись на спинку стула он какое-то время сидел неподвижно, обессилив в борьбе за еду. Потом, плеснув из бутылки грамм пятьдесят коньяка в тару, завинтил наконец крышку.
– А сам что не ешь? – осевшим голосом спросил гость.
Монах всё это время неотрывно смотрел на бандита, в выражении его лица не было ни презрения, ни жалости, лицо было смиренно.
– Кушай, кушай, много ли мне надо.
– А что у тебя есть? – с презрением спросил Карташов, вытер тыльной стороной ладони рот, который был весь в картошке и подтёках коньяка, впрочем, лучше не стало.
– А вот, что есть, того и достаточно.
– А много ли?
– Очень! Со мной мой Бог и сын Его Иисус, и святой дух, это главное, остальное тлен.
– Ну и я могу также сказать, что бог со мной.
– Вон там висит зеркало, подойди и, думаю, будет видно, с тобой Бог или нет.
– А ты, я вижу, по зеркалу проверяешь, с тобой твоя вера или нет.
Монах долго молчал.
– Прости меня, брат мой, гордыня во мне взыграла. Перепутал я тело бренное с бессмертной душой. В этом мире судят человека по делам его, а не по физиономии. Вот я и сужу по делам твоим, Александр. Нет с тобой Бога.
– Опа! А ты откуда знаешь, как меня зовут?
– Шурку Картавого не только вся Заречка знает, но и в городе каждая собака.
– Давай сам ешь, а то больше не притронусь, святым духом сыт не будешь, – у Карташова движения стали более уверенными, в глазах появился разум, хотя влажность и водянистость их осталась.
– Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя твое… – звук перешёл в шёпот, – … Хлеб наш насущный дашь нам днесь… – слова монаха то возвышались под потолок, то затихали до шёпота, по окончании молитвы он перекрестил нехитрые продукты, взял вилку и начал есть.
– Ни фига себе, тебя колбасит! – гоготнул Карташов, – и не лень вот так по каждому поводу бормотать?
– Молитва – жизнь человеческой души, её воздух и пища, нет ничего более прекрасного, чем общение с Господом.
– Какое-то однобокое общение получается, ты ему молитву, а он тебе в ответ что?
– А что надо, то и даёт.
– Всё, что у меня есть, я без всяких молитв себе добыл, сам говоришь, что весь город меня знает.
– Гитлера тоже весь мир знает.
– Ну а тебе-то что он дал конкретно? – Александр выпил налитые пятьдесят грамм, взял вилку, ткнул её в картошку, – покажи мне, что у тебя есть, за что мне надо от всего того, что у меня есть отказаться?
– А что у тебя есть? Вот этот коньяк крутой? Так он многим и даром не надо. Деньги? Сколько их надо, чтобы душа успокоилась? Власть? Неужели власть даёт успокоение души или чувство удовлетворения? По-моему, наоборот, сплошная нервотрёпка. Бог – это и есть сам смысл жизни, общение с Ним, вера в Него, все деяния с верой даёт исключительную благодать и мир в душе. Вся наша жизнь – это ступенька к вечной жизни в царствие Божие.
– Фигня это всё, – прервал монаха Александр, – сказки для баранов. Хотя, пусть верят, мне будет меньше проблем, смиренными баранами управлять легче.
– Пусть так, я не буду спорить, но верующий человек с радостью в душе, в помощи близким и покаянии в своих поступках. А ты как живёшь? Не от радости же ты алкоголем довёл себя до такого состояния?
– Где у тебя тут умыться можно? Хотя бы морду водой помазать.
– Вон там бочка с водой стоит, брат мой, мыло рядом, полотенце здесь.
– Дочь у меня родилась, братэлло, – Александр встал, пошатываясь пошёл в сторону бочки. Вернулся повеселевший, глаза приобрели человеческий взгляд, походка стала ровнее, появилась улыбка на лице, та самая, улыбка удава. Лицо было вытерто краем рубахи из-за чего часть её вылезла из штанов и болталась мокрой мятой тряпкой. – Но это не радость, ты прав, поп.
– От чего же не радоваться появлению новой жизни на земле? Неужели недуг какой с ребёнком?
– Со здоровьем всё нормально, но баба, она и есть баба. У вас в Библии даже написано, что баба недочеловек.
– Неправда, в Библии говорится: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его, и мужчину, и женщину», а Господь наш Иисус после своего воскресенья явился сперва к Марии Магдалине, а Иоан Святитель говорил, что чадородие – это материнский подвиг любой женщины. Ты, брат мой, Александр, видимо, имеешь ввиду такую книжку, как «Домострой»? Хоть она и вышла из-под церковного пера, но я её считаю руководством для садистов-самоучек. Женщина призвана быть спутницей, той, которая стоит лицом к лицу с мужчиной и вместе они одно человеческое существо, не иначе.
– Всё это красивые слова, – Александр налил и выпил ещё, подержал кусочек хлеба у носа, положил обратно, – а мне нужен наследник, которому я смогу передать всё то, что имею.
– У вас же только первый ребёнок, всё ещё впереди, будет у тебя и наследник, Бог даст.
– Да не бог, а я буду давать! Понимаешь? Я! Я тут всё решаю! Кому как жить, кому сколько платить… И жить ли вообще.
– Всё решаешь, а пришёл ко мне.
– Обстоятельства так сложились.
– Значит, не всё решаешь. Как мне жить, ты решить не сможешь, только тому, кто перед тобой на пузе ползает, в надежде на твоё снисхождение и свой кусок побольше от общего пирога.
– Вот ты сейчас сопли пузырями передо мной раздуваешь, а я же могу шлёпнуть тебя прямо сейчас и ни чего мне за это не будет. Не боишься?
– Бояться, нет, не боюсь, хотелось бы, конечно, подольше на этот свет полюбоваться, возможно, пользу какую людям принесу, но я знаю, что, лишив меня физического тела, с моей душой ты ничего сделать не сможешь, так как с Господом она.
– Не ссы, ничего я тебе не сделаю, помог ты мне, признаю. Может мне исповедоваться пред тобой, а? Отпустишь грехи?
– Не имею права я исповеди принимать, я дьякон, не положено мне ещё.
– Так ты пешка, на побегушках! А где же твои боссы?
– Братья мои на служении, а меня сюда отправили, сегодня кирпич привезли. Физический труд необходим и полезен.
– Интересный сегодня у меня собеседник, нравишься ты мне, не боишься меня и не юлишь, говоришь, как есть. Хочешь ко мне на службу пойти? Будешь моим духовным наставником, может, когда и наставишь на путь истинный, – Александр выпил ещё, – я тебе платить буду, сколько скажешь, хочешь, десять тысяч в месяц? Можешь в своей богадельне ошиваться, только со мной беседуй и всё. А я сейчас нагоню рабов, они вам быстро ваш монастырь достроят. Нет, я серьёзно. Давай, я сейчас принесу десятку, а там думай, она тебя ни к чему не обяжет, её хоть куда потратишь, хочешь, отдай своему боссу, икону купи, машину возьмите. Тебя как звать то?
– Михаил.
– Ну вот. А что ты всё брат, брат. Будешь братом моим? Ты меня сегодня накормил, я тебе завтра хавчик подгоню какой хочешь. Я добрых дел не забываю, но и должником быть не люблю.
– Мне от тебя ничего не нужно, не должен ты мне, разделить трапезу с другим – большая удача. И денег мне не надо. Хочешь, отнеси в храм, покайся, исповедуйся.
– У меня столько грехов, что ни один бог меня не простит, – развеселился Карташов, вылил остатки коньяка в кружку, выпил, захрустел капустой, – мне уже бесполезно в храме свечки ставить.
– А ты попробуй, каются, чтобы будущих грехов не допускать, тогда и прошлые Бог простит.
– И сколько мне надо в храм занести, чтобы покаяние приняли?
– А всё, - монах улыбнулся безмятежно, – отдай всё и не бери больше ничего земного. Сможешь? Ты меня на «слабо» проверял, а сейчас я тебя спрашиваю.
Александр молча закинул в рот ещё капусты, пожевал, встал уже тяжело, его раскачивало из стороны в сторону.
– Да пошёл ты… – молча вышел, запинаясь за строительный мусор, двинулся в сторону своей стройки.
– Господь всемогущий, хранитель мой святый во веки вечные, покуда жив есть буду, Господи, молю тебя, помоги этому человеку, наставь на путь истинный, отвадь от него мысли плохие, злые и греховные, помоги ему найти себя в этом мире, пусть будет он здоров от своих недугов и зависимостей и счастлив. Слава тебе, Господи, слава тебе за искушения мои, никто без искушений не может войти в царствие небесное. Благодарю, Господи, тебя, покуда показываешь мне, что не так я слаб телом и духом, чтобы позариться на скверну даже помыслами, не было во мне даже сомнений каких в силе Господней и праведности. Аминь.
Этой молитвы Карташов уже не слышал, да и напрасна она была, толи дьякон плохо молился, то ли господь не услышал. Ноги у Карташова подкашивались, но голова работала чётко. На всю жизнь он запомнил слова попа. Время от времени люди, находившиеся радом с ним, вздрагивали от того, что ни с того ни с сего Карташов как бы про себя, но громко и не впопад выбрасывал фразу: «Да пошёл ты…».
После этого запоя у Картавого словно снесло крышу, его стали бояться даже его близкие подельники. В этот монастырь он зашёл ещё однажды, лет через пять, наверное, надеялся увидеть этого дьякона, но того в монастыре не оказалось, уехал он возводить монастырь на севере в Сахалинской области в Корсакове.
– Александр, – сказал ему настоятель, – есть люди, у которых душа соизмерима с их физическим телом, с их деяниями и помыслами, хорошо им жить на земле, всё у них ладится, если в Бога веруют, то легко, с откровением, радуясь, если никогда не задумывались об этом, то всё равно совершают больше богоугодных дел, чем плохих. Есть люди, рождены они такими, или мыслями доходят, у которых душа больше, много больше их физического тела и физических возможностей, эти люди воспаряют к духовному, совершают подвиги, великие поступки, идут на самопожертвования, им мало места в земном теле, их распирает изнутри, они хотят что-то сделать для людей, для человечества, для Бога. И тех и других Бог любит. А есть люди, у которых душонка маленькая, скукоженная, в физическом теле она болтается, как карандаш в стакане, оказывается то в голове, то в желудке, то в заднице, и везде ей неуютно, потому что охватить сразу всё не может, таких дьявол очень любит, соблазняет на свою сторону, обещая, что найдёт он ей покой.
