Реставратор

Я — реставратор. Иного мне не дано. Очищение души от наслоений времени, искушений и страстей, что сковывают её, а мне мешают снова стать человеком в истинном смысле этого слова, — не роскошь, не прихоть, а необходимость. Вот именно этим я и занимаюсь. Нужно работать — неустанно, терпеливо, пока ещё не стало слишком поздно. Ведь время пошло на счёт. Никто нам не вернёт впустую потраченной жизни. Она одна, и повтора ждать не приходится.

Склонившись над холстом души, я становлюсь проводником между прошлым и настоящим, мостом, перекинутым через реку забвения. В руках — тонкий инструмент, почти скальпель: им я снимаю слой за слоем краски, налипших зим, прожжённых лет, опалённых страстями и остуженных разочарованиями. Каждый мазок — это эпизод, каждый скол — чья-то боль, запечатанная под пылью времени, словно письмо в забытом архиве.

Скребу осторожно, едва касаясь поверхности — так, будто касаюсь крыла бабочки, боясь повредить хрупкую красоту. Трещины, пятна, порча — всё это лишь маски, наслоения времени, скрывающие подлинное. Под ними что-то есть. Что-то первозданное, почти забытое. И вот — я натыкаюсь на него: едва заметный контур, словно вход в иной мир, спрятанный от глаз непосвящённых, как тайная дверь в старинном храме.

Рука напрягается, готовая совершить ошибку. Не от страха — от волнения, от предвкушения открытия. Глаз становится зорче, ловит малейшие нюансы: трещину, оттенок, едва уловимый переход цвета, будто рассветные переливы ясного утра. Я не выдам своего волнения, не сейчас. Не боюсь. Оступлюсь — встану, но не откажусь от своей затеи.

Память пугает рой бабочек из детства — разноцветных, невесомых, трепещущих крылышками. Они взмывают вверх, кружат рядом, будто напоминая: всё, что было когда-то живым, не исчезает бесследно, а лишь ждёт своего часа, чтобы вновь засиять, проявиться, явиться на свет божий. Стать на тебя похожим. В горле от счастья ком. Это не горечь, не печаль — это чувство глубже слов, оно сродни первому откровению, влечению к чему-то высшему... Непостижимому...

Согреваю дыханием озябшие руки — они дрожат не от холода, а от трепета перед открывающейся тайной. Теперь — самое главное. Осторожно, не спеша, я касаюсь убежища души. Она там, внутри, затаилась, укрылась от мира, не желая выходить на свет. Видно, она уже привыкла к темноте. Нет, она к свету рвётся, но пока не удаётся сбросить с себя земные соблазны. Они для неё ещё очень важны...

Что с ней делать теперь?

Вытолкать её на свет, безжалостно сорвав покровы? Встряхнуть, заставить очнуться от долгого сна, крикнуть в самое ухо: «Проснись!»? Опуститься перед нею на колени, склонить голову, признать её силу и мудрость, что накопились за это время? Посыпать пеплом воспоминаний, убаюкать, дать уснуть ещё на годы, до лучших времён? Или крикнуть:

— Поторопись, иди за мной туда, где вольный ветер, где небо — не свод, и солнце светит! Там простор, там земля дышит и всё слышит: кто прав, кто виноват, беден кто, богат. Кто на брата смотрит косо, не видя врага под носом. На краешке судьбы вдохни зарю, взболтай крылом серое небо. Пусть оно снова станет ярким, как в тот день, когда ты ещё верила в чудеса, когда мир был полон надежд и обещаний. Когда так хорошо дышалось в начале пути и ты не знала невзгод, страстей и искушений, стань прежней. Твой свежий холст был усыпан цветами на фоне синевы неба и доброго солнца, чьи лучи не обжигали, а ласкали кожу.

Она делает шаг вперёд — неуверенно, осторожно, будто ступает по тонкому льду. Я держу её за руку, влеку к свету, чувствую, как её дыхание становится ровнее, а шаги — увереннее. А сам остаюсь позади — на лавочке у старого дома, в тени могучего вяза и воспоминаний. Так надо. Я должен побыть один. Подумать — благоразумно. Тут слова не нужны: нет ничего лучше тиши...

Останусь здесь, буду приглядывать за своей оставшейся жизнью, и мне не обидно, что жизнь прошла... Брошу птичкам хлеба, посмотрю, как они суетятся, клюют крошки, толпятся, спорят между собой. Пора домой. Заждались: братья и сёстры на старом погосте... И буду знать: где-то там, далеко, она идёт, нет, уже парит, дышит, живёт — свободная, настоящая, пробудившаяся. Её шаги эхом отдаются во мне, напоминая, зачем я взял в руки инструмент, зачем склонился над её холстом, решив очистить его поверхность, верность проявив, освобождая её. Теперь уже навсегда...

                март 26г.))