Винил...

В детстве у нас дома имелся проигрыватель. Назывался он «Россия», явно намекая на то, кто в квартире главный. Даже крышка у него поднималась, как капот у машины.

Пластинки тоже считались серьёзными вещами. Они хранили в себе песни.

Я мог подолгу сидеть на диване, слушать музыку и рассматривать изображённое на больших тонких конвертах-обложках. Чаще это были просто фото исполнителей, но иногда — рисунки.

На одной из таких Алла Пугачёва стояла в белом балахоне — длинном, почти монашеском, с очень серьёзным лицом.

Я взял карандаш и аккуратно подрисовал ей усы. С усами всё стало гораздо понятнее. Получился солидный человек — вроде мореплавателя или философа.

Песня про старинные часы казалась мне ужасно грустной. Я слушал и думал, что эти часы, наверное, идут очень давно и довольно сильно устали. И все вокруг тоже.

Потом появился «Робинзон» Юрий Чернавский, который полностью реабилитировал Пугачёву в моих глазах. Рисовать ей усы уже не хотелось.

Это была совсем другая музыка. Бодрая, весёлая, а главное — современная. В ней появилось море, остров, ветер и ощущение, что сейчас начнётся настоящее приключение.

Под «Робинзона» по телевизору через разноцветные канаты — как через огромную скакалку — прыгали клоуны. Канаты крутились, а циркачи в полосатых костюмах ловко проскакивали между ними, подпрыгивая так, словно их подбрасывала сама музыка.

Раньше я не понимал, почему талантливые композиторы не могут просто взять и повторить свой успешный хит.  Почему у Максима Дунаевского не появляется новый «Ветер перемен», а у Крис Кельми — «Замыкая круг».

Когда я открыл для себя Suno, стало ясно: каждая песня — это уникальная снежинка, даже если ты знаешь тональность, ритм и набор инструментов.

Однообразно тикать умеют только старинные часы.