– Зачем ты мне это рассказал? Ты на что намекаешь, поп? Я и без тебя знаю, что у бога мне делать нечего будет.
– А я и не намекаю, я тебе откровенно сказать хочу, что не рад тебе будет ни Бог, ни чёрт, нет у тебя души ни большой, ни маленькой. И провалишься ты сразу ниже преисподней, превратишься в труху, в ничто, и нет оттуда пути к спасению.
– Да пошёл ты! – не было больше у Картавого общения с представителями духовенства, хотя память его возвращала к этим беседам постоянно.
Вот и сейчас, кофемашина давно уже звякнула об окончании процесса, а Александр Ильич всё сидел в темноте, как приведение. Тяжело встав, он направился к лестнице. Потом, вспомнив про кофе, вернулся, забрал чашку:
– Да пошел ты… – в кабинете его ждали скачанные из почты файлы.
VIII
Отставив чашку с кофе в сторону, Карташов начал проверять, что поскидывали его дармоеды. Так, отдел кадров без изменений, уже хорошо, директор: идём по плану. Вот же придурок! По какому плану? Ну-ка бухгалтерия, прибыль, ну… нормально пока. Секретутка: опа, главный пугал, что выгонит – я ему выгоню – говорил, что Картавый не даёт ему развернуться. Так. Так, может, пригласить его к себе домой, пусть обделается от страха, за одно и поинтересоваться, что и где ему нужно развернуть, чтобы он развернулся. Инженеришка с ПТО: пока всё ровно, настроение в коллективе нормальное, от этого никогда ничего не узнаешь, перестану ему башлять, толку нет. Почему все дебилы и бездари? Никто не может работать нормально! Что нам снабжение скажет? Ух ты, целая таблица! Куда товар возят, сколько продано, сколько брака назад возвращается… Я начальника техотдела за брак самого вместо стола стоять заставлю, выгоню ко всем чертям! А это что за ноли? Не продано ни одного стула и табуретки! Что за ерунда? И где это? Образцовка, Берёзовка, Быстрянка, Талый, Талица… Прямо родиной запахло.
Карташов сильно не любил ноли, даже на минусовые показатели он не обратил бы внимания, а ноль – это ничто, пусто, это неправильно.
– Олеська! А ну бегом сюда! – дочь из своей комнаты вместе с тарелкой с котлетами прилетела к отцу в кабинет. – видишь тенденцию?
– Это ещё не тенденция, пап, а прошлые месяцы как?
– Точно! Щас посмотрим, – Карташов завозил мышкой по столу, пощёлкал, в системном блоке что-то затрещало, – вот, вот, смотри! Тоже ноли!
– А в Сростках?
– Тут, вроде, есть продажи. Короче, хочешь долю получать, собралась и поехала на разборки. Бери Паху и этого, моего мордоворота, всё забываю, как звать.
– Генку что ли? Сметана у него погоняло.
– Ага, точно, а у меня в голове йогурт, майонез… Кто его так назвал-то?
– Люди, кто. У него постоянно полный рот слюней, как будто он всё время сметану жрёт. Но он свою кликуху любит, говорит, что из любого может сметану взбить. Мозгов мало, а силищи много.
– А у тебя, что, много мозгов-то? Вечером доложишь.
– Сотовый твой возьму?
– Возьми, мне он на черта? Я и звонить-то по нему не умею.
Через два часа троица на сотом Крузаке Цигнус выдвинулась в сторону Горно-Алтайска. Двухсоттрицатипятисильный двигатель катил громадину по дороге, как пушинку, легко разгоняясь и обгоняя всякую деревенщину. Олеся сидела слева от Пахи, закинув ноги на торпедо, короткая юбка задралась, обнажая великолепные спортивные ноги и то, что выше. Она принципиально не поправляла её, зная, насколько привлекательна и то, что здоровые мужики, находившиеся с ней в машине, боялись даже глянуть на всю её красоту, Картавый сразу голову открутит. На заднем сиденье вошкался Сметана, постоянно шамкая губами, он выхватывал пистолет из-за пояса и метился в воображаемого противника.
– Сметана, спрячь ты пушку, надоел уже, – Олеся сделала кислую гримасу, – надеюсь, ты не будешь ей размахивать, когда приедем.
– А это по обштоятельштвам, – прослюнявил Сметана.
Первая остановка в Образцовке результатов не принесла. Продавщица ничего не смогла пояснить по поводу нулевого спроса стульев и табуреток. А вот в Берёзовке тётка с большим бюстом сразу объяснила, что тут есть кому делать хорошую мебель и за приемлемую цену...
– Пап, я узнала, там мужик один табуретки им делает, вот они все у него и берут, даже в самом магазине тётка на его табуретке сидела и нам показала, прямо красота.
– Что у него там, фабрика что ли? Почему я не знаю!
– Нет, вручную, сидит и дома делает в Берёзовке.
– В Берёзовке? Как зовут?
– Какой-то Давыдов Анатолий.
– Вот же сучёнок! И здесь меня обойти хочет! А ты, дура, куда я тебя посылал? На разборки посылал! Доходит до тебя? Не поспрашивать, а обеспечить продажи! Где это видано, чтобы быдло само решало, что им покупать или не покупать. Ну-ка зови своего Майонеза.
– Сметану.
– Да по хрену мне! Хоть творожную массу, – Карташов разошёлся не на шутку, вспомнил он Тольку Давыдова и всю его компанию. Как не приняли его они, Сашку Карташова, к себе, вроде и не отталкивали, но никуда не звали. Сейчас настало время держать ответ, – сюда его! Быстро!
Сметана появился, улыбаясь своим слюнявым ртом:
– Что, Шурка, повешелимша, как в штарые-добрые времена?
– Там видно будет, поехали, ты с Олеськой поездите по деревням, объясните этим баранам, что мебель надо брать в магазинах фабричную, а не у кустарей. Самодеятельность приветствуется, даю вам три дня на всё про всё. А я навещу Толяна, объясню ему за жизнь.
Карташов с Пахой были уже на половине пути, когда их залихватски обогнал Олеськин MINI Cooper C, даже при их ста сорока километрах в час он обошёл их как стоячих, быстро удаляясь в точку.
– Вот вертихвостка, – проворчал Александр, – никак на своей бешенной табуретке не может свернуть себе шею.
Олеся не плохо управляла автомобилем, даже брала уроки экстремального вождения, ей нравилось чувствовать всю мощь сташестидесятитрёхсильного мотора её маленькой машинки, ей нравилась механическая коробка передач, ей нравился низкий центр тяжести машины и плотная подвеска. Она летела по дороге. Летела так, что отмороженный на всю голову бандит Сметана время от времени пытался вжаться в кресло и схватиться за подлокотники, которых не было. Задержавшись дома, она выбирала, в чём предстанет перед деревенщиной в качестве бизнес-леди, это был чернильно-синий деловой костюм-тройка из шёлка, купленный в Питере в английском бутике «Джозеф» и белоснежная футболка фирмы «Филипп Плейн», на ногах туфли «Брайан Этвуд» на низком – относительно, конечно – каблуке. Олеся знала, что высокий каблук делал её неотразимой, но терпеть его не могла, поэтому предпочитала обувь совсем без каблуков, длины её ног хватало и без дополнительных приспособлений. Олеся придумала, как казалось её девчачьему уму, оригинальный ход, она распечатала объявления о собрании жильцов на площади возле магазина. Для разных посёлков в разное время, время поставила вечернее, поэтому собрания растянулись как раз на три дня.
Естественно, что на эти сборища подтягивались в основном бабки, да и то, те, которые жили неподалёку. Процедура «собраний» везде проходила по одному и тому же сценарию. Опоздав минут на десять, к собравшимся подкатывал Мини Купер. Из него выпрыгивала мадам в чёрном деловом костюме, с другой стороны выкарабкивался из низкой машинки верзила с обезьяньей мордой и ртом, полным слюней, как у бульдога. В начале беседы мадам рекламировала продукцию Бийской Экспериментальной Мебельной фабрики, но в конце переходила на крик и угрозы, что если кто-то ещё раз приобретёт мебель не у них, а у местных кустарей, то достанется и кустарям, и покупателям. Обычно бабки, прослушав рекламную часть, начинали расходиться и к концу собрания оставались один-два человека. Бывало, что какой-нибудь дед начинал выступать, тогда представитель фабрики с бульдожьими слюнями приводил этого деда в покорный и благовидный настрой.
Тем временем сам Карташов встретился со своим одноклассником. В дом проходить не стали, расположились на скамейке во дворе.
– Скажи мне, Анатолий Петрович.
– Можно просто Толя.
– Хорошо, Толя, я знаю, что ты мебелью торгуешь.
– Торгуют торгаши, а я пенсионер, бывший агроном и учитель.
– Но табуретки же делаешь, – повысил голос Карташов.
– Да, есть такой грешок у меня. Знаешь, я с детства люблю этим заниматься, Николай Васильевич мне эту любовь привил, вот помаленьку и мастерю. Пойдём, покажу, – Анатолий Петрович повёл гостя в мастерскую, там Кирилл как раз стягивал струбцинами очередную табуретку.
– А говоришь, что не торгуешь! А у самого тут целое производство!
– Какое там производство, Стёпка Ватрушев попросил для заимки сделать. Вот и ковыряюсь всё лето, даже сына соседского пришлось помогать просить.
– Много Ватрушеву мебели-то надо?
– Стол да стулья для домика. Мы же с ним вместе охотимся, вот и сговорились на шашлычках. Ты со своими друганами, небось, на охоту не в наши болота ездишь?
– Тебе про наши охоты лучше не знать.
– Да уж наслышан я про твои «подвиги». Думаю, что и к нам ты не просто так приехал, а бабла у кого-то хочешь отжать, неужели тебе всё мало? С кого тут в Берёзовке что можно взять? Одни дачники да пенсионеры.
– А я, может, тебя хочу к себе на работу пригласить, не плохо у тебя получается, хоть главным конструктором, хоть советником, по деньгам сговоримся.
