Сон

Ей приснилось, что она умерла, а муж её женился на местной фельдшерице.
"Слава Богу,что на Алле Владимировне,- подумала Верка во сне, - она женщина добрая, детей моих не обидит...".
Утром , ещё в постели, рассказала сон мужу, и закрутилось, и завертелось это солнечное, летнее утро. И так  всегда, до самой матушки-зимы.
Подымалась в полпятого утра доить корову, поить телят и провожать их на выпаса. Корову - в стадо, а телят - на полянку за огородом. Молока надо налить поросятам и собаке, и цыплятам даже немножко - все любят молоко. Верка гордилась  своей коровой, самой красивой в стаде. Когда пастух гнал коров с пастбища, Веркина шла второй, первой всегда шла некрасивая, с огромным выменем, старая корова. И только  потом её белолобая Зорька. Видно, у них у коров  так принято - уважать старших.
 "Вся в меня". Ещё от бабушки слыхала, что коровы и собаки похожи на своих хозяек. Хоть и смешно, а правда.
  А сынок любит пить парное вечером, опустит пушистые ресницы до самой кружки, пьёт и пыхтит, что паровоз. Верка сына обожала, и наслаждалась картиной.
Теперь в огород. Набрать овощей для щей - хорошо со сметанкой. А хлеб испекла вчера к ночи, и сметанки насепарировала.
Верка с наслаждением собирала набор - свёкольные и капустные листья, выдернула молодую морковку - ну хвосты хвостами нынче, а не морковки! "Прорядила плохо", - Верка беспощадно повырывала самые мелкие корневища, унесла поросятам: хрум-хрум на весь двор...
Эх, хорошо.
Теперь клубника, В первую попавшуюся посудину насобирала клубники, с холодным молоком - объедение.
"Странно как-то он сон-то выслушал, с каменным лицом", - вдруг вспомнила Вера.
Муж у неё был красивый. И по фигуре статный. Поженились они очень молодыми, в армию провожала с шестимесячной дочерью на руках.
Да, творили дела, а теперь взрослые. Такие прям правильные, детей воспитываем, нотации читаем. А сами-то много ли их слушали, внимали родительскому слову?
  Дня не проходило, чтоб она не думала о матери, что ушла так рано, и плакала по ней. И по отцу,  который и четырёх лет не прожил после маминой смерти.
Она пела песни, которые на ходу сама сочиняла. Про мать, про детей, про собаку, про любовь. Которой давно не было.
Нет, она была, всё исправно. Но какой-то холодок уже вползал в душу. И даже под супружеское одеяло.
Муж постучал в окошке спальни, поманил пальцем. Оба рассмеялись.
Она вспомнила, как они разговаривали через законопаченное окно в роддоме, когда родилась  дочь.
 Была осень, октябрь, и окна роженицам строго запрещено было открывать. Чтобы не застудить мамочкам грудь. Поэтому женщины чуть приоткрывали вверху фрамугу, чтобы прокричать важную информацию, типа "ванночку купи" или колбасу не приноси, нельзя".
 Она подходила к окну и молча смотрела на него со второго этажа вниз. А он, задрав голову, на неё. "Глаза твои", - "немовала" она,  показывая на глаза, потом на него. И про всё так. В палате женщины дивились и улыбались, а они ни слова... И смеялись, когда даже о сокровенном получалось сказать. О важном . Об их любви.
Теперь он частенько приходит после работы навеселе. И красивый-красивый.
Эх, а она что-то немного сдалась.  Ну да ничего, сейчас снимет платок, оденет свою единственную юбку по фигуре, втянет живот, грудь вперёд - и куда с добром.
Она не страдает от недостатка мужского внимания, просто ей и мужа хватает, и даже с избытком. А перед другими так, бедром вильнуть, талию показать. Благо, она есть.
" А Алла Владимировна с нами сегодня на речке была,- рассказывала дочь Верке, - одна, без своих пацанов".
"Хорошая она и несчастная",- думала Вера про фельдшерицу - одинокую некрасивую женщину. Не то, чтобы некрасивую, но веки у неё какие-то нависшие и шрам кровавый на шее. После операции. Тогда не умели ещё косметические швы накладывать. И что всегда озадачивало Верку, Алла Владимировна никогда не старалась прикрыть этот шов воротником, ну или платочком - чего проще. И тебе хорошо, и людям не противно.  "Медики всегда бесстыжие, - подумала Верка, - у них всё естественно, хоть даже и безобразно".
"И где ты пропадал?- спросила она, когда муженёк явился домой в четыре утра.
 "Спи, спи, ездил с Витькой покосы смотреть".
"Опять пил",- подумала она, проваливаясь в сон. "Скатился... "
Как гром среди ясного неба - измена. "Сплетни."- думала она.
Не может быть, ведь он не был к ней равнодушен. Никогда. Всегда она была нужна ему, и детей вон как любит...
А пропадал где? А пьянененький, а то и чаще пьяный в стельку  - с чего бы это?
Она даже заболела от всех этих сплетен, от явного уже теперь предательства. И пошла в медпункт, ей прописали процедуры в районной больнице.
А фельдшерицу прямо не узнать. Расцвела, и платочек на шее - любо- дорого! "Давно бы так", подумала почему-то с необъяснимой злостью Верка. "Наконец-то, догадалась".
...А осенью она влюбилась.
