про Аркадия и вечерний диалог

цикл про Аркадия. предыдущие зарисовки здесь (https://t.me/psykuhnja/2420)




про Аркадия и вечерний диалог



Аркадий сидел на кухне, смотрел в кружку и ждал, что кто-то скажет ему, как жить дальше.


Никто не говорил.


За окном дождь. Не ливень. Не морось. А так, серединка на половинку, ни уму ни сердцу. Погода для тех, кто уже сдался и просто существует.

— Я себе не нравлюсь, — сказал он.

Маша (или не Маша, какая разница) долила чайник. Чайник был старый, со свистком, который уже не свистел, а просто сипел, как будто тоже устал и перегорел.

— А я себе нравлюсь? — спросила она.

Аркадий поднял голову. Он ждал другого. Ждал, что она скажет: «Ты что, ты замечательный», или «Давай я тебя обниму», или хотя бы «Не вешай нос, всё наладится». Что угодно, лишь бы не сидеть вот так — наедине с собой, который не нравится.

— Ты-то тут при чём? — спросил он с раздражением.

— Не знаю. — Она села напротив, обхватила кружку ладонями. — Ты говоришь, я слушаю. Думаю, может, мне тоже пора уже себе не нравиться. Чтоб компанию поддержать.

Аркадий хмыкнул. Раздражение ушло, оставив какую-то вязкую тоску…


— Дурацкая у тебя компания.

— Ага, — она отхлебнула чай, поморщилась — остыл. — Но хоть какая-то есть…


Помолчали.

Аркадий смотрел в кружку и видел там свою физиономию. Мятая, небритая, с мешками под глазами. Раньше хоть иногда иллюзия была, что молодец. А теперь смотреть противно.


— Понимаешь, — сказал он, — устал я. Перегорел. Всё валится из рук. Так тошно… эх-ххх…

— У меня тоже всё валится, — сказала она. — Вот вчера… вчера сумку с продуктами уронила прямо в лужу… Яйца всмятку, сумка в соплях.

Аркадий посмотрел на неё с подозрением.

— Ты к чему это?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — К тому, что я тоже не молодец. Но яйца — это же не я. Яйца — это яйца. Разбились — новые куплю. Сумка в соплях — постираю.


Он смотрел на неё долго, будто первый раз видел. Будто она сейчас скажет что-то главное. То, чего он ждал весь вечер… да, какой там, вечер… весь последний год… То, что вытащит его из этой липкой жижи, в которой он увяз по самую макушку. То, что даст ответ на его "Ка-ааак? Ну, ка-ааак?!"


— Ты хочешь сказать, что я — это яйца?

— Я хочу сказать, что ты — не то, что у тебя валится, не получается, не то и не так. — Она встала, вылила остывший чай в раковину, налила новый. — Ты — тот, кто это всё... ну, делает. Или не делает. Сидит вот, смотрит в кружку.


Он ждал. Ну давай, скажи это. Скажи, что я молодец. Что всё будет хорошо. Что завтра солнце и лужи испарятся. Дай мне хоть что-то, за что можно уцепиться.

— И что я делаю?! — спросил он почти с вызовом.

— А чёрт тебя знает. — Она поставила перед ним кружку со свежим чаем. — Может, ждёшь чего. Может, греешься, вот, об кружку... Может, думаешь, что дальше.


Аркадий взял кружку, обжёг пальцы, перехватил по-другому.

— Ничего я не думаю. Сижу просто.

— Ну и сиди.


И всё.

Никакой спасательной операции.

Никакой мудрости.

Просто женщина напротив, которая тоже устала, тоже роняет сумки в лужи…


Аркадий смотрел на свои руки. Обычные руки. Вроде его. Вроде работают. Вроде ничего.

— Руки, — сказал он непонятно кому.

— Ага, — отозвалась она, не поднимая головы. — Твои.



И тут он понял, что она не даст ему совет на миллион. Не вытащит из болота. Не скажет, как жить дальше.

Она просто сидит напротив и греет свои руки о кружку. И кажется… и кажется, что… что пусть она так и сидит… рядом… пусть… так лучше… так, вроде как даже… хорошо… И что-то такое было в том, что она просто сидит напротив и греет руки. Что-то, из-за чего не хочется, чтобы она уходила. Хотя бы сегодня. Потому что если она уйдёт, он останется один — с руками, которые нечем (или некем?) греть, и с кружкой, в которой остывает чай, и с дождём за окном, который даже не моросит, а просто есть.



Он посидел ещё немного, потом встал, подошёл к окну. В сером небе обозначился просвет. Не солнце, нет — просто кусок неба посветлее. Как будто кто-то снял крышку с кастрюли, и стало чуть легче дышать.


— Ладно, — сказал он. — Пойду руки греть.

— Иди, — кивнула она.


Он вышел из кухни. Она осталась сидеть, греть свои.




Дождь за окном сбился с ритма и начал подбирать другую мелодию.



Ту, что без обещаний



И тут он понял, что она не даст ему совет на миллион. Не вытащит из болота. Не скажет, как жить дальше.

Она просто сидит напротив и греет свои руки о кружку. И кажется… и кажется, что… что пусть она так и сидит… рядом… пусть… так лучше… так, вроде как даже… хорошо… И что-то такое было в том, что она просто сидит напротив и греет руки. Что-то, из-за чего не хочется, чтобы она уходила. Хотя бы сегодня. Потому что если она уйдёт, он останется один — с руками, которые нечем (или некем?) греть, и с кружкой, в которой остывает чай, и с дождём за окном, который даже не моросит, а просто есть.



Он посидел ещё немного, потом встал, подошёл к окну. В сером небе обозначился просвет. Не солнце, нет — просто кусок неба посветлее. Как будто кто-то снял крышку с кастрюли, и стало чуть легче дышать.


— Ладно, — сказал он. — Пойду руки греть.

— Иди, — кивнула она.


Он вышел из кухни. Она осталась сидеть, греть свои.




Дождь за окном сбился с ритма и начал подбирать другую мелодию.



Ту, что без обещаний