Большой секрет для маленькой компании

Бес — смазлив как чёрт. С детства его вечно принимали за девчонку, что его дико бесило и заставляло постоянно доказывать свою принадлежность к мужскому полу. Он вечно хулиганил, и ему вечно всё сходило с рук. Женщины от пяти до ста таяли в его присутствии и прощали ему все мелкие и крупные прегрешения. Бес, если уж откровенно, всегда знал, когда стоит остановиться, не связывался с криминалом.

В пятнадцать соблазнил училку по химии, хотя скорее она соблазнила его. В шестнадцать забил обе руки татуировками. Умён, но ленив. На экзаменах выезжал за счёт умело подвешенного языка там, где надо болтать, и за счёт своего друга Ботана. Из богатой семьи, папин и мамин любимчик, избалован, весел, уверен в себе, в своей исключительности. Играет на барабанах, поёт, крутит романы одновременно с несколькими девушками. Обычно платит за всех. Лидер.
Так было всегда. До недавнего времени.
А потом ему всё надоело.

Лучший и самый ближайший друг Беса — Ботан. Они познакомились ещё в детском саду и с тех пор почти не расставались. Бес — пламя, Ботан — иней. Умён, расчётлив, сдержан. Внебрачный сын банкира и секретарши. Папа-банкир в сыне души не чает, видит в нём своего преемника. Иногда. А потом месяцами не замечает. А потом снова души не чает. Несмотря на очевидную разницу в темпераментах, они с Бесом прекрасно ладят. Благодаря Бесу Ботан вхож во все тусовки, спит с бывшими Беса, которых всегда утешает после расставаний с ветреным другом. Ботана любят учителя, девушки, бабушки, да и вообще все. Ботан любит помогать отстающим, объяснять непонятливым и подтягивать аутсайдеров. Ботан — тот, с кем определённо стоит дружить.

Спортсмен — много мышц и тестостерона. С детства занимается всеми возможными видами спорта, накачан, силён. У Спортсмена есть большой секрет. Огромный. Сначала он понял, что ему неинтересны девушки, а потом — что вообще никто. Он не хочет секса, и это пугает его до такой степени, что он просыпается от панических атак. Встаёт, одевается и среди ночи выходит бегать до изнеможения. Он никому об этом не рассказывает, отчаянно врёт о своих победах на любовном фронте. Считает себя бракованным и ненавидит себя за это. Ему не хватает ума Ботана и общительности Беса, но он нашёл своё место в жизни. Играет в местной хоккейной команде, послушен, боготворит тренера, не пьёт алкоголь, не курит. Часто дерётся. По вечерам смотрит порно и журналы с красотками, надеясь пробудить в себе интерес к женскому телу. Верит в то, что может «излечиться». Он может до боли в глазах листать порносайты в поисках хоть чего-то, что его зацепит. Но чувствует только скуку.

Режиссёр с самого детства знает, кем будет. Пересмотрел все фильмы на свете. Умён, воспитан, эрудирован, сын писателя и театрального критика. Много читает, любит классику кино, его кумир — Тим Бёртон. Великолепно рисует, учит французский, дружит с родителями, имея возможность обсудить с ними всё на свете. Говорит, что пишет сценарий будущего фильма, который покорит мир. Хорошо фотографирует, ценит женскую, а впрочем, и мужскую красоту. Раскован, умеет поддержать любой разговор. Со стороны кажется, что он уверен в себе и своей гениальности. Не стремится к постоянным отношениям. Считает, что быт и скука — главные враги творчества.

Их было четверо. Не как мушкетёры — те хотя бы знали, за что сражаются. Эти не знали. Эти просто были рядом с детского сада, и это «рядом» стало единственным, что не требовало объяснений.

Бес — тот, кто заходил в комнату, и комната загоралась. Девушки падали к его ногам, как переспелые груши, и он их ел, пока не начало тошнить. Ему было двадцать пять, и он уже устал от сладкого.

Ботан — внебрачный сын банкира, который всех лечил и сам не знал, чем болен. Он говорил правильные слова, делал правильные вещи, спал с бывшими Беса и чувствовал себя нужным. Ему было необходимо это чувство.

Илья — тот, кого все хотели. Спортсмен, красавец, молчаливый и тёмный, как омут. Девушки смотрели на него и видели принца. А он смотрел на них и видел только своё отражение — пустое.

Режиссёр — тот, кто смотрел на жизнь через объектив, потому что без объектива жизнь была слишком резкой. Он искал идеальный кадр и не замечал, что уже живёт в нём.

Они дружили больше двадцати лет. Им казалось, что так будет всегда. А потом появилась Она.

Бес

Меня всегда бесило моё настоящее имя. Борис. В честь деда. Пахнет молью, нафталином и одеколоном. Самое смешное — и деда я не любил. И он активно не любил меня. Меня отвозили к отцовским родителям в шикарную профессорскую квартиру в центре. Бабка постоянно на меня шикала. А я делал ей назло: бегал, кричал, ронял вещи. Пока она не выходила из себя и не начинала тыкать в меня пальцем и орать: «Бес! Бес! Это не мальчик, это настоящий бес!»

Что ж, я гордился этим прозвищем. И я не хотел проводить время с ними. Бабка ненавидела мою мать, считая, что та понаехавшая, окрутила моего отца, залетела. Ну, во-первых, отец был старше её на пятнадцать лет. Во-вторых, тогда он ещё не был так богат. В-третьих, моя мать была королевой красоты города Воронежа. В-четвёртых, ей не повезло с отцом. Он вытрепал ей все нервы бесконечными изменами, которые он даже не пытался скрывать. Мама поначалу очень переживала, плакала, потом просто забила и зажила в своё удовольствие.

Сейчас у неё студия рисования. Такие же богатые бездельницы собираются вместе, чтобы провести время за рисованием и безлимитным вином. Преподаватели у них сплошь молодые и красивые художники. Поговаривают, эти художники — переходящий приз для дамочек. Но я их не виню. Чья бы корова мычала, как говорят в народе. С тех пор как у матери появилась своя студия, она отстала от отца и зажила своей жизнью. А ему надоело её доводить, и он всё больше проводит вечера дома. Так мои родители через тернии добрались до звёзд. И сейчас они ладят гораздо больше. Одно могу сказать: они всегда любили меня. Всегда. Оба. По-своему. Мама надеялась увидеть во мне творческое начало, папа гордился моими поступками в мужицком стиле: напиться, подраться, разбить машину.

Даже когда вскрылся мой адюльтер с училкой Викусей, именно отец настоял на том, чтобы об этом никто не узнал в школе. Вика пришла ко мне, когда родители уехали на тусовку. Там батя по своей привычке начал лапать какую-то девицу. Родители разругались и уехали домой. Мама пошла к себе плакать, а отец — ко мне в комнату, где и застал нас в весьма пикантной позиции. Вика была сверху и слегка меня придушивала. Отец вышел и ничего не сказал. И матери, слава богу, тоже. Потом у нас с ним состоялся мужской разговор, которого я ждал не со страхом, а с любопытством. И понял, что отец мало того, что не осуждает, так ещё и гордится мной.

— Только давай чтобы мать не видела, — сказал он и увеличил количество моих карманных денег, чтобы я мог водить Вику в отели. Хотя я так же продолжал водить её к нам, когда мама улетала на море поправить нервишки. У Вики дома был муж и сын, который тоже учился в нашей школе. Я её не любил, но уважал и точно не желал ей неприятностей, держал язык за зубами, в школе был вежлив и отстранён, порой думая о том, как хорошо она умеет работать ртом.

Я тот, кто может всё. Деньги есть, мордашка что надо, язык подвешен, девушки сами вешаются. В чём проблема?

