Глава 4

Гибель прокурора Вианорова перевернула все.

В городе повисла тревожная пауза. Улицы опустели, и в этом молчании чувствовалось ожидание беды. С экранов телевизоров то и дело звучали официальные соболезнования, а дикторы зачитывали версии о «трагическом самоубийстве выдающегося юриста». Газеты подхватили общую линию, списывая случившееся на депрессию и личные неурядицы. Но в эти фальшивые слова никто не верил. Все, от высоких кабинетов до рыночных площадей, понимали горькую правду: это было убийство. Хладнокровная и дерзкая расправа, призванная запугать каждого.

Теперь главной мишенью стал Владимир Александрович Дерин.

Это осознавали все. Он сам, его жена и старшие дети. Даже маленькая Алина, еще не понимавшая значения слова «смерть» по-своему чувствовала беду. Она видела это в натянутых улыбках родителей и в том тяжелом невидимом страхе, который, словно болотный туман, окутал их дом.

Отец практически исчез из их жизни. Он пропадал на службе по восемнадцать часов в сутки, а когда все же возвращался, смертельно уставший, с серым лицом и пустым взглядом, лишь молча ужинал, целовал домашних и тут же уходил в кабинет. Оттуда до поздней ночи доносился его приглушенный, полный напряжения голос.

Дом постепенно превращался в крепость. У подъезда теперь неотлучно дежурила милицейская машина, провожая взглядом каждого встречного. Привычный мир сузился: Лену и Алину доставляли на учебу под конвоем служебного автомобиля, а мать больше не могла выйти на улицу без сопровождения.

Свобода закончилась, уступив место «золотой клетке». Прошла ровно неделя с того дня, как погиб Вианоров.

Лена сидела на истории, тщетно пытаясь вникнуть в лекцию о Великой Отечественной, когда дверь класса внезапно распахнулась, и на пороге снова появилась завуч.

— Дерина, зайди к директору, — ее интонация не предполагала обсуждений.

Лена поднялась с места, чувствуя, как сердце предательски ухнуло куда-то вниз. «Опять? — пронеслось в голове. — Что на этот раз?»

В кабинете директора было непривычно тихо. Там, в массивном кожаном кресле ее ждал незнакомец. На вид ему было около сорока пяти: подтянутый, в строгом костюме, он производил впечатление человека, привыкшего отдавать приказы. Но больше всего Лену напугал его взгляд — жесткий, пронзительный, не обещающий ничего хорошего.

— Елена, познакомься: это майор Кравцов из ФСБ, — представила гостя директор. — Он пришел, чтобы поговорить с тобой.

Кравцов. Лена знала это имя. Старый друг отца, тот самый человек, который помог вытащить Сашу.

Она медленно опустилась на стул. Директор бесшумно вышла из кабинета, оставив их наедине.

— Здравствуй, Лена, — заговорил Кравцов. Его голос был негромким, спокойным и от этого казался еще более властным. — Мы с твоим отцом часто о тебе беседовали. Он всегда говорил, что ты девочка с характером.

— Что произошло? — Лена мертвой хваткой вцепилась в собственные колени, пытаясь унять дрожь. — С папой что-то случилось?

— Все обошлось. Но положение тяжелое. Вчера вечером на твоего отца напали.

Лена почувствовала, как лицо мгновенно стало ледяным, а сердце пропустило удар.

— Что?

— Он жив, — поспешно перебил ее Кравцов, стараясь успокоить. — Ранен в плечо, жизни ничто не угрожает. Сейчас он в госпитале, там выставлена круглосуточная охрана. Твоя мама уже рядом с ним.

— Как... как это вообще могло произойти?

— Он возвращался с работы, шел к машине на парковке прокуратуры. Выстрелил снайпер, судя по всему, с крыши дома напротив. Одна пуля попала в плечо. Второго выстрела стрелок делать не стал, побоялся, что заметят, и скрылся. Сейчас весь город на ушах. Мы прочесываем район.

Лена уткнулась лицом в ладони. Воздух в комнате будто закончился, и каждый вдох давался ей с огромным трудом.

— Я понимаю, как тебе сейчас нелегко. Но мой приезд — это не просто визит соболезнования. Мне нужна твоя помощь.

Лена подняла голову.

— Моя помощь? Чем я могу помочь?