– Не нужны мне твои деньги, знаю, откуда они взялись. Да и ты свою фабрику в Берёзовку не переместишь, а я отсюда никуда уже не поеду, тут родина моя, и большая, и малая. Ты лучше сам к нам приезжай как-нибудь, соберёмся, шашлыки пожарим, поохотимся, расскажем друг другу, кто как жизнь прожил, что хорошего после себя оставил. Хотя, я вижу, охотник из тебя никудышный, машина у тебя дорогая, а сам и километра по лесу пройти не сможешь. Да ты не обижайся, вы, городские, сейчас все такие.
– Ты со своими друзьями за жизнь разговоры разговаривай, – Анатолий видел, как Карташов весь напрягся, стиснул зубы, кожа на дряблом лице сделалась серая, – я к тебе по делу приехал.
– Ко мне значит… И чем же я воровскому миру не угодил? Не на секунду не сомневался, раз Карташов в деревне появился, то быть беде, – Давыдов улыбался, но в глазах читалась беспокойство и отторжение, – со своими друзьями я как-нибудь сам разберусь, о чём мне с ними разговоры разговаривать, а ты бы ехал отсюда подальше, не рады тебе здесь, ни я, никто другой.
– Слышь, ты, деревенщина, ты хоть представляешь, с кем ты так разговариваешь? Да я ж тебя…
– Ты что, Шурик, пугать меня приехал? Так мне уже поздно кого-то бояться, а особливо всяких бандитов. Ты денег приехал у меня отобрать что ли? Сейчас под зад пинка дам и вылетишь за калитку, а там – будь, что будет. Неужели так мафиози обнищали, что за денюжкой к пенсионерам стали лично приезжать?
– Да я, Шурка Картавый, да что б меня какая-то сволочь, - глаза у Картавого вылезли, лицо стало красным, как у рака, губы нервно дёргались то с правой стороны, то с левой, – короче, слухай сюды, если ещё раз услышу, что ты у меня покупателей переманиваешь, я твою халупу спалю к едрене фене!
– Что?! – Анатолий про халупу пропустил мимо ушей, – я у тебя покупателей переманиваю??? – он разразился таким смехом, что воробьи на берёзе перестали выяснять отношения, внизу было куда интересней, – что же это у тебя за производство такое, что деревенский пенсионер составляет тебе конкуренцию? – у Давыдова текли слёзы из глаз, он не мог остановиться хохотать, – пошёл вон, предприниматель, мои три табуретки, собранные на коленке, для него оказались конкурентным товаром! Кирилл, есть фабрика, которая не может нас перегнать в строгании деревяшек, вот мы прём! – хохоча, он повернулся и ушёл в стайку, не попрощавшись.
Картавый остался один посередине двора, он не понял, что произошло, давно с ним никто не разговаривал в таком тоне. Он то чувствовал себя властелином этой жизни, сильным мира сего, все его боялись, ну или хотя бы безропотно подчинялись, а тут какой-то деревенский мужик послал его куда подальше… Картавый хлопнул калиткой, «я тебе это так не оставлю», залез в машину: «домой, быстро!» Всю дорогу сидел красный с выпученными, ничего не видящими глазами, желваки на скулах нервно ходили туда-сюда. Паха чуть не вылетел на встречку, когда Александр Львович ни с того, ни с сего громко крикнул: «да пошёл ты…!», а потом, минут через пять: «молчи лучше, – хотя Павел и так молчал, – машину ровно веди».
Забравшись на второй этаж к себе в кабинет, Картавый всю ночь уничтожал содержимое своего бара, но алкоголь почти не брал, хмель не приходила, а ненависть и злоба только ширились. Под утро желудок, залитый алкоголем без закуски, начал давать о себе знать. Резь в животе заставила старого бандита спуститься в кухню. Впервые за много лет он увидел свет в этой части дома, у плиты хозяйничала домработница. С торчащими в разные стороны волосами на голове, с щетиной, в трусах и майке Карташов тщетно пытался вспомнить, как её зовут. Женщина почувствовала присутствие кого-то, обернулась.
– Садись.
– Здравствуйте, Александр Львович, я тут готовлю, суп может убежать, – женщина была напугана, встреча с хозяином дома была максимально нежелательной.
– Сядь, я сказал! – Картавый с грохотом отодвинул стул от стола и тяжело уселся, покрасневшие глаза выражали злость, – почему с вами, с быдлотой, постоянные проблемы? Неужели не понятно, что вы живёте в дерьме, потому что вы и есть дерьмо? Неужели не доходит, что надо делать так, как говорят те, кто этим миром правит? – женщина сидела ни живая, ни мёртвая, боясь пошевелиться, – я живу так, как хочу, потому что я знаю, как нужно жить. И я по доброте душевной заставляю жить всех так. Но именно вы, именно быдло постоянно создаёт какие-то проблемы, – на плите закипел суп и жидкость, поднимая крышку кастрюли, начала выпрыгивать на раскалённую поверхность. Женщина, было, метнулась к плите исправить ситуацию. – Сиди! Я говорю сейчас! Предпринимателю вставишь паяльник в зад и всё, отдаёт всё что у него есть и ещё должен остаётся. А вам, быдлоте, хоть вставляй, хоть не вставляй, брать у вас нечего и на счётчик ставить себе в убыток, – по кухне распространился запах горелого, Картавый поморщился, встал, опрокинув стул, взял недорезанную морковь со столешницы и ушёл к себе в спальню.
Проснулся уже ближе к вечеру, сразу достал свою записную книжку с телефонами ещё оставшихся связей в ментовке, необходимо было поставить на место всяких там лесничих, агрономов-учителей и прочая.
IX
– Катя, вечером собрание какое-то у старого магазина, – Анатолий вернулся со школы, по старой дружбе зашёл туда оконную раму в классе подладить, после зимы не смогли открыть, – я схожу, наверное, за одно и хлеба возьму.
– Кто тебе про собрание сказал?
– Да вот на столбе листок висит, может, что путное расскажут.
– Что они путного-то могут сказать, поди, опять деньги на что-нибудь собирать будут, – Екатерина Николаевна кряхтя поднялась с лавочки, подошла к мужу, – ну что, оконных дел мастер, всё починил? Ты у меня, Толя, кандидат в советники к главному бандюку в городе, а всё окошки чинишь, – она приобняла, поцеловала в щёку, – пойдём обедать что ли.
Филимон не успел в калитку с хозяином, оббежал забор до одной, известной только ему дыры и присоединился к хозяевам, прыгая вокруг них и поскуливая от радости.
– И тебя покормим, Фил, ты тоже в школу ходил.
Вечером у старого магазина собралось человек пятнадцать – двадцать, каждый знал друг друга, все рассказывали свои новости и старости, интересовались здоровьем, политикой, погодой и прочими мелочами. Анатолий со всеми поздоровался, всех интересовало здоровье Екатерины (на что он с улыбкой отвечал: «не дождётесь»), как его новый ученик, рукастый ли, не ленивый ли, а то сейчас молодёжь вон какая…
К магазину залихватски подкатила легковушка с двумя серыми полосами вдоль машины через крышу, оттуда выпорхнула дама в чёрном. Как только она начала говорить, Давыдову сразу стало понятно, что это за «собрание». Постояв минут пять и поглядев на реакцию собравшихся, Анатолий Петрович пошёл в магазин.
– Привет, Танюша, как торговля?
– И тебе не хворать, Петрович, – Танюша была женщиной в полном соку, лет сорок, может, чуть больше, кровь с молоком, не стройняшка, но каждый грамм её тела был на своём месте, не прибавить, не убавить. Она на деревне, наверное, была самым осведомлённым человеком обо всём, что происходило в Берёзовке и за её пределами. Все сплетни обсуждались именно в магазине, а если у покупателя не находилось собеседника, то Танюша для этого вполне подходила, разговор она могла поддержать на любую тему, где надо посмеяться, где надо посочувствовать, своё мнение высказывала, но в таких рамках, чтобы собеседника (он же и покупатель) не отпугнуть. На трассе магазин был современнее, минимаркет, но люди, то ли по старой привычке, то ли ещё по какой причине предпочитали отовариваться в старом магазине. Раньше это была центральная площадь посёлка, все празднования и прочие мероприятия в деревне проводились здесь. Сейчас эта площадь была заброшена, вместо ровной площадки образовались несколько больших луж, по весне и осени вообще не пройти, ни проехать, а деревенские жители всё равно тянулись сюда. – Что-то ты с собрания рано ушёл, пропустишь самое главное.
– Я это главное два дня назад уже слушал. А наши бабки понарядились, наштукатурились, думали, что им концерт сегодня покажут, хотя, шоу, конечно, присутствует.
– О чём речь то на этом шоу?
– Ой, Таня, агитируют мебель покупать городскую, а у таких, как я не покупать.
– Да ты что! И куда же мы без твоих табуреток? Современные то какие-то все колченогие, на тоненьких металлических ножках, того и гляди подогнуться и грохнешься. Так это прям какие-то представители мебельные что ли?
– Типа того, рассказывают, что у них товар самый лучший, а всё остальное – барахло. Ну, сейчас понабегут, расскажут тебе наши тётки, чем их соблазняли. А ты мне, Танюша, дай хлеба, да к чаю чего, только я денег с собой не взял, ты в свою тетрадку запиши на меня.
– Что ты, Петрович, ты же не алкаш какой, чтобы твои долги записывать, завтра занесёшь, да и всё. Конфеток вот возьми шоколадных, у тебя нынче напарник шибко молодой, поди любит сладкое.
– Нет-нет, ты запиши, а то вдруг дойти недосуг будет, потом забудется, а так, есть документ и хорошо. Конфеты давай конечно, а что пацан, у меня Катя конфеты любит, вам бы девчонкам, всё сладенькое подавай.
– Ну а как же! Мы, женщины, без ласки да без сладкого становимся злыми и кричливыми, поэтому нас надо баловать.
– Был бы я помоложе, я бы тебя побаловал.
– Ой-ой, а Екатерина Николаевна тебя бы потом побаловала бы сковородкой по лбу. Все вы, мужики, кобели, так и норовите бабам под юбку заглянуть, – Таня залилась звонким смехом, ловко взвешивая печенье, – или я на тебя, Петрович, напраслину возвожу?
– А ты приходи вечером к речке, там и разберёмся.
– Ой, не могу, Петрович, ты мне свои инструменты принесёшь показывать что ли? Да тебя и Екатерина Николаевна не отпустит, наварит тебе борща погуще и сам никуда не пойдёшь.
– А вот это правда, зачем искать на стороне то, что дома есть и самое лучшее, хочу заметить.