А проблема в том, что я перестал чувствовать вкус. Первая была — событие. Десятая — норма. Сотая — работа. Тысячная — я перестал считать. Я правда не знаю, сколько у меня их было. Я сбился со счёта. И то, что было предметом моей гордости, стало просто фактом биографии.

Иногда я смотрю на новую и сразу вижу финал: постель, утро, её глаза с вопросом, моё «прости, я не ищу серьёзных отношений», слёзы или истерика. И так по кругу. А ведь я не врал никому, никому ничего не обещал. А они почему-то думают, что могут меня переделать. И ведь пробуют. Кормят невкусной домашней едой. Тащат знакомиться с родителями. Подлизываются. Ухаживают. Знаете, есть такой взгляд у женщины, что хочет тебя привязать. Заискивающий что ли. Я такой сразу распознаю.

Ботан говорит, я просто устал. А я думаю: может, я вообще не умею любить? Может, во мне тоже чего-то нет? Может, насмотревшись на крики родителей и слёзы матери, я так бегу от всего серьёзного.

Мне всегда нравились тощие блондинки. Надоели. Переключился на брюнеток с формами. Тоже. Пробовал азиаток. Мимо. Это меня пугало. Пугало, что я вообще потеряю интерес к женщинам. Были эксперименты и секс-вечеринки. Но всё, что я чувствовал, — это скука.

Вчера был показательный случай. Познакомился в баре с двумя. Подружки. Обе — огонь. Одна блондинка, высокая, модельная внешность. Вторая — жгучая брюнетка, маленькая, гибкая, как кошка. Они сами ко мне подошли. Сами предложили продолжить вечер. Я подумал: ну вот, то, что надо. Разбудит во мне хоть что-то.

Привез их к себе. Разлил вино. Они начали шептаться, хихикать, поглядывать на меня. Блондинка пошла в душ «освежиться». Брюнетка села ко мне на колени, начала целовать шею. Я закрыл глаза и попытался включиться. Представил, как это будет. Две. Одновременно. Мечта любого мужика.

И вдруг — выключилось.

Просто щёлк — и нет. Я открыл глаза, посмотрел на брюнетку, которая старательно делала мне приятно, и почувствовал только одно: скуку. Дикую, всепоглощающую скуку. Мне стало неинтересно. Не хотелось ни её, ни ту, в душе, ни их обеих сразу. Я подумал: сколько ещё раз мне это делать? Сколько ещё тел? Сколько ещё стонов? Ради чего?

Из душа вышла блондинка, замотанная в полотенце, мокрая, пахнет моим гелем для душа. Красивая. Дорогая. Доступная.

Я взял пульт и включил телевизор.

— Вы не против, если мы просто посмотрим кино? — спросил я.

Они переглянулись. Брюнетка слезла с моих колен. Блондинка села в кресло, кутаясь в полотенце. Я включил какой-то старый боевик, Шварценеггер там кого-то спасал. Мы сидели втроём, пили вино и смотрели телик. Через полчаса они засобирались. Обиженные. Непонимающие. Я не стал их удерживать.

Когда за ними закрылась дверь, я выдохнул. Не с облегчением — с усталостью. Я не трахнул двух красивых девушек, которые сами пришли ко мне. Я предпочёл им Шварценеггера.

Ботан говорит, я просто устал. Может, он и прав. Только я не знаю, от чего именно. От количества? От однообразия? От себя самого?

А потом появилась Она.

Ботан

Для мамы я всегда был Сашей, для бабушки Сашенькой. Для отца — Александром.

Я внебрачный сын великого Томилина. Моя мать работала у него секретаршей. Полюбила, надеялась, что он бросит семью и детей. Забеременела. Клялась, что случайно, но я думаю, это была её стратегия. Которая не сработала. Отец не ушёл из семьи. Правда, продолжал навещать мать и давать ей деньги. Немного. Мы всегда жили достаточно бедно. Всё моё детство — это сплошной стыд и ожидание.

Отец постоянно катал меня на эмоциональных качелях. То он любил и обожал меня, говорил, что гордится мной, и я начинал верить, что у меня есть отец. То исчезал на несколько месяцев, не отвечая на звонки. Всё моё детство мама плакала, а бабушка молилась. С тех пор я очень плохо переношу женские слёзы. И разочарован в молитвах. Нет, в Бога я верю. Но, наверное, нужно искать другой подход. Бабушка мечтала, чтобы моя мать разлюбила отца и нашла другого, нормального мужика, создала семью. Она просила это у небес. И порой у мамы почти получалось.

А отец, обладающий фантастическим чутьём, каждый раз появлялся как чёрт из табакерки. И возвращал её назад, как заблудшую овцу в стадо.

Его инстинкт хищника не позволял дать ей сбежать. Как и мне. Впервые он всерьёз заинтересовался мной после первого места на всероссийской олимпиаде по математике. Он начал активно проявлять участие в моей жизни. И я поверил, что вот он — переломный момент. А потом раз — и он  исчез. Я клялся себе возненавидеть его. Отречься от него. Но мы с матерью у него на крючке. Как и его основная семья. Отец управляет всеми нами как опытный кукловод.

Я люблю Беса. Платонической любовью. Наверное, он напоминает мне отца: бесстыжий, уверенный в себе, в чём-то борзый. В отличие от отца, Бес никогда меня не предавал. Ни разу. Я уверен в нём как в себе.

Я — тот, кто держит эту компанию. Бес горит — я тушу. Спортсмен молчит — я говорю за него. Режиссёр снимает — я объясняю, что он снял. Папа говорит, я прирождённый управленец. Мама плачет, что я слишком рано повзрослел. Я не знаю, кто прав. Знаю только, что без меня они развалятся. Ещё одна причина, почему я не могу расстаться с отцом. Это убьёт мою мать, которая до сих пор его любит. А, да, я работаю на отца. Только мне запрещено афишировать, что мы с ним родственники. Я мечтаю уйти. Но он платит столько, сколько мне не заработать в другом месте. К тому же он иногда кидает мне кусок мяса — разговором о том, что я его преемник. И единственный, кто этого достоин.

Девушки Беса приходят ко мне после него. Я их слушаю, утешаю, занимаюсь с ними любовью. Не потому что хочу — потому что так надо. Им нужно, чтобы кто-то был рядом. А мне нужно быть нужным. К тому же его бывшие все как на подбор — красивые, ухоженные, породистые. Бес берёт внешним, я забираю внутренним. Справедливый обмен.

Я заботливый сын и внук. Часто навещаю маму и бабушку, они мне названивают по несколько раз в день. Я всегда отвечаю на звонки и всегда вежлив.

Странно, да? Я помогаю всем, а сам не знаю, кто поможет мне.

Но есть во мне одна мерзость. О которой я никому не расскажу.

Я ко всем, кому помогаю, испытываю презрение.

К этим девицам, которые приходят ко мне рыдать после Беса. С их куриными мозгами, с их вечными «он такой козёл, но я его люблю», с их надеждой, что я, правильный и заботливый, буду для них вечной жилеткой. Я слушаю, киваю, глажу по голове, а внутри — пустота. Или нет, не пустота. Холод. Я смотрю на них сверху вниз и думаю: «Глупые. Ничего не понимаете. Бес вас использует, я вас утешаю, а вы так и будете бегать по этому кругу, пока не состаритесь».

К тем, кого я подтягивал по учёбе все школьные годы. К одноклассникам, которые тупили на контрольных, а потом смотрели на меня щенячьими глазами. К студентам, которым я объяснял элементарные вещи по десять раз. Ко всем этим людям, которые без меня не сдали бы, не поступили бы, не выжили бы. Я помогал им — и презирал их за то, что им нужна помощь. За то, что они слабее.