— Да, именно ты, — Кравцов открыл портфель и выложил на стол объемистую папку. — Здесь все, что твой отец успел собрать за это время. Документы от матери Саши Райха, показания свидетелей, улики. Этого более чем достаточно, чтобы упрятать Бруснецова и всю его банду за решетку на полжизни. Но есть проблема, и она наверху.

Он помолчал, подбирая слова.

— Мэр, прокурор области, пара депутатов... Все они по уши в этом деле. Но против них у нас абсолютный ноль. Они надежно прикрыты бумагами и связями. И пока эти люди остаются в своих креслах, приказы об убийствах не прекратятся. Бруснецов сейчас в СИЗО. Завтра его отправят в областной изолятор, а там организовать «несчастный случай» пара пустяков. Те, на кого он работал, хотят заткнуть ему рот навсегда. Но мы можем этим воспользоваться. Я предложу ему сделку: защиту в обмен на показания против тех, кто стоит на самой вершине.

— И вы думаете, он пойдет на это? — спросила Лена.

— Когда человек понимает, что он труп, он становится очень сговорчивым, — Кравцов сцепил пальцы в замок. — Но чтобы он заговорил наверняка, мне нужен козырь. Весомый рычаг давления. И этим рычагом можешь стать ты.

— Я? — Лена растерянно посмотрела на него, не веря своим ушам.

— Маша Бруснецова. Его дочь. Она ведь уехала вместе с матерью, я не ошибаюсь?

— Да. Где-то в Рязанской области сейчас.

— Нам нужно, чтобы она записала видео. Пусть обратится к отцу, попросит его во всем признаться и рассказать чистую правду. Пусть скажет, что это его единственный шанс оправдаться перед ней и перед семьей. Бруснецов — настоящий зверь, но в одном он уязвим: он до безумия любит свою дочь. Это его единственная слабость.

Лена нахмурилась. Сама мысль о том, чтобы использовать чувства ребенка как рычаг давления, отозвалась внутри неприятным холодком.

— Моя цель — вытащить твоего отца, — Кравцов наклонился вперед, опершись локтями о стол, — и отправить за решетку каждого, кто к этому причастен. Маша пришла к тебе по доброй воле. Она сама открыла правду. Она хочет, чтобы ее отец ответил за то, что натворил. Думаю, она пойдет нам навстречу.

Лена долго молчала, взвешивая каждое его слово.

— Я не вправе требовать этого от нее. Но я могу попросить.

— Этого будет вполне достаточно, — Кравцов коротко кивнул, не сводя с нее испытующего взгляда. — У тебя есть ее номер?

— Да.

— Звони. Прямо сегодня. Времени у нас почти не осталось.

Лена набрала номер Маши тем же вечером, когда за окнами уже сгустились сумерки.

Трубку сняли не сразу, словно на том конце колебались. Наконец раздался тихий настороженный голос:

— Алло?

— Маша, это Лена.

В трубке повисла тяжелая пауза.

— Лена… привет. Как ты?

— Если честно, не очень, — ответила она и опустилась на край кровати, машинально поглаживая Ганса, который свернулся клубком рядом с ней. — Маша, мне нужна твоя помощь.

Лена выложила все: и про покушение на отца, и про сомнительное предложение Кравцова, и про план с видеообращением. Маша молчала так долго, что, казалось, связь оборвалась.

— Ты хочешь, чтобы я заставила отца всех сдать? — наконец спросила она.

— Да, — твердо ответила Лена. — Это единственный способ их остановить. Если этого не сделать, они продолжат убивать: моего отца, других свидетелей, любого, кто окажется у них на пути.

— Лена! — Маша едва сдерживала эмоции, и это отражалось в дрожащем голосе. — Я ненавижу его. Ненавижу за все те вещи, что он творил со мной и мамой. Он настоящий монстр. И все же он мой отец. Если я попрошу его перейти на нашу сторону… ему не выжить. Его убьют, стоит только появиться возможности.

— Я все понимаю, — Лена тихо произнесла ответ, наклонившись над телефоном. — Но если он промолчит, ничего не изменится. Кравцов сказал, что его планируют устранить уже завтра, во время перевода. Времени просто нет.

Маша всхлипнула.