– Не сомневаюсь, – Таня перестала хохотать, наклонилась вперёд, положив свой бюст на прилавок, – всем бы так свой век жить, как вы, Петрович. Молодцы! – глаза сделались немного грустные, мысли ушли в себя и Давыдову показалось, что она смотрит на него с материнской любовью и нежностью.
Но тут в магазин начал набиваться народ, галдя каждый о своём и Анатолий по-тихому вышел, забрав покупки.
Довольная Олеся полезла в машину за телефоном, Берёзовка была последним населённым пунктом, где они проводили своё мероприятие.
– Пап, ну всё, теперь каждая деревня знает, у кого надо мебель брать, – гордая за себя, улыбка по-детски растянулась по её лицу, – всё, как ты хотел. Мы это, собрания в каждой деревне провели, объяснили, что по чём.
На другом конце соединения лицо Картавого наливалось кровью от ярости:
– Собрание!? Ты тупая балбеска, в демократию поиграть захотела? Детство у тебя в жопе играет? Где это видано, чтобы быдло уговаривали, что ему делать? – глаза на его опухшем с похмелья лице яростно вращались, со злости он скомкал пачку сигарет в кулаке, – да этих баранов надо драть! Драть, пока не поумнеют! Собрание она проводит, тупая кобыла! Они тебя должны бояться и уважать! Они спрашивать тебя должны, можно им это или можно то! И спасибо говорить! Эта голь дармоедная только потреблять может, а ты классный час им устраиваешь! Досталась же мне тупица, ничего доверить нельзя! Ты ещё в песочнице с ними поиграй! – взъерошенные волосы делали Карташова похожего на карикатурного чёртика, перекошенный рот и трёхдневная щетина подчёркивали антураж. – А ну ка дай быстро телефон Сметане, теперь будешь делать, как он скажет.
Заплаканная Олеся сунула Nokia в руку бандиту, сама закрылась в машине и заревела на взрыт. Через пять минут в Мини Купер ввалился и Сметана:
– Поехали, – но какое-то время Олеся убирала с лица растёкшуюся тушь.
Анатолий почти дошёл до своей калитки, когда с ним поравнялась яркая легковушка.
– Шлышишь, ты, чаплан, – из машины выбрался представитель мебельной фабрики, – штой здесь, мне некогда ш тобой бодягу разводить, – он подошёл к Давыдову, приблизился вплотную, тяжело дыша и разбрызгивая слюну при разговоре, – короче, терпила, ешо один штул, одна табуретка твоя у кого-нибудь появится, вше руки и ноги попереломаю, – Сметана взял Давыдова за воротник и стянул его так, что Анатолию стало тяжело дышать.
– Пошёл вон, мразь! Ещё каждая слюнявая бестолочь мне будет указывать что… – Давыдов не успел завершить свою мысль, удар в солнечное сплетение лишил его возможности дальнейшего общения. Продукты вывалились из рук, печеньки и конфеты разлетелись по земле в разные стороны. Жадно хватая воздух и пытаясь вдохнуть, Анатолий ещё пытался вырваться из мёртвого захвата, но следующий удар, теперь ниже солнечного сплетения, лишил человека сил противостоять бандиту. Если бы его не держали, то Давыдов рухнул бы на землю, но сейчас у него получалось только попеременно подгибать ноги, глаза потеряли смысл, изо рта полезла пена.
– Ну, кто теперь слюнявый? – сметана наносил удар за ударом, но потом как-то сразу потерял интерес к оппоненту, просто бросил его и развернулся, Олеся увидела на физиономии бандита звериный оскал и ликование во взгляде, – а теперь мы по вшей деревне так пройдемша, я этим сиварям пояшню, как жить надо, – он сел в машину, взревел мотор, и Купер умчался по деревенской дороге…

– Дядя Толя, дядь Толь, миленький, очнись, – Давыдов начал приходить в себя, он пытался втянуть во внутрь себя воздух, но это у него не выходило, из глаз текли слёзы, всё тело охватила судорога. – Лю-ю-ю-юди! Помоги-и-и-те! – Кирилл по какой-то, не осознаваемой им интуиции, перевернул Давыдова на спину, стал надавливать на грудную клетку, – дыши, дыши ты, чёрт! – он уже не видел, что делает, слёзы заливали ему глаза. – А-а-а!
На плечо легла чья-то рука: «сынок, подними-ка ему ноги, выше, как можно выше», Екатерина Николаевна нанесла удар кулаком по груди и тут же начала делать массаж сердца.
С глухим скрипом, стоном или храпом воздух наконец начал просачиваться в лёгкие Анатолия. Выдох был легче, а потом снова тяжёлый и шумный вдох. Кирилл вытер руками лицо, размазав по нему всю грязь с ладошек вперемешку со слезами, лицо озарила его великолепная улыбка.
– Дышит… Дышит! Я чуть в штаны от страха не наделал, думал всё! – его мальчишеский голос временами срывался на высокий дискант, а потом, как будто рот закрывали куском картона, целые слова или часть их произносились басом, слёзы ещё сильнее полились из его глаз, но это была уже радость и эйфория, он начал болтать без умолку о том, как увидел здорового мужика, как дядя Толя упал, как машина уехала…
– Да успокойся ты, ошалелый, – беззлобно цыркнула на него Екатерина, усаживая мужа на дороге.
– Пусть трещит, – еле слышно проговорил Давыдов, – слышишь, у него голос ломается, – Анатолий был весь бледный, как мука, дышал неровно и тяжело, самому подняться сил у него не нашлось, пришлось Кате и Кириллу волочь его домой на себе.
Анатолий пролежал, не вставая почти два дня. Филимон постоянно скрёбся в дверь, а когда хозяйка его пускала, подбегал и вылизывал лицо и руки, тревожно и внимательно вглядываясь во взгляд хозяина и друга. Толя почти не оставался один, Катя привела веретинаршу, та осмотрела место с синяками, пощупала, сказала, что жить будет, выписала справку, Катя сама подолгу сидела с Толей, до тех пор, пока он её не выпроваживал, но её место сразу занимал Кирилл, всё время приходил с какой-то новой историей или мыслью. Басовитые нотки начали проявляться в его неостанавливающейся трескотне чаще, но и петуха он давал так, что сам стеснялся, смущённо прикрывая рот рукой.
– Ты бы много не балаболил, – улыбался Анатолий Петрович, беря его за руку, – голос ломается, надо его поберечь, пусть голосовые связки займут свое положение без травм, – но Кириллу молчать сил никаких не находилось, он сначала шёпотом, а потом, переходя с баса на альт, задвигал очередную историю.
На третий день Давыдов вышел посидеть на завалинке, скрутил самокрутку, вдохнул, но тут же закашлялся, всё тело пронзила боль. Маленькими затяжками он всё же заставил дым от табака попадать в организм, лёгкие, получив долю наркотика, как бы в благодарность, стали разворачиваться чуть свободнее и шире, жизнь сразу заиграла другими красками.
В калитку постучал Большаков:
– Впустишь, хозяин?
– Заходи, мне бы самому к тебе пойти, но пока сил маловато.
– Хочешь заявление написать?
– Конечно.
– Это, естественно, твоё право, – милиционер сел рядом с Давыдовым, – но смысла большого нет.
– Это как же? – Анатолий чуть не подпрыгнул. И подпрыгнул бы, будь у него здоровье.
– Доказательств всё равно никаких нет, а люди они могущественные, воевать с ними – себе дороже. Я пришёл к тебе, чтобы об этом поговорить, не рыпайся ты, Анатолий Петрович, лишние проблемы, больше ничего ты не добьёшься. Карташов все свои связи на уши поднял, целую компанию против тебя организовал.
– Я всё равно заявление напишу, у меня и справка есть о побоях!
– От ветеранарши что ли? Ну, Петрович, не смеши ты людей. Заявление твоё я, конечно, приму, но положу в сейф на нижнюю полку и всё. Ты лучше выздоравливай, не молодой уже, по инстанциям не набегаешься. Ну, давай, будь здоров.
– А заявление?
– Вот чёрт! Пиши! И справку прикладывай, – через десять минут Григорий вышел, хлопнув калиткой.
Кирилла почему-то сегодня не было, зато зачастили другие гости, почти сразу после Большакова к Давыдову зашёл лесничий Ватрушев.
– Как живёшь, Петрович, как можешь?
– Да вот, выполз на улицу сегодня, погода хорошая, а здоровье и настроение ни к чёрту. Василич до тебя был, говорит, что против Картавого с его бандитами бесполезно бороться. Извини, Ильич, пока твой заказ застопорился маленько, хотя помощник во всю старается. Ты не аванс ли мне принёс? А то что-то я совсем на мели оказался.
– Я как раз по этому поводу и зашёл. Вчера хозяин у меня был, приехал злой, как собака, всё ему не то, всё не так. Как я понял, Картавый и до него добрался, не хочет теперь он у тебя мебель брать. Извини, Петрович, тут политический вопрос.
– Хотя бы то, что сделано забирайте.
– Нет, не заберём. Команда просто забыть про тебя и всё.
– А как же материал, который я извёл?
– Не знаю. Извини. Я понимаю, что тебе сейчас плохо, но помочь не могу ничем.
– Ни хрена ты не понимаешь! – Давыдов попытался повысить голос, но боль скрутила его до звёздочек в глазах, он закашлялся, казалось, что все внутренности сейчас выскочат наружу, «ну и пусть», подумал Давыдов. Когда приступ прошёл и окружающий мир вернулся в сознание, Ватрушева уже не было рядом.
Из стайки был слышен Катин голос, она воевала со свиньями, иногда применяя острые словечки. «Откуда она такие слова знает, – удивился Толя, – а если бы Кирилл был неподалёку?» Он хотел пойти к ней, сказать, но потом передумал, ему самому надо было проветрить голову, мозг кипел, как в духовке, мысли не укладывались в стройные ряды. Он вышел за калитку, потихоньку пошёл по улице без какой-либо цели, как-то автоматически дошёл до магазина, зашёл, потом только сообразил, где он, Танюша вывела его из ступора.
– Добрый день, Анатолий Петрович, денюжку решили занести?
– Я? Нет… Танюша, опять не взял с собой, наверное, совсем старый стал. Ты дай мен ещё под запись хлеба там, молока. И всё, пожалуй. Я занесу, конечно.
–  Анатолий Петрович, тут такое дело, мне дали указание Вам ничего в долг не давать.