Я знаю, это отвратительно. Нормальные люди так не делают. Нормальные люди помогают и чувствуют тепло. А я помогаю и чувствую только своё превосходство. И ещё — усталость. Огромную усталость от того, что приходится притворяться добрым.

У меня нет постоянной девушки.

Девушки делятся на два типа: красивые и умные. Красивые смотрят на меня и видят скучного правильного мальчика. Им нужны Бесы — яркие, опасные, с татуировками и куражом. Умные... с умными сложнее. Умные меня замечают. Мы можем разговаривать часами, цитировать того же Тарковского (я тоже могу, я вообще много чего могу), обсуждать книги, спорить о политике. Но умным почему-то тоже нужны плохие. Или не плохие, но — с искрой. С безуминкой. А я правильный. Надёжный. Скучный.

Я хочу и то и другое в одной. Чтобы была красивая — для глаз. И умная — для души. Чтобы я мог её уважать. Чтобы она не была той пустоголовой курицей, которую я буду презирать через неделю после знакомства.

Такие есть. Я их видел. Но они не хотят меня.

Я для них — друг. Жилетка. Тот, кто проводит домой после неудачного свидания. Тот, кому можно позвонить в три часа ночи и рыдать в трубку. Тот, кто всё поймёт, потому что он же Ботан, он же правильный, он же никого не обидит.

А я хочу, чтобы меня выбрали. Не за надёжность. Не за то, что я всегда рядом. А просто так. Чтобы посмотрели и сказали: этот.

Но не смотрят. Потому что я растворился в роли. Я так долго был для всех опорой, что сам не заметил, как у меня не осталось себя. Есть функция. Нет человека.

И самое страшное: я не знаю, кто я без этой функции. Если я перестану помогать, утешать, решать, объяснять — останется что-нибудь? Или только пустота и презрение, которое я так тщательно прячу?

Бес живёт легко. Он вообще не парится — плывёт по течению, и течение его любит.

Спортсмен молчит. Иногда я смотрю на него и думаю: о чём? Что у него в голове, за этим красивым фасадом? Он никогда не жалуется, никогда не рассказывает. Просто есть — надёжный, как скала. Но скалы тоже трескаются. Иногда мне кажется, что он боится чего-то такого, о чём мы даже не догадываемся. Или не боится, а прячет. Но что может прятать человек, у которого всё есть?

Режиссёр мечтает о величии. Он будет рассуждать о кадрах и смыслах, пока не охрипнет. А я слушаю и думаю: сделает он хоть что-нибудь или так и останется вечным кандидатом в гении?

А я просто есть. Для всех. Кроме себя.

Илья. Спортсмен

Я просыпаюсь и сразу проверяю: пусто? Пусто. Всё на месте.

Иногда мне кажется, что я родился без какого-то органа. Все говорят: любовь, страсть, желание. А для меня это слова из учебника. Я знаю, что они значат, но не знаю, как это — чувствовать.

Моё тело — идеальная машина. Оно работает на тренировках, оно нравится женщинам, оно делает всё, что от него ждут. Кроме одного: оно не хочет.

Я научился врать раньше, чем говорить правду. Друзьям — про девушек. Девушкам — про чувства. Себе — про то, что когда-нибудь это пройдёт. Не проходит.

Вечером я принимал душ в своей новой квартире. Стекла душевой запотели. Я провел рукой по груди, по жестким кубикам пресса. Идеальная машина, которую собирали лучшие тренеры. Только завестись она никак не могла. Я смотрел на свое отражение в зеркале, как на дорогую, безумно красивую, но абсолютно бесполезную вещь.

Вчера я снова сбежал. Снова. Только гордость тех, от кого я сбегаю, не позволяет им рассказывать об этом.   

Я в очередной раз решил попробовать. Она казалась мне перспективной.  Снова этот ритуал: ужин, смех, ее рука на моём колене под столом. Вкус еды исчезал, сменяясь знакомым привкусом паники. «Когда она поймет? Когда нужно будет бежать?»  Я уже прокручивал в голове маршрут отступления, как перед тяжелой игрой.

Мы поехали к ней.  Она потянулась ко мне, и мир сжался до точки ее губ. Я должен был хотеть этого. Куча мужиков мечтали бы оказаться на моём месте. Но внутри меня, как предохранитель, сработал рубильник. Холодок. Пустота. И дикий, животный страх — страх того, что она обо всём догадается. Я отшатнулся.
   — Прости. Я не могу. Ты не понимаешь, это не ты. Это я. Я.… — слова комкались, я схватил куртку, чувствуя на спине ее недоуменный, обжигающий взгляд. На улице я вдохнул морозный воздух и чуть не задохнулся от облегчения. Спасся. Опять. Трус. Подлец. Урод.

Приехал домой. По дороге купил новый лубрикант, как будто это могло что-то изменить. Включил то самое видео, которое все в команде обсуждают как «бомбу». Лег, закрыл глаза и приказал себе: «Давай. ХОТИ».
Тело послушалось. Оно всегда слушалось команд. Через десять минут всё закончилось. Я открыл глаза и уставился в потолок. Экран ноутбука погас, оставив после себя серое марево. В комнате пахло потом и разочарованием. я чувствовал только усталость и липкий стыд. Я только что трахнул свою собственную надежду.

У меня была стандартная семья. В меру пьющий отец, мать, на которой держался дом и которая всю жизнь пахала. Отец подавал надежды как футболист, получил травму колена, стал тренером. Стал воспитывать из меня мужика. Частично ему удалось: моё тело — это совершенная машина. Кроме одной части. Я моральный импотент. Когда я понял, что не хочу девушек, то я очень боялся, что хочу мужиков. Вглядывался в них в раздевалках и душевых. С радостью понял, что пронесло. Что никакого влечения нет. Хотя я даже не уверен, это хуже, чем сейчас, или лучше.

Я вообще не думаю о сексе. Я не хочу секса. По утрам я просыпаюсь с эрекцией и яростно дрочу. В надежде, что всё изменится. Я очень хочу хотеть женщин. Но я не хочу. Кончаю и потом испытываю раздражение и недоумение. И злость. Я постоянно злюсь на себя. Я хоккеист, и тренер любит во мне эту злость.

Иногда мне кажется, что я болен какой-то извращенной формой раздвоения личности. Одна часть — это тело. Послушное, сильное, готовое к разрядке в любую секунду. Другая — это я сам. Тот, кто смотрит на это тело со стороны и не понимает, зачем всё это. Мастурбация была моментом, когда эти две части встречались, чтобы снова доказать друг другу, что они чужие.

Я стараюсь не думать. Я много тренируюсь, и иногда не думаю о своём уродстве весь день, но ночами мысли будят меня. Мысли о том, что я никогда не создам семью, что у меня не будет детей. Я даже не уверен, что смогу полюбить девушку. И кто согласится на жизнь без секса? Пока мне удаётся скрывать даже от самых близких друзей. Они бы поняли. И я несколько раз решал признаться. Но я не могу. Я не могу открыть рот и сказать: я врал вам долгие годы. Я не хочу секса и сбегаю от женщин при первом намёке на него. Все мои рассказы о том, как она кончила трижды, — это ложь.

Мне хочется верить, что когда-то я встречу ту, кто меня излечит. Но с каждым годом вера эта угасает.