— Почему я? Почему я должна его вытаскивать? — в голосе Маши слышалось отчаяние. — После всего, что он натворил, я не хочу даже слышать его имя!

— Потому что ты — это не он, — ответила Лена, сильнее сжимая телефонную трубку. — Ты порядочный человек, Маш. Ты всегда была за правду. А правда в том, что каждый должен ответить за свои поступки, но не ценой чужих жизней.

На другом конце провода повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами. Лена ждала, боясь дышать.

— Ладно… Я помогу. Ради тебя и ради твоего отца. Он честный человек, и ему не место среди всей этой грязи.

— Спасибо, — Лена выдохнула и закрыла глаза, чувствуя, как напряжение медленно отпускает. — Спасибо тебе, Маша.

Видеообращение решили записывать на следующее утро.

Кравцов появился в доме Бруснецовых не один: он привез с собой оператора, юриста и папку с документами, гарантирующими семье защиту. Маша села перед объективом, бледная, осунувшаяся, с покрасневшими от долгих слез глазами. Она казалась совсем хрупкой на фоне тяжелых деревенских стен.

Когда загорелся красный индикатор записи, она заговорила.

— Папа! — ее голос сорвался, но она заставила себя продолжить. — Это я, Маша. Я знаю, что ты сейчас в изоляторе. Знаю, в чем тебя обвиняют и как это все звучит... Но я также знаю, что это правда. Все, что они говорят — чистая правда.

Она на мгновение замолчала и тяжело сглотнула, пытаясь справиться с подступившим к горлу комом.

— Ты поднимал руку на нас с мамой. Годами, — ее голос дрожал, но слова не прерывались. — И все это ты называл «воспитанием». Говорил, что делаешь это ради нашего блага. Но это была ложь. Тебе просто нравилось ощущать власть и вымещать на нас злость. Дома ты был монстром, а на работе таким же чудовищем.

Слезы обожгли щеки. Но она не отвела взгляда.

— Ты воровал деньги. Огромные суммы, которые должны были пойти на школы и больницы, на помощь людям. Ты ломал чужие судьбы, даже не задумываясь. Саша Райх, парень, который ни в чем не виноват, из-за тебя оказался в подвале, где его пытали. Прокурор Вианоров всего лишь хотел справедливости и погиб из-за тебя. Следователь Дерин, у которого семья и дети, теперь в больнице с ранением. И снова из-за тебя.

Дрожь ушла из ее голоса, и осталась лишь накопившаяся неприятная горечь.

— Я больше не могу это держать в себе. Я не хочу быть дочерью монстра. Я хочу остаться человеком. Поэтому прошу тебя, расскажи все. Ничего не скрывай. Расскажи правду о мэре, прокуроре, депутатах, обо всех, кто был с тобой. Это единственный шанс хоть как-то исправить твои ошибки. И единственный путь заслужить мое прощение.

Она резким движением смахнула слезы.

— Я все равно люблю тебя, папа. Несмотря на все, что было. Просто потому, что ты мой отец. Даже если иногда мне трудно это признавать.

Экран погас. Запись подошла к концу.

Кравцов доставил запись в СИЗО и предъявил ее Бруснецову.

Алексей Степанович сидел в тесной камере предварительного заключения. На нем была бесформенная тюремная роба, а лицо покрывала густая седая щетина. За те несколько дней, что прошли с ареста, он будто постарел на доброе десятилетие: кожа обвисла, взгляд потух, и в этом изломанном человеке трудно было узнать прежнего, уверенного в себе хозяина жизни.

Он неподвижно смотрел на экран планшета, который принес следователь. Там, в цифровом пространстве была его дочь. Бруснецов жадно ловил каждое ее движение, впитывал каждое слово, которое она произносила на записи. Для него этот короткий ролик был единственным мостиком к миру, который он безвозвратно потерял.

Когда видео закончилось и экран погас, в камере воцарилась неловкая тишина. Бруснецов медленно опустил голову, пряча лицо в ладонях. Его плечи начали мелко и часто вздрагивать. Старик плакал, и этот беззвучный плач был страшнее любых рыданий.

Кравцов сидел на табурете напротив него, глядя куда-то в сторону. Он не пытался ни утешить, ни надавить. Он просто молчал, давая Бруснецову возможность захлебнуться собственным раскаянием.