– А что, тетрадка кончилась?
– Нет, только Вам. Вы извините меня, но я боюсь. И прошу долг вернуть побыстрей. Меня уже Артурчик за это отчитал, сказал, что с меня высчитает.
– Понятно, – Анатолий развернулся, не сразу нашёл ручку на двери, вышел.
Чё делать? Пойти к Лебедю? У этого еврея всегда деньги есть, хоть и сварщик, займу до пенсии.
Но Лебедь наотрез отказался давать в долг.
– Ты мне друг, Петрович, но здесь такая канитель началась, что извини. Кто узнает, что я тебе денег дал, потом хлопот не оберёшься. Я пас.
– Какой же ты мне друг? – вдруг спросил Давыдов, – не знал я, что друзья именно так поступают.
– Толя, ну пойми ты… – кричал в спину уходящему Давыдову Давид, – ну не могу я! – Анатолий махнул рукой, но не Лебедю конкретно, а так, как бы на весь свет.
Дома Катя накрыла на стол.
– Ты куда ходил, Толя? Я в хату, а тебя нету. Садись обедать. Как сегодня? Получше?
– Катя, садись тоже, нам поговорить надо.
– Сейчас суп в холодильник уберу.
– Брось ты этот суп! Садись.
– Что случилось то?
– Да случилось… Карташов всё устроил так, что нам с тобой сейчас хлеба не на что купить. Ватрушев от заказа отказался.
– А Стёпка то что? Неужели Карташов и к нему своего верзилу посылал?
– При чём здесь верзила, там как-то на хозяина заимки повоздействовали.
– Как при чём? А, ну да. Ты же ничего не знаешь, – Катя убрала всё-таки суп в холодильник. Включила чайник, – этот слюнявый со своей девицей ездят по всей деревне, заходят прямо в дом и стулья твои ломают, а если кто сопротивляется – бьют.
– Во дела! – Давыдов отложил ложку, – а Григорий куда смотрит? Хотя…
– А Григорию твоему звонок был, чтобы не рыпался.
– Он ко мне сегодня приходил.
– И что?
– Сказал, что моё заявление в сейф спрячет. На нижнюю полку.
– Вот паскудник! А как чё надо, так сразу Петрович, Петрович…
– Да это не главное.
– А что же?
– Я же сказал, что теперь и хлеба не на что купить, а в магазине в долг мне не дают теперь.
– Проживём как-нибудь, заначку начнём ворошить до лучших времён.
– Катя! Нет у нас заначки…
– Как это? – Екатерина метнулась в спальню, а оттуда обратно на кухню. – Что ты сделал?
– Велосипед мальчонку купил…
– Да что же это! – Катя по-старушечьи всплеснула руками, – Уж кто-кто, а на тебя никогда бы не подумала! Ты как до этого додумался-то? – ноги у Кати подкосились, она хлопнулась на край лавки, вытирая краем платка слёзы, брызнувшие из глаз.
Анатолий сидел, упёршись взглядом в стол.
– Думал, аванс получу, положу всё на место, а тут видишь, как всё обернулось.
– Так там деньжищь-то было… Это что за велосипед такой?
– Дорогой. Сильно дорогой.
– На котором Кирюха приезжает что ли? А что, дешевле не было? Закончились? – Катина паника перешла в издевательскую злость.
– Там продавец сильно борзый был, типа, вам, деревне, надо не эти хорошие велики смотреть, а вон те похуже… – у Анатолия задёргалась губа, а глаза смотрели на Катю с мольбой о прощении и надеждой.
– Толя, Толя… Вы, мужики, до самой пенсии дети. А на пенсии и подавно. Вот как теперь жить-то? Чего же вы вечно в какие-нибудь приключения вляпываетесь, что вам на попе ровно не сидится? И Иван там был?
– Втроём мы были…
– Э-эх, ещё и Кирюху так воспитываете. Вот взять бы хворостину, да всех троих по тому месту, чем вы на велосипеде своём ездите, отходить бы.
– Да, может, и легче тогда станет…
– Щас я пойду к этому Ивану, да всыплю ему по пятое число.
– Катя, не ходи, не надо, это я во всём виноват.
– Вот герой! Мушкетёр прям! Д’Артаньян! Один за всех. – Катя стояла посреди кухни, широко расставив ноги и амплитудно жестикулируя. Она уже поняла, что криком дело не поправишь, а вот испортить можно. Но ей хотелось выплеснуть хоть куда-то всю негативную энергию. Толя сидел сгорбившись, локтем опираясь на край стола, а вторая рука безвольно висела вдоль тела. – Ну мужики, ну дети! Несмышлёные дети! Всё бы игрушки себе новые приобретать. Ты ведь не Кириллу этот велик брал, ты же себя потешить хотел.
– Кириллу…
– Спаси и сохрани. Когда же это всё кончится? Вот скажи мне. Когда у тебя перестанет детство в заднице играть? Ведь седой уже весь, – она схватила его за волосы, «сейчас оттаскает, – подумал Толя, – ну и пусть», но рука разжалась, и ладошка начала гладить седую голову, Катя прижала Толю к груди и так они простояли (он сидя, она стоя) минут пять.
– Что теперь делать? – Катя заглянула ему в глаза, увидев в них шальную искорку и любящий взгляд, разревелась, теперь уже не сдерживая себя.
– Ну Катя, ну Кать, ну чё ты… Проживём как-нибудь. Пенсия скоро. Всё уладится. Фил, чувствуя эмоциональное напряжение в хате, скрёб с улицы дверь, – Пойдём на крылечко.
Не успел Анатолий закурить, как в калитку вломились Иван с Кириллом.
– Сегодня день открытых дверей у нас что ли? – начал было Анатолий, но увидев синяк под глазом Ивана, осёкся.
– Дядь Толь, к нам этот бугай приходил, сломал две твоих табуретки, папа хотел его выгнать. Но он как врежет папе! Я тогда взял вилы, кричу ему, если сейчас же не свалишь, проткну, как мешок. Но он только посмеялся и ушёл… Пугал сильно, чтобы мы про тебя забыли совсем и дел с тобой не имели…, и эта дура там была с ним, которая на машине его возит.
– Кирилл, ты конечно смелый мальчик, но похоже, что слюнявый полный отморозок, ему человека убить, что муху от лица отогнать. – Давыдов поморщился, держась за грудь.
– А я этих гадов не боюсь и не буду перед ними унижаться! – Кирилл глядел вызывающе и грозно.
– А я боюсь! – сказал Иван, – но, Петрович, тебя мы не бросим, не переживай, я тоже перед этими чертями прогибаться не буду, обращайся за любой помощью.
– Переживать уже поздно, но спасибо тебе, Иван. Кирюха, похоже, наша с тобой работа закончилась, очень рад был с тобой потрудиться, а пока я завязываю.
– Дядя Толя, нельзя бросать работу на полпути, можно, я тогда у себя буду доделывать хотя бы то, что начали?
– Тебе, как другу, можно, другому бы не дал. Хочешь, забирай, инструмент тоже возьми.
Кирилл начал таскать заготовки и инструмент через дорогу, а Иван с Анатолием остались на завалинке.
– Хреновое дело, Иван, – начал Давыдов, – отказались от нашего заказа и аванс отказались давать.
– Так ты же, Петрович, говорил, что дали они тебе аванс, – удивился Иван, – а где…
– У Кати взял заначку. Сейчас вообще на мели.
– Петрович, чем смогу – помогу, давай два косаря займу, как сможешь, отдашь, Иван долго мялся, потом выдавил из себя, - а с велосипедом что теперь делать?
– В каком смысле? – не понял Анатолий.
– Ну, раз вам ничего не заплатили…
– Ты чё, Ваня, пацан пахал как конь! И своего коня он отработал честно. Это я на работу его взял, мне и расплачиваться, – Давыдов в возбуждении подскочил с завалинки, Филимон тоже засуетился, завилял хвостом, залаял, прыгнул на хозяина, – Фил, уйди, больно же! А ты, Иван, мне такие разговоры прекращай разговаривать, а то я на тебя обижусь и не посмотрю, что ты у меня один друг остался.
– Как так?
– Да ладно, вот так, не важно.
X
Давыдовы до пенсии дотянули, оставалась-то всего неделька. Деньги у Ивана Анатолий брать не стал, сговорились на том, что Кирилл будет им покупать хлеб через день (всё равно гоняет на велике по всей деревне), а остальное всё у них есть. В отличие от всех жителей Берёзовки, которые теперь боялись даже разговаривать с Анатолием Петровичем, Иван, Кирилл, да и Марина Николаевна были частыми гостями дома Давыдовых. Пока Анатолий болел Иван помогал Екатерине Николаевне управляться со скотиной, воды привезти, подстилку поменять, Марина с Катей в огороде. Кирилл определил себе расписание, так как в деревне наконец-то появился его друг Борька, то работе он выделил два часа с утра, потом кататься на велосипедах по деревне и окрестностям, часа в три обед, когда дома, когда у дяди Толи с тётей Катей, то-сё, разговоры, ну, и отцу помочь тоже надо…
А в это время Карташов не просыхал уже вторую неделю, он всё сделал, чтобы этот выскочка поплатился за свою дерзость, но успокоиться не мог, напивался с утра, спал до обеда, а потом опять пил. Выгнал домработницу, Олеська сама о него переехала на время, сильно уж он буйствовал. Павел привозил ему готовые завтраки и обеды, но тоже в доме не задерживался. Один Сметана оказывался всё время вовремя и в нужном месте. И еду разогреет, и оттащит вырубившегося хозяина на кровать, и рюмку с похмелья поднесёт.
Дом весь провонял перегаром и нестиранным бельём, кухня была завалена упаковками от готовых обедов, по всему полу валялись бутылки разных мастей, окурки, какие-то салфетки, сам пол был загажен чем-то липким.
Карташов, весь обросший, как чёрт, со следами слюней на губах, босиком, в трусах и рваной майке дошёл до телефона, тыкнул в кнопку «1».
– Ты, пап? – Олеся как будто ждала звонка и сразу ответила. Она сама настроила эту кнопку на сотовый, чтобы долго не мучиться с набором.