Режиссёр — Лев

Я смотрю на них и вижу кадры. Илюха — это Тарковский. Длинные планы, зерно, отражения в лужах. Бес — это Гаспар Ноэ. Обжигающий свет, трясущаяся камера, насилие на грани фола. Санёк — это Финчер. Идеальный монтаж, выверенная композиция, ни одного лишнего движения.
А я? Я пока даже не оператор. Я — зритель в первом ряду пустого зала. Или, что ещё хуже, — сын своих родителей.

Отец написал свой первый большой роман в двадцать пять. Сейчас ему пятьдесят пять, он классик, его изучают в школе, на обложках пишут «живой классик», что звучит как приговор. Мать в двадцать семь уже была главным редактором толстого журнала, потом стала театральным критиком, чьё мнение — приговор для постановки. Их фамилия — бренд. В их доме бывают люди, чьи имена выбиты на стенах театров и корешках книг.

Я — их единственный сын. Лев. Лев Власов.
И я не написал ни хрена.
В моём возрасте они уже всё доказали. А я сижу в своей квартире, которую они мне купили (спасибо, пап, спасибо, мам), и пялюсь в монитор. Курсор моргает. Моргает. Моргает. Издевается.

Я хочу снять кино. Настоящее. Про нас. Про людей, которые зависают в лифте между этажами «ребенок» и «взрослый». Про пустоту, которую мы пытаемся забить чужими цитатами. Про то, как трудно быть собой, когда все ждут, что ты будешь кем-то другим — особенно когда этот «кто-то другой» уже есть у тебя в паспорте в графе «родители».
Проблема в том, что я не знаю, про что я хочу снимать на самом деле. Точнее — знаю, но боюсь.

Я хочу снять кино про парня, который с детства чувствует себя чужим. Который не понимает, почему все вокруг так носятся с этими своими девушками, свадьбами, изменами, разводами. Который смотрит на женщин и видит в них не объект желания, а интересных — или не очень — собеседниц. Который, может быть, никогда не испытывал того, что испытывают они.
Но я не могу. Потому что это кино никому не понравится. Мать скажет: «Лёвушка, это какой-то нуар, ты пересмотрел Бергмана». Отец промолчит, а его молчание страшнее любой критики. Друзья — Илюха, Бес, Санёк — они же мои герои, они поймут? Или решат, что я снимаю про них? Или, что ещё хуже, не решат, но им станет неловко?

Я хочу снимать кино, которое всем понравится. Чтобы мать гордилась. Чтобы отец наконец сказал не «интересно, амбициозно», а «это хорошо, сын». Чтобы Бес похлопал по плечу, Илюха молча кивнул, а Санёк разобрал по кадрам и нашёл, за что похвалить.
Я хочу снимать удобное кино. Про то, что принято. Про любовь, про страсть, про героев. Про то, о чём все говорят.

Но внутри сидит другое. Тёмное. Непонятное. То, о чём я сам себе боюсь признаться. И чем старше я становлюсь, тем громче оно заявляет о себе.
С девушками у меня тоже всё сложно. Они есть. Красивые, умные, начитанные — я же не могу с кем попало, я сын своих родителей. Но проходит месяц-два, и я начинаю задыхаться. Они кажутся мне мелкими. Им важно, куда мы поедем летом, какой у меня бюджет, познакомлю ли я их с мамой. А я хочу разговаривать о вечном. О кадрах. О свете. О том, что будет после смерти. Им это скучно. Или они делают вид, что интересно, но я вижу — зевают внутри.

Я ищу масштаб. Женщину, в которой будет всё: ум, красота, глубина, страсть, тайна. Чтобы с ней можно было молчать часами и говорить часами. Чтобы она понимала кино не на уровне «ой, какой красивый актёр». Чтобы она смотрела «Сталкера» и не засыпала.
Таких нет. Или я не умею искать. Или они не хотят со мной.

Я помню, как в девятом классе впервые посмотрел «Сталкера». Отец включил  и  сказал: «Смотри, сын, это главный фильм в твоей жизни». Я смотрел и ничего не понимал. Камера плывёт, мужики какие-то идут, Зона, тарелки с шприцами. В середине я вырубился. Проснулся от того, что отец выключил телевизор и сказал маме: «Рано ещё». Мне было стыдно так, как не было стыдно никогда. Я подвёл отца. Я не досмотрел главный фильм в жизни.

Потом я пересмотрел его раз двадцать. Выучил наизусть. Могу цитировать. Но тот первый раз, тот сон, та темнота за закрытыми веками — это моё личное дно. Точка, от которой я отталкиваюсь до сих пор.

Я знаю, каким будет мой первый фильм. Каждый кадр я вижу во сне. Вот главный герой идёт по мосту, ветер рвёт полы его пальто. Вот крупный план — глаза, в которых отражаются огни ночного города. Вот финальная сцена — пустая комната, залитая синим светом утреннего телевизора. У меня есть всё. Кроме сценария. И кроме смелости.

С друзьями я — другой человек. С ними я хвастаюсь. «Мужики, я почти закончил», — говорю я, когда Бес спрашивает, как движется сценарий. «Там такие сцены, вы офигеете». Я даже придумал название. «Зона». Оригинально, да? Они верят. Или делают вид, что верят. Илюха хлопает по плечу, Санёк заказывает ещё пива — за мой будущий «Оскар». Мы чокаемся, я улыбаюсь, и в эту секунду мне хочется провалиться сквозь землю, прямо сквозь этот дубовый стол и прокуренный пол. Я вру им. Вру каждый раз, когда открываю рот.

Родителям я вру по телефону. Мать говорит знакомым: «Лев у нас гений, фильм снимает», и в её голосе такая гордость, что мне хочется закричать в трубку: «Нет никакого фильма! Нет сценария! Я никто! Я ваш позор!» Но я не кричу. Я говорю: «Да, мам, всё в порядке, работаю». Кладу трубку и смотрю на мигающий курсор в пустом документе.

Я открываю ноутбук. Курсор моргает — насмехается. Я вставляю цитату из «Сталкера» — звучит пафосно, вторично, жалко. Удаляю. Пишу сцену ссоры — она списана с фильма, который я смотрел вчера. Удаляю. Через три часа на экране полторы строчки, от которых меня тошнит. Я закрываю крышку и иду на кухню за водой. Прохожу мимо зеркала и отворачиваюсь. Там, в зеркале, — сын великих родителей. Пустота в дорогой оправе.

Я скрываю эту трусость за бравадой, за разбором фильмов Бергмана, за насмотренностью, за сложными словами, которыми я забрасываю девушек на свиданиях, чтобы они поняли: со мной не просто, я глубже, я масштабнее. Я могу говорить о кино часами. Я не могу делать кино ни минуты. И самое страшное — не то, что я, скорее всего, бездарность. Самое страшное — что однажды им всем придётся узнать правду: их Лёвушка, гений, надежда династии, — просто хорошо подвешенный язык. Футляр без скрипки.

Иногда я думаю: а что, если написать сценарий про это? Про парня, который не может написать сценарий. Про пустоту внутри. Про страх быть смешным. Про то, как он сбегает от женщин, потому что они слишком мелкие для его воображаемого величия. Про то, как он ненавидит себя за то, что родился не вовремя и не тем.
Но это кино никому не понравится. Слишком личное. Слишком стыдное. Слишком правдивое.
Я хочу снимать для всех. Но, кажется, у меня получается только — для себя. И то — в голове.
По сути, я трус. И это единственная правда, которую я точно знаю.

Она

Бес проснулся от того, что кто-то рядом тихо смеётся. И даже не понял, где он находится. В попытках избавиться от скуки и сменить парадигму он потащился на открытую лекцию в универ. Его туда месяц заманивал Ботан. Простоял во всех пробках, опоздал. Всё проклял, пока ехал. В итоге увидел, что Ботан сидит на первом ряду. Естественно. Нашёл место повыше. И честно делал вид, что он в теме и ему нравится. Первые полчаса у него это выходило.