— Она права, — наконец Бруснецов выговорил это, и голос сорвался у него на хрип. — Я был чудовищем всю жизнь. Верил, что только сила имеет значение, что власть и деньги решают все. А теперь… ничего не осталось. Дочь отвернулась, жена ушла и подала на развод. И я просто жду своей смерти в этой камере.

Он поднял на собеседника тяжелый взгляд. Его глаза, покрасневшие от бессонных ночей и лопнувших сосудов, смотрели с пугающей прямотой.

— Так что вам от меня нужно?

— Мне нужны полные показания, — Кравцов стукнул диктофоном о поверхность стола. — Имена, даты, схемы, счета. Выкладывай все, что у тебя есть. Взамен получишь программу защиты свидетелей: перевод в другую тюрьму, новые документы и одиночную камеру под круглосуточной охраной.

— А если я пойду в отказ?

— Тогда до вечера ты не доживешь, — он ответил ровно, без эмоций, и это спокойствие настораживало. — Тебя уберут прямо во время этапирования: снайпер на крыше или «случайное» ДТП — вариантов масса. Твои же бывшие «друзья» и постараются. Ты стал для них слишком опасным свидетелем.

— Получается, я сам себе вырыл могилу?

— Сам, — подтвердил Кравцов, не отводя взгляда.

Бруснецов долго молчал, глядя куда-то в пустоту мимо следователя.

— Ладно. Я все расскажу. Включайте свой диктофон.

Бруснецов говорил спокойно, почти как в обычной беседе, и именно это делало его слова еще страшнее. Он методично перечислял имена, которые в городе привыкли произносить с почтением: мэр Руликовский, областной прокурор Бороздин, депутаты Караваев и Сокирко, начальник полиции Скрипицын. Перед Кравцовым открывалась вся изнанка их власти: раздутые сметы, дележка откатов, уничтоженные документы и проверки, купленные с потрохами.

Затем он перешел к самому мрачному — к смертям. Рассказал, как убрали тренера Вячеслава Николаевича: его отравили, ловко инсценировав самоубийство. Описал гибель прокурора Вианорова — там работал снайпер, специально вызванный из Москвы. Тот же самый наемник, по словам Бруснецова, нажимал на курок и во время покушения на Дерина.

— Где сейчас этот киллер? — спросил Кравцов, не отводя взгляда от собеседника.

— В городе, — он заговорил стремительно, слова снимались с языка одно за другим. — Залег на Комсомольской, в двенадцатом доме. Третий этаж, сорок седьмая квартира. Пользуется фамилией Волков.

Кравцов быстро занес данные в блокнот и тут же, не теряя ни секунды, передал ориентировку по рации. Короткий треск связи в тишине комнаты прозвучал как выстрел.

— Это все? Или есть что-то еще? — Кравцов вопросительно поднял глаза.

Бруснецов на мгновение замолчал, собираясь с мыслями.

— Саша Райх. Его держали на том складе с определенной целью. Его мать, Ольга Викторовна, работает бухгалтером в мэрии, и через ее руки проходили все фиктивные сделки. Долгое время она послушно подписывала бумаги, не задавая лишних вопросов. Но полгода назад она совершила глупость — начала копировать секретные файлы. Мы это вычислили. Убивать было нельзя, поднялся бы ненужный шум. Поэтому мы решили взять в заложники сына. Пока парень был у нас, она подписывала все, что ей подсовывали.

— И когда вы планировали избавиться от Саши? — спросил Кравцов, стараясь сохранять спокойствие.

— Сразу после того, как были бы готовы документы на приватизацию завода. Это должно было случиться через пару дней после вашего налета. Мы просто не успели. Повезло пацану. Родился в рубашке.

— Везение здесь ни при чем, — ледяным тоном отозвался Кравцов. — Это называется правосудие.

Бруснецов ничего не ответил, лишь отвел взгляд. Запись допроса была окончена.

— Ты поступил правильно, — сказал он на прощание.

— Нет. Шанс сделать правильный выбор был двадцать лет назад. Теперь… слишком поздно. Все разрушено, все потеряно. И остается только надеяться, что когда-нибудь дочь сможет меня простить.

Волна арестов накрыла город той же ночью.