– Ну а кто же ещё? Ты чё там дурака валяешь? Короче, я решил, берёшь Сметану и дуйте к этому самоучке Давыдову. Мне надо, чтобы он больше ни одной доски за свою оставшуюся никчёмную жизнь не выстрогал! Уничтожьте там всё у него, если надо, покалечьте, меня не волнует. Я об нём не должен слышать ни какие новости, кроме некролога, ясно тебе? Ещё раз накосячишь – дома больше не появляйся, а всё сделаешь, как надо – забирай фабрику. Я на отдых хочу. И вообще, отстаньте все от меня! Не желаю больше вас всех видеть! – Он с силой стукнул трубкой по аппарату. – Да пошёл ты… Слышишь, иди к чёрту! – Силы оставили его. Со стороны можно было наблюдать, как старый-старый дед уснул в кресле, широко раскинув ноги, руки безвольно висели по краям кресла, большой живот резко, в несколько прыжков сначала вздувался, потом замирал на пару секунд и, опускаясь, заставлял воздух с храпом вылетать из отвисших губ, с которых стекала струйка слюны на разорванную майку, голова упала вбок и завалилась немного назад. Давно не мытые и нечёсаные волосы представляли собой взрыв на макаронной фабрике. Дом, имевший снаружи отталкивающий вид, превратился в такой же и внутри. По всему дому валялась разломанная мебель, битая посуда, сорванные со стен картины и светильники. Теперь это место достойно превратилось в то, что оно представляло собой логически в сознании каждого бийчанина.
Сейчас щупальца этого адова места хотели дотянуться и до Берёзовки.
Олеся собиралась на задание отца, как на спортивное мероприятие. Чтобы в движениях ни что не стесняло, дочь бандита надела на голое тело розовый спортивный костюм Juicy Couture а-ля Перис Хилтон, на ногах – кроссовки, тоже розовые New Balance 991, она очень любила всё американское, закрывая своё тело американскими шмотками, её детский мозг думал, что она становится как-бы за одно с американской культурой, становится как-бы американкой, хотя, по-иностранному знала только «Hello» и «Good bye». Надо отдать должное тёткам из Америки, буквально поломав моду, они создали спортивный костюм, из которого женщины не хотели вылезать, а мужчины не могли отвести взгляд, в нём было так же удобно, как в домашнем кресле, вырез на груди был оформлен так, как будто молния была не до конца застёгнута, но это не выглядело не по гоп-стоповски, а элегантно, мужчинам казалось, что стоит опустить бегунок молнии на две-три защёлки вниз и все увидят самое вожделенное. Именно поэтому костюмы Juicy Couture обладали такой популярностью…
Давыдов чувствовал себя уже хорошо, поэтому решил сделать генеральную уборку в загоне у свиней, загнав их в стайку, он вилами начал снимать верхний слой подстилки, точнее, то, во что она превратилась. Услышав шум подъезжающей машины и остановку двигателя, Давыдов подумал: «вот черти, не дадут теперь покоя, но сейчас я это так не оставлю, пусть идут сюда, поближе к навозу».
На этот раз это был мощный внедорожник, из него выпорхнула всё та же дама, но сегодня она была в розовом, из задней двери появился верзила, на которого Давыдов был очень зол, судя по поведению дамы, Давыдов понял, кто тут главный. «Так вот в чём дело, горилла всего лишь пешка, шестёрка у девки, а она как бы не дочь Картавого», подумал Анатолий. Они без спроса открыли калитку, зашли. Из дома выскочила Катя.
– А вам тут чего надо? Кто вас пускал? – Катя решила сразу пойти ва-банк и выгнать непрошенных гостей. – Давайте, садитесь в свою тарантайку и улепётывайте откуда приехали, она подошла почти вплотную к Олесе, подсознательно выбрав объект для нападения поменьше.
– Заткнись, трясогузка, где хозяин?
– Где надо, там и есть, пошли отсюдова, нечего нам с вами разговоры разговаривать! – Екатерина хотела ещё что-то сказать, но Олеся резко подалась вперёд, выбросив левую ногу, ударила женщину кроссовкой в грудь. – Ох! – возглас у Екатерины получился непроизвольный, она отлетела к поленнице, хватая ртом воздух.
Из-за сарая вылетел Филимон, увидев двух противников, он немного растерялся, но быстро выбрал того, кто дерётся. Со страшным рычанием он летел на розовую фурию. Выстрел сбил его с направления, собака отлетела в сторону, так и не добравшись до цели. Сметана держал в руках пистолет. К этому времени подоспел на поле действий Давыдов, в его руках были вилы в боевой позиции, готовые поразить того, до кого смогут дотянуться.
– А вот и фофан пошпел, ты рога свои выброшь, а то пришлёпну, как твоего блохастого, – Сметана, как ковбой играл пистолетом, крутя его на пальцах.
Анатолий нехотя отбросил вилы, бешено и ненавистно глядя на гориллу, он лихорадочно искал возможные пути выхода из сложившейся ситуации, но даже сквозь пелену ненависти он их не видел.
– Толя!!! – голос как выстрел, переходящий в конце на фальцет остановил для Давыдова время, повернулся на звук. За забором соседского двора он увидел Кирилла, метнувшего в него топорик. Топорик медленно летел, вращаясь в горизонтальной плоскости. Рот мальчика был открыт в крике, мышцы на руке, бросившей топор, ещё продолжали сокращаться, глаза выражали решительность, всё тело подалось вперёд, футболка на теле задралась от быстрого бега. Сзади мальчика находился Иван, видимо хотел догнать сына, но маленько не успел, находясь в прыжке, на лице был написан ужас от невозможности предотвратить происходящее. Мысли Анатолия тоже замедлились, мозг был способен только впитывать информацию с огромной скоростью, но не обрабатывать её. Пока Толя рассматривал ситуацию за соседским забором, топор подлетел к нему достаточно близко, тело мужчины чуть отклонилось вбок, правая рука приняла топор в ладонь, но не сжала его, а, немного подправив, послала дальше.
Это только в кино главный герой для того, чтобы добраться до самого страшного злодея, должен сначала победить всех его помощников и телохранителей, а потом только, в кульминационной схватке, побеждать самого злодея. В жизни обычно происходит всё немного не так, иногда происходит так, как не предполагал до самого момента свершения ни один участник ситуации.
Рука Давыдова поправила траекторию полёта инструмента в нужном направлении и время, как неньютоновская дилатантная жидкость, которая при резком воздействии на неё превращается в твердь, а при снятии усилия становится опять жидкостью, потекло опять со своей прежней скоростью. Обух топора ударил в челюсть отмороженной девицы, моментально свалив её на землю.
Сметана опешил от исхода такого поворота дел, он как-то неуверенно и медленно начал поднимать пистолет и направлять его в сторону Давыдова, смотря при этом на свою хозяйку.
– Ах ты шука!
– Ты бы положил пистолетик на землю, пока я тебе башку не разнёс, – возле калитки стоял Большаков Григорий Васильевич при полном параде, в фуражке и пистолетом в руках, на мушке он держал башку Сметаны. Лицо на этой самой башке сразу скисло, Сметана безошибочно определил, что милиционер совсем не шутит и владеет оружием на должном уровне. Большаков не выпустил цель из виду даже тогда, когда за его спиной взревел мотор Ленд Крузера и машина с пробуксовкой умчалась по дороге. Сметана бросил пистолет. – Вот так-то лучше. Мордой в землю, руки за спину!
Пока Григорий застёгивал наручники, Анатолий бросился к Екатерине:
– Катя, ты как?
– Вот же сучка. Совсем старость перестала уважать молодежь. Жить буду. – Катя встала с помощью Толи, держась за грудь, пару раз кашлянула, отхаркнула, выплюнула. – Как будто дышать стало легче.
Григорий подошёл в Олесе, та начала шевелиться. Собирая пыль на дорогой спортивный костюм и размазывая кровь по земле и лицу. Было видно, что челюсть у неё сломана, часть нижней половины завернулась вовнутрь, в сознание она ещё не пришла.
– Петрович, бери кобеля и бегом в ветеринарку, может, не всё так страшно, – включил командный режим при ЧС Григорий, – и Екатерину Николаевну захвати, вдруг тоже помощь нужна, она просто ещё в шоке. А эту суку надо, видимо, в Сростки везти, ветеринар тут не поможет. Иван, Кирилл, смотрите, чтобы не сбежала, а я пока этого бандита в КПЗ определю. Ты зачем своей хозяйке пистолетом в лицо зарядил? – обратился он к Сметане, потом ко всем окружающим, - все слышали? Крыша поехала, начал стрелять во всё, что движется, пинать женщин и бить их пистолетом. – Потом достал из кармана рацию, – Степан, приём.
В рации что-то щёлкнуло и довольно отчётливо проявился голос Ватрушева:
– Слушаю тебя, Василич.
– Примите там машину, к вам поехала.
– Да мы уже приняли. Тут от Берёзовки-то до Образцовки четыре минуты ходу на такой машине. Вот перед въездом и взяли. – Ватрушев рассмеялся. – Хе-хе-хе, не хотел останавливаться, знает кошка, чьё мясо съела, но Иосифович, снайпер прям, колесо ему прострелил, вот, сейчас сидит тут, с нами курит. А у вас всё нормально?
– Нормально. Еле-еле успел, слюнявый уже пистолетом начал размахивать, Филимона подстрелил.
– Да ты что! Может сгоняем в Бийск. Немного поучим Картавого людей уважать? Пусть начнет своей кликухе соответствовать.
– Нет. Не надо, там уже ОМОН работать должен.
XI
– Петрович, ну, вот так получилось. Просто, когда всё завертелось, я обалдел немного. Мне генерал аж из Барнаула звонил, дал указание Шурку Картавого не трогать и в это дело не лезть. – Большаков то присаживался рядом с Давыдовым, то подскакивал и мерил шагами территорию вокруг него. – Что мне было делать?
– Да, да, – потерянно отвечал Давыдов. Кто тебе генерал, а кто я. Надо понимать…
– Ну чего ты сразу в бочку-то лезешь? У меня тоже связи кое-какие есть, не просто же я так десять лет в милиции служу, позвонил однокашнику своему в УСБ МВД, сейчас там ветер перемен, он с радостью за это дело ухватился.
– А если бы не было у тебя корефана в службе собственной безопасности?
– …
– Ты мен скажи, Гриша, ты же офицер, честь имеешь. Когда твоего друга с того света достали, пацан тринадцать лет, а ты в стороне посидеть решил, это к офицерской чести как-то имеет отношение?
– Петрович, ты извини конечно, но вот не надо сейчас. Если бы не мои действия, то не известно, что сейчас с тобой было бы.