— Храпите, — сказала она.
— Чего?
— Храпите. Как трактор. Весь второй ряд на вас оглядывался.
— А вы чего не разбудили?
— Я не делаю замечания посторонним. И к тому же, может, вы врач и всю ночь спасали жизни. Или пожарный.
— Я не врач и не пожарный.
— Хорошо.

Она встала и пошла к выходу. Он — за ней. Сам не зная зачем. Краем глаза увидел, что Ботан привязался с вопросами к лектору. Это надолго. Дотошный Ботан предпочитал чёткие ответы на поставленные вопросы и порой буквально доводил собеседников до истерики.

— Эй, подожди!
— Меня зовут не «эй».
— А как?
— А вам зачем?
— Хочу знать, как зовут девушку, которая дала мне выспаться на самой скучной лекции в мире.
Она обернулась.
— Лера.
— Лера — это от Валерьянка? Шучу. Что вы так понеслись от меня, как ракета? Шуток не понимаете?
— Шутки понимаю. Смешные. Про Валерьянку смешно, признаю. Понеслась, потому что голодна. Несусь, знаете ли, в кофейню внизу утолить телесный голод. После утоления духовного.
— А вы чем занимаетесь?
— В библиотеке работаю. Книжки выдаю. И читаю. Много.
— А кофе пьёте?
— Иногда.
— Возьмите меня с собой. Мой друг Алехандро ещё не скоро выпустит лектора из своих цепких рук. Я его с вами подожду. За кофе и пирожками. А вы мне расскажете, что я проспал.

Она посмотрела на него — не кокетливо, а изучающе. Как будто решала, пускать в свою жизнь или нет.

— Ладно, — сказала наконец. — Пойдем вместе.

Он сидел с ней в кафе, пил разбавленный и остывший кофе и слушал, как она рассказывает про Бродского. Он не понимал половины, но ему было всё равно. Он смотрел, как она жестикулирует, как улыбается, как поправляет очки, как замолкает, когда думает. Он смотрел, как она пьёт чай — держит чашку двумя руками, греется, хотя в кафе тепло. И вдруг подумал: «Какая же она... уютная». Это слово пришло само. Не «красивая», не «сексуальная» — уютная. И вдруг поймал себя на мысли: «Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался». Эта мысль отличалась от всех мыслей, что приходили ему в голову последнее время. И он подумал, что стоит приглядеться к той, что эти мысли в нём вызывает. Не в прямом смысле, конечно. Она была некрасивая, не его уровня.

Она могла бы подойти Ботану, чтобы они выносили друг другу мозг. Но не ему. Но всё же, если она поможет ему преодолеть скуку, то почему бы и не пообщаться с ней разок. Бес смотрел на неё и не видел этого пугающего его вожделения в её глазах. Так, скорее Лера — свой парень. Типа такого.

— Ты завтра работаешь? — спросил он.
— Да.
— А после работы?
— А что?
— Я зайду.
— Зачем?
— Вести умные беседы, конечно. Есть повод блеснуть знаниями перед таким лохом, как я.

Она усмехнулась — не насмешливо, а тепло.

— Приходи. Если не боишься, что я тебя зачитаю до смерти.

Тут ему позвонил Ботан. Бес послушно пошёл к выходу, распрощавшись с зубрилой Лерой. Ему почему-то не хотелось, чтобы Ботан и Лера увиделись. Они бы точно спелись, и было бы двое умников против одного. Пока ехал и слушал захлёбывающегося от восторга после лекции Ботана (а тот редко бывал в таком возбуждённом состоянии), думал о ней. Не в плане как завалить в постель. А в плане какого хрена она не захотела его завалить. И почему ему самому не хочется её заваливать — но при этом хочется снова сидеть напротив и слушать этот её голос.

На следующий день они сидели в кафе возле библиотеки. Она пила чай с мятой, он — чёрный кофе без сахара. Она отказалась идти с ним ужинать, и Бес уговорил её хотя бы на чай. Это был новый опыт для него: он никогда никого не уговаривал. Тем сильнее хотелось доказать себе, что она такая же, как все. Мечтает его завалить, просто ведёт более тонкую игру. Но он умнее.

— Расскажи о себе, — сказала она.
— А что рассказывать? — он пожал плечами. — Живу, тусуюсь, играю на барабанах, трачу папины деньги.
— Скучно.
— Что?
— Скучно ты рассказываешь. Как будто не про себя, а про кого-то другого.

Он хотел отшутиться. У него было сто заготовок на такой случай. Но под её взглядом — спокойным, не оценивающим, просто внимательным — все заготовки рассыпались.

Он задумался.
— А ты права. Я и сам не знаю, кто я. Раньше думал, что я — это то, что обо мне говорят. Бес — красавчик, Бес — бабник, Бес — душа компании. А теперь смотрю на себя и не понимаю: а где там я?
— Тяжёлый вопрос, — она отхлебнула чай. — Я над ним лет десять думаю.
— И что надумала?
— Что я — это то, что я люблю. Книги. Тишину. Дождь. Свою работу. Иногда — людей, которые не пытаются казаться кем-то другим.
— А я пытаюсь?
— Ты пытался. Сейчас — перестаёшь.
— Почему?
— Потому что со мной не надо притворяться. Я вижу насквозь. Да и ты не видишь во мне ту, перед кем надо показывать своё оперение павлина.
Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то тает. Тот самый лёд, которым он оброс за годы «успешной жизни».
— А ты останешься? — спросил он.
— Где?
— Рядом.
— А зачем? — она улыбнулась. — Тебе и без меня неплохо.

Она встала. Он хотел схватить за руку, удержать — и не посмел. Впервые в жизни не посмел удержать женщину.
Встала. Развернулась и сбежала. Оставив недоумённого Беса одного. Ну её на хер, решил он. Тоже мне, фу ты ну ты. Валерьянка. И решил больше никогда ей не звонить.

После того как она сбежала, он собрал всю компанию в клубе. Непьющий Илья молчал, Ботан рассказывал о новом проекте на работе, Лёвка — о своих идеях. А сам Бес неожиданно напился. Так, как не пил со школы. До чёртиков, до провалов, до того состояния, когда языком ворочаешь с трудом. И по дороге домой написал Валерьянке смс: «Как называется состояние, когда ты пьян и печален?»

Она ответила через час: «Экзистенциальная тоска».
Он спросил: «Есть лекарство?»
Она ответила: «Приезжай к восьми в библиотеку».

Он перечитал сообщение раз десять. «Не домой. Не в кафе. В библиотеку. Странная».

«Она меня точно трахнет», — решил Бес. В восемь библиотека уже закрыта, значит, она будет его ждать. Трахнуть её — и дело с концом, решил он и лёг спать. Один. Что после клуба было редкостью. Но в эту ночь ему снилась не постель. Ему снилось, как она поправляет очки и говорит о Бродском.

На следующий день он поехал в библиотеку. Заранее ожидая, предсказав себе развитие событий. Она начнёт ему декламировать стихи, признается в любви. Он не повёз с собой алкоголя. Пусть так старается сама. После алкоголя он становился более доступным. А так просто отдаваться Валерьянке он не хотел после её побега. Надел максимально нейтральную одежду — в стиле «это не свидание, это я заехал в гости к другану Лере, которую сегодня трахну».

В библиотеке его ждал сюрприз. Точнее, много сюрпризов. Читальный зал был полон детей. Мелких. Из началки. Во главе оравы — Валерьянка. В очочках, которые Бесу нравились, что уж. Тыкнула в него пальцем и сказала:
— Дети, поздоровайтесь, это Бес. Он будет мне сегодня помогать в чтении книг. Он актёр, и его хлебом не корми — дай поимпровизировать. Я буду читать вам вслух, а он — изображать прочитанное.