Первым брали квартиру на Комсомольской. Киллер по кличке Волков сдаваться не собирался: как только спецназ ФСБ выбил дверь, он открыл огонь. Завязалась короткая и яростная перестрелка. Волкова ранили, и через несколько минут на его запястьях защелкнулись наручники.

Утро принесло новые потрясения. Мэра Руликовского задержали прямо на рабочем месте. Оперативники вошли в кабинет в разгар совещания, прервав его на полуслове. К обеду пришла очередь областного прокурора Бороздина. Его взяли под стражу на загородной даче, среди покоя и заснеженных сосен.

К вечеру список задержанных пополнился именами депутатов Караваева и Сокирко, а следом за ними в участок доставили начальника полиции Скрипицына. Город замер, наблюдая, как рушится преступная иерархия. К концу дня в камерах СИЗО оказалось уже двенадцать человек — вся верхушка, еще вчера считавшая себя неприкасаемой.

Федеральные новости вышли в прайм-тайм:

«В городе N раскрыта масштабная коррупционная сеть. Под стражу взяты мэр, прокурор и ряд высокопоставленных чиновников. Сумма хищений из бюджета превысила двести миллионов рублей. Следствие продолжается».

Город будто замер от шока. Оцепенение и неверие висели в воздухе.

Лена узнала об арестах уже вечером, когда приехала в больницу к отцу. Владимир Александрович полулежал на кровати, рука на перевязи, лицо бледное, но глаза смотрели живо и ясно. Рядом, словно часовой, сидела мать, которая, казалось, за эти дни не отходила от него ни на минуту.

— Папа, по телевизору только что передали, — Лена ворвалась в палату, сияя от счастья. — Их всех взяли, папа! Всех до единого!

Отец улыбнулся впервые за все те долгие дни, что он провел в больнице.

— Я уже знаю. Кравцов звонил. Успел обрадовать. Бруснецов начал говорить и сдал всю верхушку. Теперь им не выкрутиться.

— Значит, это действительно конец? — мать сжала его ладонь и с трудом выдохнула, все еще не веря услышанному. — Мы теперь в безопасности?

— Да, — отец уверенно кивнул. — Главари за решеткой, киллера тоже перехватили. Больше нам никто не угрожает.

Лена прижалась к нему, стараясь не задеть перевязанное плечо. Отец обнял ее здоровой рукой, и она почувствовала, как уходит то накопившееся напряжение, в котором они жили последние месяцы.

— Ты у меня молодец, — прошептал он ей в самое ухо. — Если бы не ты, Маша бы нам не помогла. Ты спасла меня, дочка.

— Мы спасли друг друга, — ответила Лена, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы облегчения.

Спустя неделю отца выписали.

Дома его ждал прием, достойный настоящего героя. Алина вооружилась красками и соорудила огромный плакат: «С возвращением, папочка!», который теперь красовался в коридоре, встречая каждого входящего. Даже Ганс, казалось, понимал важность момента: он в восторге носился по комнатам, оглушительно лаял и так вилял хвостом, что едва не сносил мебель.

Мать весь день не выходила из кухни, готовя праздничный ужин и стараясь собрать на столе все, что отец особенно любил. И вот впервые за долгие тревожные недели они снова сидели вместе. Вся семья была в сборе.

— Пап, а это правда, что тебе дадут награду? — спросила Алина, уплетая котлеты за обе щеки.

— Правда, — отец улыбнулся и кивнул. — Медаль «За отвагу» и повышение в придачу. Меня переводят в областную прокуратуру. Буду заниматься особо важными делами.

— Значит, мы уедем? — Лена замерла, вслушиваясь в каждое биение своего сердца.

Отец и мать обменялись взглядом, который говорил больше любых слов.

— Да, — подтвердил отец. — Переберемся в областной центр. Там и спокойнее, и возможностей больше. Но решать нам всем вместе. Это ведь и ваш дом тоже.

Лена обвела взглядом кухню: посмотрела на маму, на сестренку и на Ганса, который мирно дремал у ее ног.

— Я согласна. Здесь... слишком много того, что хочется оставить в прошлом.

— Но и хорошего было немало, — напомнила мать, накрыв ее ладонь своей.

— Да, — согласилась Лена. — Но пора двигаться дальше.

Суд начался лишь спустя три месяца.