В синие-синие глаза. Больше она ничего сначала и не видела. Потому что всё его лицо было под маской. Врача.
Верке удалили зуб, по блату, у знакомого стоматолога, и без очереди. Свёкор договорился.
Она мучилась так, что буквально на стены лезла от боли, муж к одному, к другому доктору возил, вырвали даже рядом стоящий, совершенно здоровый зуб...
"Вам надо в город, к челюстно-лицевому хирургу",- посоветовала девушка в регистратуре, и они поехали.
Доктор просто положил ватку с лекарством за измученную страданиями Веркину щёку ... И всё.  Мир заиграл, что называется, красками.
"Десять дней больничного,- сказал доктор бархатным голосом, - сейчас Вам ещё укол сделают. Но уколов нужно десять, поэтому каждый день, уж будьте добры, к нам".
От счастья она и забыла, что каждый день-то она не сможет, за 18 километров, приезжать на укол.
Но был больничный, и бегом переделав все "утрешние" дела, проводив детей в садик, бежала на автобус.
А в последний десятый укол и, когда сестра вышла из кабинета, он прижал её к стене и спросил:" Ты замужем?"
И снял маску...
И Верка вспомнила, что такое любовь. 
Однажды муж, вернувшись с работы, совершенно  трезвый, посмотрел на неё как-то пристально и подозрительно, и не спросил, а сказал отчётливо: "Ты влюбилась".
"Просто купила новую рубашку на базаре", -она опять удивилась, что он буквально "читает" её.
 Как когда-то они понимали   друг друга.
  Она приезжала иногда по его просьбе в дни его дежурства по больнице, и ходила под окнами ординаторской, испытывая муки любви и муки совести одновременно. Ей хотелось остаться, потеряться в этих мужественных волосатых руках, забыться на этой широкой, уверенной груди.
 Забыться и забыть. Про коров, по свиней, про дрязги на работе. Про все на свете измены и предательства, все беды и все горя.
"А может быть, это из благодарности за избавление от той ужасной боли", -думала она о своей любви.
Так бывает, она читала.
Эти единственные его поцелуи и объятия в стоматологическом кабинете так и остались единственными. Она просто жила и дышала теперь этой любовью, и не надо ей было никакого физического подтверждения этой любви.
Все и так заметили. И на работе, и подружки, и приятельницы, и родственники.
Она спиной стояла к мужу, когда услышала его слова: "Вера, послушай, я всё понимаю, я сволочь, я все испортил, я - гад, предатель, но подумай сама, разве ему нужны наши дети .." 
Она обернулась и увидела слёзы в его глазах. Да, она не ошиблась, слёзы. А ведь он их всегда презирал, слёзы с мужских глазах. Если видел, например, в кино.
Да, дети...
Они встретились 30 декабря в городе, куда Вера с сыночком приехала за новогодними покупками. Она с сыном, а он с дочкой встретились в продуктовом магазине. Его, конечно, знает весь город. Продавщицы готовы прям сами на прилавок лечь. "Андрей Николаевич - то, Андрей Николаевич - сё..."
Она вдруг ощутила глубокую яму между ними, как бездну между двумя мирами, такими разными и такими далёким и чужими друг другу.
-Я не смогу без тебя, я только о тебе и думаю.
- И я. Сказала она, глядя в синие глаза. - И всегда буду помнить тебя, я знаю. И ты меня. И это так хорошо.
-Ты мне ...
- Не надо, не говори. Ты мне тоже. Но мы ведь не можем вычеркнуть из жизни тех, кто рядом, кто был с нами много лет, с кем у нас дети. Не можем. И хорошо, что не натворили ничего такого, что пришлось бы потом тащить на себе и мучиться от стыда.
 - Зато было бы что впомнить, и жить этим. Вспоминали бы нашу любовь.
 - А мы её так ещё лучше будем помнить, незапятнанную, - сказала Верка и пошла с сыном за руку, иногда наклоняясь и целуя его пухлые, морозные, такие вкусные, щёки, и наслаждаясь его детским запахом и запахом предстоящего новогоднего праздника,  который уже был в воздухе, которым дышала  она, сыночек и все люди вокруг. 
 ...А 97-й год был холодный и голодный. Зарплаты не получались, продукты не покупались. Даже соли в магазинах иногда не было. На пустых прилавках продавцы расставили жестяные тазики. А из продуктов + пиво в бутылках и апельсины. Неплохо.
А Верка собиралась в больницу. Теперь всё своё надо с собой, от постельного белья до еды.
 Села на кровать, задумалась, страшно и жалко...
И вдруг в комнату зашла дочь. Заплаканная, она опустилась перед матерью на колени : "Мамочка, я всё-всё буду делать, тебе помогать, не езди туда, мамочка. Роди его."
"Зачем ты рассказал ребёнку?"
"Не езди, Вер, -попросил муж, -вырастим. Это раньше мы дураки были, а теперь мы опытные".
 Лёжа одна в родильном зале  и прижимая к себе беспомощное толстенькое тельце своего очередного крепыша, "сыночек", - шептала она в малюсенькое ушко-пельмешек новорожденного сына, - до конца жизни своей буду просить у тебя прощения. И как я могла подумать жить без тебя?"
-Спасибо, Господи, за всё, Божечка ты мой милосердный, мамочка моя милая, папка... Что вырастили, что воспитали. Что дали ума. Что я такая. Я смогла, я сумела...!
 А рыдания были беззвучные и счастливые.