Если бы взглядом можно было убивать, Бес бы её испепелил на месте. Она встретила его взгляд и улыбнулась — совершенно спокойно, без тени сомнения. Как будто знала, что он не сбежит.

Но Бес был не из тех, кто пасует перед трудностями. Он был из тех, кого вызовы только раззадоривают. К тому же он никогда не пробовал.
Он попробовал — и ему… зашло. Сначала он кривлялся, играл на публику, как привык. А потом забыл, что на него смотрят. Просто вошёл в роль, как в детстве, когда они с пацанами во дворе изображали пиратов и индейцев. Он смеялся так, что у него заболел живот. Она читала вслух, а он изображал всех подряд: злого волшебника, добрую принцессу, отважного дракона. Он рычал, топал, стонал, тряс кулаками и даже кружился на воображаемых каблуках.

Дети смотрели на него с восторгом и ужасом. А он понимал, что его отпускает. Что ледяная пружина внутри него разжимается. Что он не играет — он живёт. Впервые за долгое время — живёт.
Когда встреча закончилась, дети обступили его и галдели. Они трогали его татуировки, дёргали за руки, наперебой спрашивали, правда ли он настоящий дракон. Он чувствовал себя счастливым. Без дураков. Счастливым клоуном. Самим собой.

И когда они галдели и спрашивали, правда ли он придёт на следующей неделе, он искренне ответил:
— Да. Приду.

Он посмотрел на Леру. Она стояла в стороне, прислонившись к стеллажу, и улыбалась. Не победно, не кокетливо — просто улыбалась, как улыбаются чему-то родному.
И он знал, что придёт. Не потому, что хочет увидеть Валерьянку. А потому что почувствовал: это вот — чтение для детей — это что-то настоящее. Далёкое от его жизни, глупое, но настоящее. И он под это настоящее подписался.

Когда дети разбежались, он подошёл к ней.
— Ты специально?
— Что?
— Не сказала, что будут дети.
— Сказала бы — не приехал?
— Не знаю.
— Вот и я не знала. Поэтому не сказала.
— А если бы я послал тебя?
— Не послал бы.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.

Она сняла очки, протёрла стекла. Без очков она была другой — глаза больше, беззащитнее.

— Ты молодец, — сказала она просто. — Они тебя полюбили.
— А ты?
Она надела очки обратно. Спряталась.
— Я — нет. Я не люблю просто так.
— А как?
— Не знаю. Я еще никого не любила.
У него перехватило горло.

Лера

Я просыпаюсь и первым делом смотрю в окно. Не в телефон. Не в зеркало. В окно. Там либо солнце, либо серое небо, либо дождь — всё хорошо.

Я живу одна. У меня маленькая квартира, много книг и папа, который звонит ровно в восемь утра, потому что знает, что я уже не сплю.

— Лера, ты ела?
— Пап, я не ребёнок.
— Для меня ребёнок. Ешь нормально.
— Ем.
— Как там работа?
— Книжки на месте.
— А ты?
— Я тоже на месте.

Он смеётся. Я тоже. Мы можем так говорить часами — ни о чём и обо всём.
Я вешаю трубку и ещё минуту лежу, глядя в потолок. Думаю о нём. О том, как он храпел на лекции. О том, как увязался за мной в кафе. О том, как смотрел — не раздевая, а.… будто видел. Впервые в жизни на меня так смотрят. Не сквозь. Не оценивая. Просто — видят.

У подруг — вечные драмы. То он не позвонил, то она не так посмотрела, то измена, то ссора, то примирение, то снова измена. Я слушаю и не понимаю: зачем? Зачем столько боли? Зачем столько суеты?

Я не гонялась за мужиками никогда. Правда. В школе, когда все влюблялись в старшеклассников, я читала Диккенса. В институте, когда все таскались по свиданиям, я писала диплом по Бродскому. После института, когда все выходили замуж и разводились, я работала в библиотеке и думала: тут я наконец на своём месте. И мне было хорошо.

Одиночество — это не пустота. Одиночество — это тишина. В тишине слышно себя. Свои мысли, свои желания, свой страх. В тишине можно разобраться, кто ты есть, пока никто не лезет с советами.
Я привыкла к тишине. Я её полюбила. Вечером — чай, книга, тёплый плед. Можно включить музыку, можно не включать. Можно никому не объяснять, почему у меня плохое настроение. Можно плакать под грустный фильм и не прятать слёзы.

Я думала: ну и ладно. Значит, не судьба. Значит, буду жить одна. С папой, с книгами, с этой моей странной внешностью, которая никого не привлекает. Ничего страшного. Я справлюсь.
А он всё равно пришёл. В мою тишину. И тишина перестала быть тишиной. Стала — ожиданием.

Папа — это всё. Если бы не он, я бы, наверное, сошла с ума от этого мира, где надо быть красивой, стройной, успешной, сексуальной, удобной. Где тебя оценивают, сравнивают, взвешивают.

Папа научил меня другому.

— А если меня никто не полюбит?
— Значит, не твои люди. Твои увидят.
— А если я умру в одиночестве?
— Все умрут. Вопрос не в этом. Вопрос — как ты жила. Ты жила честно?
— Честно.
— Значит, всё правильно.

Я вспоминаю этот разговор сейчас, когда думаю о Бесе. Я жила честно. Я не притворялась, не строила из себя ту, кем не являюсь. Я просто была. И он — увидел. Значит, правда: твои люди увидят.
Я всегда верила ему. Верю до сих пор.

Я знаю, что я не красивая. Я — обычная. Полноватая, с неправильными чертами лица, с вечно сползающими очками. Меня не замечают в толпе. На меня не оглядываются мужчины. Я никогда не была «девушкой с обложки». Нет, иногда, конечно, хотелось. Хотелось, чтобы кто-то посмотрел и увидел. Не фотомодель, а меня. Мои глаза. Мои мысли. Мою душу, которая есть, хоть её и не видно за лишними килограммами.

Но потом проходило. Я приходила домой, папа звонил, я читала книгу — и снова было хорошо.
Я даже план составила. Мысленно.

Купить квартиру побольше. Завести кота. Ездить с папой на дачу. Пенсия — не скоро, но я коплю. Книги — они всегда со мной. Старость — ну, что ж, доживём.
План был хороший. Надёжный. Скучный. Как я сама.

Я была готова. Совершенно спокойно. Без истерики, без метаний, без «хочу семью, хочу детей, хочу мужика». Просто — приняла. Жизнь одна, и она моя. И мне с собой хорошо.

А теперь этот план трещит по швам. Потому что в нём не было места для него.

Мама ушла, когда мне было пять. Не умерла — просто ушла. К другому. К лучшей жизни. Отец остался один с маленькой девочкой и чувством, что его мир треснул напополам.
Он не стал геройствовать. Не говорил «мама плохая». Не пытался заменить и мать, и отца сразу. Он просто был рядом. Всегда.

Когда в школе дразнили тем, что моя мать сбежала — он говорил: «А ты спроси их, есть ли у них отец, который читает им на ночь?»
Когда в тринадцать я расплакалась, что толстая — он сказал: «Ты не толстая. Ты — тёплая. Это разные вещи. Холодных любят глазами. Тёплых — сердцем».

Когда в шестнадцать меня бросил первый парень — он молча сварил какао и сел рядом. Через час я спросила: «Пап, а я вообще кому-нибудь нужна?» Он ответил: «Мне точно. И всегда будешь».