Бруснецов, который во всем сознался и пошел на сделку со следствием, получил пятнадцать лет. Его отправили в одну из сибирских колоний строгого режима под вымышленным именем, в отдельный особо охраняемый блок.

Артур Двинятин за похищение людей и хранение оружия был осужден на двенадцать лет.

Для верхушки города приговоры оказались еще суровее. Мэр Руликовский, создавший эту преступную сеть, получил восемнадцать лет за кражу государственных денег и заказные убийства. Прокурора Бороздина приговорили к шестнадцати годам. Депутаты и начальник полиции, годами прикрывавшие бандитов, проведут за решеткой от десяти до четырнадцати лет.

Дольше всех в тюрьме останется киллер Волков. За ним тянулся кровавый след из убийств и покушений, поэтому его ждало пожизненное заключение.

Всего в тот день за решетку отправились двадцать три человека. Система, которая казалась вечной и несокрушимой, окончательно сломалась.

Лена была в зале суда, когда зачитывали приговор. Она сидела рядом с отцом, не сводя глаз с конвоиров, которые одного за другим уводили осужденных.

Уже у самых дверей Бруснецов обернулся. Его взгляд на мгновение выхватил Лену из толпы. Он кивнул ей едва заметно, одним движением головы, словно ставя точку в их общей истории. Лена кивнула ему в ответ.

Она знала, что он был чудовищем. Но в самый последний момент в нем все же проснулось что-то человеческое.

Саша вернулся в школу только в начале мая.

Весна в тот год не спешила: снег неохотно таял, превращаясь в глубокое месиво под ногами, но солнце уже пригревало по-настоящему, обещая перемены. Лена заметила его в школьном коридоре, прямо у дверей своего класса. Саша стоял у окна, болезненно худой и бледный в своей затертой куртке. Волосы он состриг почти под ноль, объяснив это коротко: «так легче».

Сердце Лены пропустило удар. И она пошла ему навстречу.

— Привет, — протянула она руку в приветственном жесте.

— Привет, — он обернулся. Его улыбка была робкой, почти виноватой, но в ней светилась настоящая радость. — Вот, вернулся.

— Вижу. Как ты вообще?

— Вроде нормально, — он неопределенно пожал плечами, словно сам еще не до конца верил этому «нормально». — Психотерапевт говорит, что я иду на поправку. Кошмары все еще приходят по ночам, но уже не так часто. Мама нашла репетиторов, так что пытаюсь наверстать упущенное. Надеюсь, в следующем году смогу куда-нибудь поступить.

— Это действительно здорово, — Лена искренне улыбнулась ему.

Они замолчали. Между ними повисла та неловкая пауза, которая часто случается, когда двое близких когда-то людей внезапно чувствуют себя почти чужими.

— Лен, — Саша осторожно коснулся ее руки. — Я просто хотел сказать «спасибо». За все. Если бы не ты и твой отец, меня бы уже не было. Я этого никогда не забуду.

— Не стоит, — она не отстранилась и крепко сжала его ладонь в ответ.

— И еще… Я же вижу: между нами все стало по-другому. Мы сами стали другими. Наверное, дальше нам не по пути.

Лена почувствовала, как к горлу подкатил болезненный комок, мешающий дышать. Но все же заставила себя кивнуть.

— Наверное, ты прав.

— Я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду тебя любить. Может быть, теперь это будет совсем другое чувство, не такое, как раньше. Но ты навсегда останешься для меня самым важным человеком на свете.

Слезы обожгли глаза, и мир вокруг Лены поплыл. Она прижалась к нему, и он обнял ее в ответ крепко, с той отчаянной нежностью, в которой смешались и благодарность, и невыносимая грусть потери. В этом объятии было все: и их общее прошлое, и страх, который они пережили вместе, и понимание, что впереди у каждого своя дорога.

— И я тебя, — прошептала она ему в плечо. — Всегда.

Они замерли посреди пустого коридора, и время для них на миг остановилось, пока резкий дребезжащий звонок не разрушил эту тишину. Пора было идти.

Они отстранились друг от друга и улыбнулись той горькой, но светлой улыбкой, которая бывает только при долгом прощании. Лена развернулась и пошла прочь, чувствуя, как между ними натягивается и рвется невидимая нить. Больше они не оглядывались.