– А милиция вообще для чего в государстве существует? – Давыдов поднялся, бросил на землю окурок, кулаки у него сжались, – я всю жизнь вот этим горбом себе на жизнь зарабатывал, и налоги платил честно, а не укрывал их, как раз для того, чтобы милиция меня защищала от воров и бандитов, а не наоборот! Мне, как я понимаю, просто повезло, что моё дело вплелось в интересы Управления Собственной Безопасности, а так бы… – потом как-то резко обмяк, расслабился, сел. – Но мы же не про милицию сейчас говорим, так?
Большаков долго молчал, Анатолий успел выкурить ещё одну самокрутку, потом, глядя в глаза ему сказал тихо:
– Да, я проявил слабость, извини…
– Извини?! – Давыдов, схватил Большакова за грудки, он начал говорить тихо, почти шёпотом, приблизив своё лицо к уху Григория, – извинить? Ты мне что, на ногу наступил, чтобы извиняться? Когда я два дня в лёжку лежал, а потом еле ползал по двору, что мои лучшие друзья делали? Один, как представитель власти мне в этой власти отказал, второй просто сказал: был с тобой договор и нету, а третий? А третий сказал мне: дружба дружбой, а табачок врозь, так что гуляй! Извинить? А за что? Вы мне что-то плохое сделали? Нет! Вы просто оттолкнули меня тогда, когда мне нужна была помощь. Помощь именно друзей, а не каких-то левых ФСБшников. Тебе, Григорий, огромное спасибо за то, что ты подсуетился и бандитов этих власти к рукам прибрали, но реверансы я перед тобой отплясывать не собираюсь и не буду. Ты в первую очередь свои амбиции удовлетворял, наверное, думая, что именно это офицерская честь. Но я не служивый, не мне судить про это. – Давыдов отодвинул от себя Большакова и спокойным голосом продолжил: - а говорю я тебе всё это, потому что считаю, что имею право. До этого мы были одним кулаком с вами, силой. По крайней мере, я так думал по своей наивности. А оказалось, что нет. – Он убрал с пиджака Григория руки, даже поправил воротник. – Всё, разговор окончен. А теперь, как представитель закона, расскажи мне, как продвигается дело по моему заявлению?
– Зря ты так, Толя…
– Разговор окончен.
– Да. Хорошо… продвигается дело. Дело большое и твоё заявление в нём присутствует. Генералу этому ласты завернули за связи с криминальным миром, у него компромат на многих бандитов обнаружился, и на Карташова тоже. Его поехали брать, а там дома у него ужас, как в бомжатнике, и сам Шурик невменяемый. Ну, его оставили, чтобы проспался, а он утром уже сбежал за границу. Всё бросил, сейчас люди у него на фабрике сидят и не знают, что делать. Сметану закрыли. Я-то его взял за то, что он пистолетом сломал челюсть своей хозяйке, но там на него висяков – на пожизненное хватит. Ну, дочка Картавого в больничке.
– Ей фабрика и перейдёт.
– Нет, она же не дееспособная. На вид нормальная, а мозг десятилетней девочки. У Картавого ещё сын есть, но он открестился от всего отцовского имущества. Да, и хозяин заимки всю мебель, про которую договаривались, у тебя возьмёт.
– Когда договор подпишем, тогда и заберёт.
– Там же через Ватрушева… – но Большаков осёкся и замолчал совсем.
Давыдов развернул недокуренную самокрутку, оставшийся табак высыпал в кисет.
– Ну давай, не хворай, – встал и ушёл в дом.
Большаков посидел ещё немного, но пора и честь знать, поднялся и тоже ушёл через калитку.
Давыдов этим разговором сам себя распалил, нервы у него были на пределе, но в то же время он ощутил какое-то облегчение, словно камень с души. Он сказал всё, что думал и что наболело, все точки были расставлены, ничего за пазухой.
– Как здоровье, Катя? – Давыдов подошёл к жене сзади, обхватил её руками.
– Толя, ну. Не мешай, видишь, я кровать раскладываю, уже простыни пора в стирку… Толя, блин, ты чё делаешь-то?
– Смотрю, болит грудь у тебя или нет.
– Сейчас не болит, как эта кобыла меня лягнула, прямо что-то отхаркнулось и лучше стало. А ты куда полез? Ну, чё ты, не балуйся!
– Да ладно, чё ты?
– Толя! Я не расправила ещё! Что на тебя нашло-то?
– А живот не болит? – Анатолий одной рукой водил по жене в районе груди, а второй опускался ниже по животу, с силой прижал её к себе.
- Ни чего у меня не болит! А, вон оно чё! Ой, ты баловник! Вроде весна давно прошла, коты все разбежались, а один котяра остался, вот он!
Но Толя уже не разглагольствовал, а работал руками. «Вот что она всё время мёрзнет, понарядилась, пока всё снимешь…»
– Толя, у нас защёлка на двери не накинута, о-о-о, Толя… Ты где таким пошлостям научился…
Филимон весь в бинтах лежал на кухне, хозяева сначала возбуждённо, потом шёпотом, потом опять возбуждённо переговаривались между собой, кровать в спальне скрипела. «Надо сходить проверить, что там делается, но сил нет». Ему вдруг вспомнилось, как они маленькими щенками так же вошкались, как и сейчас хозяин с хозяйкой, нападали друг на друга, покусывали, но без злобы, ради игры, весело и интересно. «Ну прямо маленькие дети». Собака закрыла глаза, все дома, тревоги нет, вокруг одна любовь и нега, ему захотелось опять в то, щенячье время, но и здесь было неплохо. Хорошо, когда всё хорошо…
***
– Эх, Толя, Толя, мы с тобой как сапожник без сапог. Всем столы и стулья делаем, а у самих даже стола уличного нет. – Катя тащила доску за один конец, а Анатолий придерживал её за другой. Они собирали импровизированный стол у себя в ограде из двух козел и строганых досок.
– Да ладно, Катя, чё ты, как будто мы каждый день гостей к себе во двор приглашаем.
Через пару деньков наступит сентябрь, и дети из деревень разъедутся в города на новый учебный год. Вот Катя и предложила собраться двумя семьями и посидеть, проводить, так сказать, лето, и отметить окончание трудовой четверти у Кирилла.
По такому случаю забили поросёнка, ну а что просто так кормить, больше уже не вырастит, мясо разложится по городским и деревенским холодильникам, на свеженину уйдёт часть, так что все радости разом.
Кирилл наотрез отказался участвовать в убийстве хрюшки, Анатолию пришлось самостоятельно совершать это действие. Катя, конечно, помогала – горячую воду, скоблить шкуру после обжига, с разделкой туши. Работали почти молча, без лишних слов каждый знал, что нужно делать. Обычно эта неприятная работа заканчивается застольем с жаренной кровью, картошкой со свеженинкой, рюмкой-другой самогонки, но в этот раз помощников не было и застолье приурочили к проводам лета.
Катя готовила свеженину, Марина Николаевна салатики. К вечеру из города должны были подъехать Иван с женой и дочкой. Кирилл взрослым не мешал, гонял с друзьями где-то на велике. При появлении гостей началась суета, таскали через дорогу посуду, стулья, кастрюли с закусками и так далее. В конце концов муравьиные бега были закончены, все сидели за столом, предлагали друг другу попробовать это или то, спрашивали, как дела там, в цивилизации, что нового в городе, в Крае, всё ли готово к школе.
Филимон, немного ошалевший от приготовлений, расположился поближе к Кириллу в надежде на вкусняшку, хотя и так уже не мог дыхнуть от выпрошенного. Кирилл же сидел тихо, как бы в своих мыслях, что было для него не свойственно, он лениво ковырял в своей тарелке, в разговоре почти не участвовал.
– Пойдём покурим, – Анатолий легонько толкнул своего напарника, – пусть бабы о своём в удовольствие потолкуют.
Кирилл взял кусок мяса, вылез из-за стола, положил кусок перед собакой, Фил поводил носом, но шевелиться не стал. Мужики ушли на свою любимую завалинку. Анатолий молча достал кисет, вытащил два листочка отрывного календаря, один протянул Кириллу: «как другу», тот молча покачал головой.
– Что ты, Кирюха? Муху проглотил?
– Грустно. Из деревни в Бийск не охота возвращаться.
– Понравилось лето? Или врагу не пожелаешь?
– Да. Дядя Толь, я это лето теперь никогда не забуду, – Кирюха глянул на Анатолия, на лице появилась его лучезарная улыбка, но глаза были грустные. – Столько всего произошло! Дядя Толя, а теперь похож на мужика? – он протянул Давыдову свои руки, все в трудовых ссадинах и мозолях.
– С чего ты взял, что ты похож на мужика? – Толя наслюнявил край свёрнутой цигарки, склеил, помял немного, сунул в рот, достал спички, начал прикуривать, глянул на Кирилла. У мальчика округлились глаза в немом вопросе, руки он спрятал. – Я тебе как другу скажу, другому бы не говорил. Ты и есть мужик. Настоящий мужик! Кабы у нас в России все такие были. Работы не испугался, бандитов не испугался, руки растут из того места, откуда надо, – Давыдов смотрел на мальчишка прямо в глаза, тот расслабился, понимая, что опять попался на очередную давыдовскую удочку. – И душа у тебя на месте. И сердце. Я привык работать в одиночку, но о таком напарнике можно только мечтать, а тут раз, и ты нарисовался. Видишь, как всё происходит. Не дали бы мне такую работу, то и не было бы ничего. Ты сам-то рад, что всё лето пахал?
– Конечно, уши у Кирилла покраснели как у рака, но улыбка была до этих самых ушей, в глазах была благодарность и уважение. – Ты меня столькому научил, дядь Толя.
– Да и ты меня многому научил, многое дал понять.
– А я-то чё? Только строгал да пилил.
– Не только… – Давыдов молча курил, мысли в его голове летали как рассерженные пчёлы вокруг улья, хотелось очень много сказать, а как сказать-то он не знал. «Учитель называешься ещё», подумал Давыдов. И потом только до него дошло, что возможно мальчику ещё тяжелее упорядочить свои мысли, ведь и ему охота сказать всё-всё, что он думает, но как? «Мне надо начинать». – Ты же меня спас, Кирилл, это я тебе должен быть благодарен. Твоя доброта, твоё упорство и трудолюбие учили меня жизни, твоё неутомимое жизнелюбие и беспредельная непосредственность, твоё отношение к жизни давали мне уроки. Я бы очень хотел, чтобы у меня был такой внук или сын.