Я вспоминаю это сейчас и понимаю: он готовил меня к нему. Всю жизнь готовил. Чтобы я не сломалась, когда он появится. Чтобы я не бросилась на шею, не потеряла голову. Чтобы я могла просто — быть рядом, когда ему будет страшно.
Он не учил меня быть красивой. Он учил меня быть собой. И этого оказалось достаточно.

— Пап, а почему мальчики смотрят только на худых?
— Потому что они ещё маленькие. Большие мальчики смотрят на глаза.
— А если и большие смотрят на грудь?
— Значит, не твой большой мальчик. Иди дальше.

Я не заморачиваюсь внешностью. Не потому, что мне всё равно, а потому что знаю: моё тело — это просто тело. Оно тёплое, удобное, родное. Кому надо — тот оценит. Кому надо другое — ну и бог с ним.

Я смотрю на себя в зеркало. На свои бёдра, которые никогда не будут узкими. На свою грудь, которая никогда не будет торчать. На своё лицо — обычное, с крупными чертами. И вдруг понимаю: он видел всё это. И остался. Значит, правда — тёплых любят сердцем.

Отец не делал из мужчин ни героев, ни монстров. Он просто был человеком — уставшим, иногда злым, иногда смешным, всегда любящим. И я усвоила: мужчина — не принц и не козёл. Мужчина — просто человек. Со своим страхом, болью, желанием быть любимым.

— Пап, а почему дяди такие странные?
— Потому что их неправильно воспитывают. Учат не плакать, не бояться, быть сильными. А они внутри такие же дети, как ты. Только притворяются лучше.

Я смотрю на Беса и вижу этого ребёнка. Которого никто не учил плакать. Который притворялся сильным так долго, что забыл, какой он на самом деле. И мне хочется просто быть рядом. Не спасать — просто быть. Чтобы он вспомнил.

Поэтому я не строила иллюзий. Не ждала, что меня спасут. Не боялась, что меня предадут. Я просто смотрела и видела.

Отец мог молчать часами. Но это было не холодное молчание, а тёплое. Он сидел в кресле, читал газету, я — на диване с книгой, и нам было хорошо вдвоём без слов.

— Пап, а почему мы молчим?
— Потому что нам хорошо. Когда плохо — начинают говорить, чтобы заглушить страх. А когда хорошо — можно молчать.

Я думаю: с ним тоже можно молчать. Он не заполняет паузы пустотой. Он просто есть. И этого достаточно.
Я научилась не бояться тишины. Не заполнять паузы пустыми словами. Не лезть в душу с вопросами. Просто быть рядом.

— Ты странная, — скажет мне Бес однажды.
— Почему?
— Ты не пытаешься мне понравиться.
— А ты пытаешься понравиться мне?
Он задумается. Потом кивнёт, словно удивляясь самому себе.

Вчера я рассказала отцу.

— Пап, я встретила одного парня.
— И?
— Он странный. Красивый, богатый, весь в татуировках, избалованный. Мне кажется- девушки вокруг него табунами ходят.
— И что ему от тебя надо?
— Не знаю. Он сам, кажется, не знает. Он просто... рядом. Смотрит. Слушает.
— А ты?
— А мне с ним спокойно. Хотя не должно бы. Мы разные.
— Разные — это хорошо. Одинаковым скучно.
Папа, как всегда, прав. С ним не скучно. Страшно — но не скучно. но вот про табуны девушек откуда она знает?


С Бесом можно молчать. С ним можно говорить. Он не лезет в душу, но и не сбегает, когда она открывается. Он — живой. Очень живой. После всех этих правильных, умных, предсказуемых мальчиков с филфака, которые цитировали Набокова и боялись чихнуть не в том месте, Бес — как глотка воздуха.
Я задыхалась всю жизнь в мире правильных слов. А он просто открыл окно.

Всю жизнь я знала: мужчины делятся на тех, кто смотрит сквозь меня, и тех, кто смотрит на меня  с оценкой. «Симпатичная, но полновата». «Умная, но не в моём вкусе». «Хорошая, но...» Бес смотрел иначе. Он смотрел так, будто я  — это открытие. Как будто он нашёл что-то, чего искал всю жизнь, хотя сам не знал, что ищет.
И это страшнее всего. Потому что если он уйдёт — я не смогу вернуться в свою тишину. Она перестанет быть тёплой. Станет пустой.

Я  выросла в мире книг, правильных слов, выверенных чувств. Бес — хаос. Он не читал половины того, что я считаю обязательным. Он живёт инстинктами. Он может сказать глупость, сделать нелепость, вляпаться в историю. И это интересно.

— Ты какой-то... ненастоящий, — сказала я  ему однажды.
— Это плохо?
— Это странно. Я привыкла к людям, которые всё контролируют. А ты — как ребёнок.
— Я плохой ребёнок.
— Знаю. Но с тобой не скучно.

Он не спросил, что я имею в виду. Не стал выяснять. Просто кивнул и улыбнулся. Как будто я сказала ему комплимент.
Для девушки, которая всю жизнь была «правильной», Бес — это возможность выйти за рамки. Не стать такой же, а просто увидеть другой мир.

— Папа, а почему ты с мамой разошёлся?
— Потому что я не умел быть счастливым. А она устала меня лечить.
— А ты умеешь теперь?
— Учусь. С тобой.

Я учусь с Бесом. Быть не правильной — быть живой.

Я не знаю, кто он на самом деле. Я видела его всего несколько раз. Но что-то в нём есть. Что-то, чего нет в других. Он не пытается мне понравиться. Он не играет. Он просто... есть.

И с ним можно молчать.

Может, он устал. Может, сам не знает, кто он. Я не знаю. Но я хочу быть рядом. Не чтобы спасать. Просто чтобы быть.

До Беса меня окружали они. Книжные мальчики. Умные, начитанные, воспитанные. Те, с кем можно говорить о Бродском до утра, кто прочитал всего Набокова и знает, чем постмодернизм отличается от метамодернизма.
Они приходили в библиотеку, брали редкие издания, делали умное лицо и смотрели на меня сквозь очки с видом «мы одной крови».

Один сидел напротив третий час. Читал Мандельштама. Делал пометки. Иногда поднимал глаза и смотрел на меня с выражением, которое должно было означать «я вижу в тебе родственную душу». А я чувствовала только одно: скуку.
Потому что он был — как стекло. Прозрачный, правильный, красивый. Но от него не шло ни тепла, ни жизни.
Они были идеальными. И мёртвыми.

Я выросла среди книг. Я люблю их. Но книжные мальчики — это не люди. Это ходячие цитаты.
Они знают, как надо говорить. Как надо смотреть. Как надо ухаживать. Они прочитали миллион романов и думают, что понимают жизнь. Но когда случается что-то настоящее — они теряются. Потому что в книгах не написано, что делать, когда человек плачет по-настоящему.

Они боятся жизни. Боятся грязи, хаоса, неконтролируемых чувств. Они хотят, чтобы всё было красиво. А жизнь не красивая. Жизнь — тёплая, липкая, нелепая, страшная и прекрасная одновременно.
Я думала, что я такая же. Что я — книжная девочка, и мне нужен книжный мальчик. Мы будем цитировать друг другу Ахматову и умрём в один день, красиво и правильно.
А потом появился он.

Бес. Который не читал Бродского. Который храпит на лекциях. Который играет на барабанах и разбивает машины.
Книжные мальчики умеют говорить о любви. А он умеет — просто быть. И этого оказалось больше, чем все цитаты мира.