Семья Дериных перебралась в областной центр в июне. Новая квартира встретила их простором: три светлые комнаты в только что сданном доме, а из окон открывался вид на зеленый массив парка. Алина не скрывала своего восторга. Ей не верилось, что теперь у нее будет такая огромная комната с собственным балконом.

Ганс, как полноправный член семьи, принялся изучать новое жилье с важным и деловитым видом. Он тщательно обнюхал каждый угол и, оставшись довольным, одобрительно гавкнул.

Лена же замерла у окна в своей комнате. Она молча смотрела на незнакомый город, пытаясь угадать, что ждет ее там, за этими новыми улицами и чужими крышами.

— Ну как, нравится? — спросил отец, входя в комнату.

— Пока не знаю, — честно призналась она. — Все слишком непривычное.

— Скоро освоишься, — он обнял ее за плечи, словно пытаясь защитить от всех тревог. — Здесь достойные школы, да и университет совсем рядом. Здесь у тебя наконец-то появится будущее, Лена.

— Может быть, — ответила она и прислонилась к отцу, ища в нем опору.

— Леночка... Я понимаю, через какой кошмар тебе пришлось пройти. То, что ты пережила, — это страшно для любого, а в шестнадцать лет почти невыносимо. Но ты выстояла. Оказалась гораздо крепче, чем я мог представить. Сильнее многих взрослых, которых я знаю.

— Я не чувствую в себе никакой силы, — честно ответила она, — Наоборот... я чувствую себя какой-то сломанной.

— Знаешь, даже то, что сломано, можно починить, — отец поцеловал ее в макушку. — И часто после починки вещи становятся только прочнее. Поверь мне, со временем ты сама это увидишь.

В сентябре для Лены началась совсем другая жизнь. Новая школа, одиннадцатый класс. Вокруг были незнакомые лица, чужие учителя и правила, к которым еще только предстояло привыкнуть.

Обычно первый день в новом коллективе кажется испытанием, особенно когда ты «новенькая» и на тебя смотрят десятки любопытных глаз. Но Лена больше не была той робкой девочкой из маленького городка, которую легко смутить или напугать. Она прошла через настоящий ад и сумела выжить. А это меняет человека навсегда.

Она вошла в класс спокойно и уверенно, с высоко поднятой головой. Без лишней суеты представилась учителю и ребятам, а затем прошла к окну и заняла свободное место.
На перемене к ней подошла девочка. Рыжая, вся в россыпи веснушек, с открытой и доброй улыбкой.

— Привет! Я Аня. Ты ведь новенькая у нас?

— Лена. Да, мы переехали совсем недавно.

— А откуда?

— Из N-ска.

— Знаю такой, — Аня оживилась и примостилась на край соседней парты. — Про него же все новости трубили. Там какой-то громкий скандал с коррупцией был. Даже по телевизору показывали. Ты, случайно не знаешь, что там на самом деле случилось?

— Знаю. Даже слишком хорошо.

— Ого... Расскажешь?

— Может быть, — Лена отвела взгляд и посмотрела в окно.

Там, в осеннем парке, золотые листья медленно кружились в холодном воздухе, напоминая о том, как легко все в жизни может сорваться с места и улететь в неизвестность.

— Когда-нибудь потом.

Пролетел год.

Лена окончила школу с золотой медалью, но это была лишь формальность. Ее мысли уже были в другом месте. Она поступила на юридический, решив пойти по стопам отца. Лена твердо знала, что станет следователем: ей хотелось защищать тех, кто оказался беспомощен перед чужой жестокостью.

Саша вместе с матерью уехал далеко в Сибирь к родственникам. Там он поступил в техникум на автомеханика. Они переписывались нечасто, но эти редкие письма были пропитаны настоящим теплом. В одном из них Саша признался: «Я больше не оглядываюсь назад. Кажется, я наконец-то научился жить заново. И все это только благодаря тебе».

Маша Бруснецова жила в деревне у бабушки, подальше от городской суеты и тревог. Школу она закончила экстерном, а потом поступила в педагогический колледж. Хотела работать с младшими школьниками и прививать им доброту. В письмах к Лене она часто писала: «Хочу чтобы у детей в жизни не было той жестокости, через которую прошел мой отец».