К ним подошёл Иван.
– Можно к вам присоединиться, а то бабские разговоры не для меня, штанишки, резиночки, носочки… Бр-р-р. – Ивана театрально передёрнуло.
– Папа, а можно у меня будет два папы, ты и дядя Толя? Ну, один мой, а второй названый?
– Как это? – не понял Иван, он ещё не сообразил о чём речь, в его голове начали выстраиваться юридические коллизии, но Анатолий прервал его размышления:
– И как эта семья будет называться? Давыдовы-Саенко? Или, там, Давысенко?
Кирилл наконец-то рассмеялся во всёгорло:
– Ой, не могу, Давысенко!... Саедыдов, ха-ха-ха! Прикольно! Такие два папы, – но взял одной рукой Ивана, а второй Анатолия, – идём, папа Давысенко и папа Саедыдов, такие втроём чешем. Нет, вчетвером, Филимон ещё. – Пёс прибежал на смех и тыкался носом то в одного, то в другого, яростно вращая хвостом.
– Для сына ты мне молодой, – Толя тоже не сдерживал свой смех, а во внуки я тебя записывать не хочу. Внук – это лялечка какая-то. В пелёнках. Или у тебя подгузник есть всё же? – Сейчас даже Иван ржал как конь и сгибался в три погибели. – Ты напарник мой, брат ты мой. Будешь братом?
Кирилл ещё смеялся, вытирая слёзы кулаком, но серьёзность мысли уже до него дошла.
– Братом? Правда?
– Да. Названый брат, почти кровный.
– Буду…
Мужики молчали. Давыдов курил. Он откинулся спиной к брёвнам, вдыхал всей грудью табачище и легко его выпускал, грудь распирало от избытка чувств, но эти чувства были какие-то глубинные, большие и спокойные. Так и должно быть… Всё так и должно быть… Кирилл и Иван ощущали тоже самое. Так и рождается мужская дружба, легко, глубоко и просто. Но доказывать её иногда надо жертвуя всем, что есть, буднично и до смерти, если необходимо.
Не доказывать… Нет.
А просто быть другом… Так это называется. Просто быть.
– Всё же топоры нельзя в людей кидать, – прервал молчание Анатолий, как будто продолжал прерванный только что разговор, – не хорошо это, попасть можно. А если бы я не поймал?
– Кто? Ты? – Кирилл как на пружине подлетел с завалинки, – Не поймал бы топор? Да в жисть не поверю! Ты же всё сделал как надо! Как и должно было быть!
– А если бы? В лоб мне тюк и душа из меня вон.
– Душа такая, раз, поглядела: пора валить, ха-ха-ха, – начал дурачиться Кирилл, присел на корточки, чтобы Филимон его всего облизал от радости. – Тело наше смертно, всего лишь оболочка. Мы-то будем жить, хоть и помрём.
– То есть ты думаешь, что наше физическое тело всего лишь оболочка? – Давыдов заинтересовано посмотрел на мальчика, потом на Ивана. – Вань, а ты как думаешь?
– Ну, – у Саенко вытянулось лицо, как у ученика у доски, – я думаю, что душа бессмертна, а тело нет.
– Пусть, пусть так, хотя нет никаких доказательств, что душа бессметрна, простая хотелка религиозных фанатиков, – Давыдов начал как бы с раздумий, спокойно, но чувствовалось, что свою мысль он будет доносить с ускорением и добавляя эмоциональности, – но это не важно, ведь не доказано и обратное. Но что физический мир всего лишь оболочка, то извольте с вами не согласиться! Ты же, Кирилл, сейчас общаешься со мной, смеёшься, выходит, что разговариваешь просто с оболочкой?
– Нет, мы мыслим и передаём свои мысли друг другу, но они не материальны, их нельзя потрогать, их нет, они только в душе.
– Как это мысли не материальны? Вот как раз это и есть религиозная бестолковость. Вот смотри, – Давыдов встал, как будто хотел показать, куда надо смотреть, ты хотел велик, так?
– Ну, так.
– Это же твоя мысль. Не моя, не папина, никто её прочитать не мог, так?
– Конечно.
– И значит он не материальна?
– Конечно нет.
– Но ты же хотел велик, понимаешь? Хотел абсолютно материальную, существующую вещь! Или велик тоже лишь материальная оболочка и больше ничего?
– Ну, не знаю…
– Ладно, ты когда этот велик захотел?
– В прошлом году, – Кирилл глядел на Толю во все глаза, в них можно было прочитать, как в открытой книге, работу его мозга, было видно, что пока ему ещё ничего не понятно, но есть огромное желание ухватить ниточку, увидеть весь клубок и распутать его. У Давыдова проснулась учительская хватка, он понял, что заинтересовал ученика и был поглощён только им.
– Почему только в прошлом. А не пять лет назад?
– Пять лет назад я про него ещё ничего не знал.
– А если бы узнал, скажем, когда тебе было три года, ты бы его захотел? Подумай!
Иван вертел головой от одного собеседника к другому и обратно. Ему тоже было интересно, но его интерес помимо философского захватывал и сами ответы сына, насколько они были вдумчивыми и грамотно выстроенными.
– Дядя Толя, это не честно, откуда я могу помнить, чего мне хотелось в три года.
– Поэтому я и сказал: «подумай», а не «вспомни».
– Если подумать, то конечно, в три года у ребёнка совсем другие интересы, про такой велосипед я ещё и не думал бы, даже если его и увидел.
– Почему?
– Ну, как почему, – Кирилл глянул на отца в поисках поддержки, но Иван сам хотел знать ответ, – потому что я был ещё маленьким, ещё мой мозг не был таким развитым, как сейчас, и для меня достаточно было погреметь погремушкой или дать другую яркую игрушку. Наверное, так.
– То есть нематериальные мысли были ещё не настолько материальны, как сейчас?
Кирилл выпучил глаза от вопроса, он погрузился в себя, начал ходит по кругу приставными шагами, подошёл к Анатолию:
– Ты меня заморочить хочешь? – Ткнул пальцем его в грудь.
– Нет.
Ещё один круг.
– Всё-таки мысли нематериальны, но мыслят они только материальные вещи?
– Очень близко! Молодец! Иван, ты где его взял? Он почти гениален! – Давыдов схватил кисет, пробовал завернуть самокрутку, но понял, что слишком возбуждён и бросил эту затею. – Пойдем дальше?
– Дальше… – вырвалось у Ивана, но он даже не заметил этого, весь подался вперед, слушая разговор.
– А велик откуда взялся?
– На заводе сделали.
– А до этого?
– Конструкторы нарисовали.
– А до этого?
– Придумал кто-то… – Дядя Толя, ты намекаешь на то, что любая мысль материальна? Что мыслью можно создать что-то материальное?
– Скорее, изменить, привести в действие, переделать то, что было.
– То есть взять то, что есть, помыслить маленько и сделать что-то другое?
– Но ты же говоришь, всего лишь оболочка, пустое, не нужное. Скажи, а чтобы из желаний в три года перейти к желаниям в тринадцать лет тебе нужна была оболочка или нет?
– Нужна. Я понял! Конечно нужна! Душа может развиваться только вместе с материальным телом.
– Вот это я и хочу сказать! Душа и тело – это единый механизм, неотделимо одно от другого, развиваться может только вся связка вместе. Если бы ты, тьфу-тьфу-тьфу, – Толя плюнул три раза через левое плечо, – скажем, умер в три года, то твоя душа – предположим, что она бессметна – так бы и не догадалась никогда, что можно было захотеть велик, на котором ты сейчас гоняешь. То есть она бы не стала дальше развиваться, и осталась бы навечно душой трехлетнего ребёнка. Я вот тебе, как другу, хочу сказать, что то, что ты называешь лишь оболочкой, это и есть весь мир. Это и есть всё, что ты видишь и о чём только можешь помыслить. Деревья, берёза эта, воробьи, Филимон, небо. А дух – это то, до чего этот мир смог доразвиваться, до сознания, до мысли, до мечты, до духовности. Материя развилась до высшего своего состояния. Сейчас мы можем мыслить не только о материальных предметах, но и о нематериальных: свобода, справедливость. Хотя человечество только вступило в эту стадию, оно как младенец, по историческим меркам сознание существует один миг в истории и недостаточно развито. Также, как детям сочиняются разные добрые герои, типа Деда Мороза, так и взрослым сочиняется вечная загробная жизнь и дедушка-создатель всего. А этого ничего нет.
– Мужики, ну вы долго курить будете? – Катя вывела из философского потока мыслей Анатолия, – всё остынет же!
– Сейчас, Катя, идём.
– Дядь Толя, а если этого ничего нет, то тогда для чего мы живём? Так помрёшь и всё?
– Этот вопрос волнует человечество со времён его появления, как раз этот-то вопрос и породил религии и Создателя в головах людей. Запомни, друг мой, ты то, что останется поле тебя. И это главное. Пока будут помнить тебя, твои поступки, пользоваться тем, что ты сделал, ты будешь жить. Вот, например, Бах, Бетховен, Суриков будут жить вечно. А слюнявый твой забудется на следующий день после того, как сдохнет, да и если кто вспомнит, то так, что он в гробу перевернётся.
– Ладно, пора к столу, а то некрасиво получается, – Иван ушёл, а Кирилл даже не замети этого, он был весь внимание и поглощал информацию, как губка.
– Дядя Толя, с тобой интересно не только работать.
– Я тебе, как другу, другому бы не рассказал никогда.
– Ну и присказка у тебя.
– Ага. – Толя повернулся и достал откуда-то сзади тот самый топорик, – держи, это тебе.
– Мне?! – удивился Кирилл, – а как же ты сам? Да и мне… Что я с ним в городе…
– Это подарок. Как другу, как брату. Очень надеюсь, что он не будет у тебя валяться без дела. Не губи талант.
– Дядя Толя, – у Кирилла выступили слёзы из глаз.
– Что у тебя глаза всё время на мокром месте? – Давыдов встал с завалинки, собираясь идти к столу.
– Дядя Толя, – Кирилл бросился к мужчине и с силой обнял его.
– Ну чего ты, чего… – Давыдов не пытался разорвать объятия, не желая показывать, что у него самого глаза были на мокром месте.

Конец
2023 г.