Ольга Викторовна тоже начала все с чистого листа. Она устроилась бухгалтером в областную больницу и вела скромную жизнь. Время от времени она заезжала к Дериным на чай. Сидя на кухне с Валентиной, она подолгу молчала, грея руки о кружку, и каждый раз негромко благодарила ее за то, что ее сын остался жив.

Владимир Александрович Дерин занимал важный пост в областной прокуратуре и брался за самые сложные, громкие дела. Коллеги его уважали, враги опасались, а за спиной его называли «Неподкупным». Это прозвище было для него дороже любых официальных наград, и он носил его с большим достоинством.

Ганс к тому времени превратился в статного красивого пса. Это был на редкость умный и преданный зверь. Каждую ночь он неизменно устраивался на коврике у кровати Лены, чутко охраняя ее покой, словно понимал, что в этом доме он главный защитник.

Прошло два года.

Лена, теперь уже студентка третьего курса, проходила практику в прокуратуре. Она сидела в кабинете отца, сосредоточенно разбирая бумаги по очередному делу о мошенничестве. Тишину прервал стук в дверь. Заглянула секретарь.

— Владимир Александрович, к вам посетитель. Настаивает на личной встрече.

— Кто там еще? — спросил отец, не отрываясь от документов.

— Бруснецов Алексей Степанович.

Тишина повисла в кабинете. Ручка в руке отца остановилась. Лена вздрогнула. Эта фамилия моментально вернула в памяти все их страхи и тревоги.

— Впустите.

Дверь отворилась, и на пороге появился Бруснецов.

Три года в колонии превратили его в тень прежнего человека. Он стоял перед ними пугающе худой, сгорбленный и преждевременно седой, стиснутый конвоем и грубой тканью тюремной робы.

— Здравствуйте, Владимир Александрович, — произнес он надтреснутым голосом. — Простите, что беспокою. Меня этапируют в другую колонию, и я выпросил разрешение заехать. Просто хотел сказать... спасибо.

— За что? — голос отца прозвучал сухо и отчужденно.

— За то, что не обманули. Обещали защитить мою семью — и защитили. Обещали передать письма дочери — и сдержали слово. Теперь она пишет мне… Редко, но пишет. Говорит, что смогла простить. И это больше, чем я когда-либо заслуживал.

Он перевел взгляд на Лену.

— И вам спасибо, Елена. Это ведь вы убедили ее записать то видеообращение. Без вашей поддержки я бы не нашел в себе сил признаться. Так и остался бы чудовищем до самого конца.

Лена ничего не ответила, не в силах подобрать слова для этой встречи.

— Я не прошу меня прощать, — произнес Бруснецов, не поднимая глаз. — Знаю, что на это нет права. Но я хочу одного: чтобы вы верили. Нет ни дня, когда бы я не думал о содеянном. Я живу в постоянном раскаянии. Знаю, вину этим не смыть, но это единственное, что мне осталось.

Отец медленно встал и подошел к нему вплотную.

— Вы получили ровно то, что заслужили, Бруснецов, — голос отца звучал глухо и сурово. — Пятнадцать лет — приговор справедливый, а по мне, так и этого мало. Но то, что вы не стали отпираться и помогли отправить за решетку остальных — это поступок. Возможно, это даст вам шанс выйти раньше. И, может быть, вы еще успеете увидеть свободу своими глазами.

— Может быть, — Бруснецов кивнул. — Хотя в моем возрасте на это трудно рассчитывать. Здоровье уже не то, что прежде. Но, как говорится, надежда оставляет нас последней.

Конвоир нетерпеливо коснулся его плеча:

— Пора. Время вышло.

Бруснецов покорно двинулся к выходу, но у самого порога замер и обернулся. Его взгляд стал непривычно серьезным.

— В конечном счете, Владимир Александрович, мы лишь тени, которые отбрасывают наши дети. И если этот свет гаснет по нашей вине, мы остаемся в полной темноте. Я слишком долго шел к этой истине, чтобы успеть что-то исправить.

Отец и дочь сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли.

— Как ты считаешь, он стал другим? — прервала молчание Лена.

— Сложно сказать, — отец задумчиво покачал головой. — Но мне искренне хочется верить, что это возможно. Что даже те, кого называют монстрами, могут снова стать людьми. Если, конечно, они сами этого захотят.