После бенефиса Беса в библиотеке, Лера зашла за продуктами, Бес увязался за компанию — ему было всё равно, он просто хотел быть рядом. Необъяснимо для себя, но хотел.
Она выбирала сыр. Он стоял рядом, делал вид, что разглядывает полки, но на самом деле пялился на неё. Думал о том, что в умных девушках в очках что-то есть. Не в Валерьянке, конечно. А гипотетически. И решил, что ему стоит сходить еще на какую-то лекцию с Ботаном и там подцепить себе два в одном. И умную, и горячую. Чтобы она после секса вещала ему… о Бодлере. Он начал находить умные разговоры сексуальными. А уж если у говорящей при этом будут пухлые губы, и она умеет работать ртом вообще великолепно.

Он думал об этом — и краем глаза следил за ней. За тем, как она щупает сыр, как морщит нос, как поправляет очки, сползающие на кончик носа. И вдруг поймал себя на том, что ему плевать на гипотетических умных красоток. Ему нравится смотреть на неё.

И тут — крик.

Крик был тонкий, отчаянный, на грани истерики. Лера обернулась. В трёх метрах от них стоял мальчик. Лет пяти, в синей курточке, с мокрым от слёз лицом. Он орал так, будто рушится мир.
Вокруг — никого. Чужие люди проходили мимо, кто-то оглядывался, кто-то ускорял шаг. Никто не подходил.
Лера сделала шаг вперёд, но Бес опередил её.
Он просто подошёл. Не раздумывая. Не прикидывая, как это выглядит со стороны. Подошёл и сел на корточки перед мальчиком.
— Эй, пацан, ты чего?
Мальчик заорал ещё громче.
— Я понял, — Бес не повышал голос. — Орать — это святое. Давай минуту поорём вместе?
Мальчик на секунду замер, глядя на этого странного дядю с татуировками и серьгой в ухе.
— Не хочу вместе, — всхлипнул он.
— А один не боишься?
— Боюсь.
— Ну так давай вместе. Я умею орать. У меня барабаны, я вообще громкий.
Мальчик шмыгнул носом.
— А где мама?
— Потерялась.
— Она или ты?
— Я.
— Ясненько. Значит, ты потерялся, а она ищет. Давай так: ты пока поорёшь, а я пойду скажу тётеньке на кассе, чтобы объявили по громкой связи. Идёт?
— А ты не уйдёшь?
— Я возьму тебя с собой. — Бес протянул руки. — Залезай.
Мальчик посмотрел на него недоверчиво.
— У тебя руки страшные.
— Татуировки. Это чтобы монстров пугать. Хочешь, потом нарисую тебе такую же? Смывающуюся.
Мальчик шмыгнул ещё раз и полез на руки.
Он полез. Этот чужой, испуганный ребёнок полез на руки к человеку, которого видел впервые в жизни. Потому что почувствовал — можно. Потому что Бес не притворялся. Он просто был — надёжный, тёплый, свой.
Лера стояла и не могла пошевелиться.

Она видела, как этот человек —  Бес, бабник, тусовщик, прожигатель жизни, — взял чужого ребёнка на руки, прижал к груди и пошёл к кассе. Мальчик обхватил его за шею и уткнулся лицом в его шею.

Он прижимал его так, будто это его собственный сын. Будто он всю жизнь только и делал, что носил детей на руках.
Бес не играл. Не притворялся. Он просто делал то, что надо.

— Уважаемые покупатели! — раздалось через минуту из динамиков. — Потерялся мальчик в синей куртке, зовут Дима. Ждём маму у стойки информации.
Бес стоял с ребёнком на руках и ждал. Мальчик уже не плакал — просто сидел и рассматривал татуировки на его руках.

— А это что?
— Это дракон.
— А это?
— Это волк.
— А он кусается?
— Нет, он только нарисованный.
— А зачем ты их нарисовал?
— Чтобы быть красивым.
— Ты и так красивый.

Бес засмеялся. Честно, открыто, удивлённо. И Лера увидела, как на глазах у него выступили слёзы. Совсем чуть-чуть. Он смахнул их быстро, делая вид, что это так, показалось.
— Спасибо, пацан, — сказал он тихо. — Давно мне таких слов не говорили.

Подбежала мама — растрёпанная, испуганная, с мокрыми глазами. Схватила мальчика, запричитала, зацеловала. Бес аккуратно передал ребёнка и отошёл в сторону.
Мальчик обернулся:
— Дядя! А дракона?
— Подожди, — пообещал Бес. — И держись за маму крепче в следующий раз.
Взял у кассирши ручку и нарисовал пацану дракона на руке. Пацан расцвел, мама кокетливо заулыбалась.

Бес даже не взглянул в её сторону. Он уже смотрел на Леру.
— Чего застыла? Сыр выбрала?
Она смотрела на него и видела впервые.
— Ты... — голос сел. — Ты добрый.
— Чего?
— Добрый. Ты просто... ты не думал. Ты подошёл. Ты взял его на руки. Ты...
— Он же маленький. Потерялся.
— Я знаю. Я видела.
— А чего ты так смотришь?
— Я думала, ты другой.
— А я какой?
— Ты — живой. Самый живой из всех, кого я знаю.
Он смутился. Впервые на её памяти — смутился. Отвёл взгляд, потёр шею.
— Ладно тебе, — буркнул. — Пошли уже. Сыр выбирать.
Но она видела: ему важно. Ему важно, что она это сказала.

Они вышли из магазина. Он нёс пакеты, она молчала.

— Ты чего? — спросил он.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть.

— Странная ты.

— Знаю.

Он хотел отшутиться — съехать на дурака, перевести всё в шутку, сделать вид, что ничего не было. Но под её взглядом все заготовки рассыпались.

Он остановился посреди тротуара. Стоял и молчал. Растерянный. Не знающий, что сказать.

— Ты... — выдохнул он наконец. — Ты правда... такая?

— Какая?

— Настоящая. — Он сглотнул. — Ты не притворяешься. Никогда. Я таких не встречал.

Она улыбнулась.

— Ты тоже.

— Я?

— Ты сейчас. Со мной. Не притворяешься.

Он хотел возразить, но понял, что она права.

— Я же... я не умею так, — сказал он тихо. — Просто быть. Я всегда что-то делал, куда-то бежал, кому-то что-то доказывал. А с тобой... я не знаю, как.

— А я знаю, — ответила она. — Просто будь. Рядом.

Он смотрел на неё долго. Очень долго.

— Это всё?

— Это самое главное.

А потом он сказал то, от чего у неё оборвалось сердце:

— Со мной никто никогда не хотел просто сидеть. Все хотели чего-то другого.

— Я не все, — ответила она.

— Я заметил.

Лера

Мы шли от магазина. Вечер, холодно. Я замёрзла, хотела домой, к чаю. Меня ждал папа. Бес нёс пакеты с продуктами — напросился помочь, хотя я не просила.
Я смотрела под ноги, думала о том, какую книгу подобрать для следующего чтения детям. И вдруг он остановился.
Я подняла глаза.
Он стоял в трёх шагах от меня и смотрел куда-то в сторону. На лице — странное выражение. Я такого у него не видела. Никакой игры, никакой улыбки, никакой дурацкой самоуверенности. Просто — взгляд.
Я проследила за его взглядом.

Там, у стены, под кустом, сидела собака. Маленькая, лохматая, грязная. Она тряслась — то ли от холода, то ли от страха. И смотрела на нас. Вернее, на него.
— Бес, — сказала я тихо. — Пошли. Она, наверное, бродячая.
Он не ответил. Просто поставил пакеты на асфальт — прямо в лужу — и пошёл к ней.
Я хотела крикнуть: «Ты с ума сошёл? Она грязная, она может быть больной, может укусить, у тебя же дорогая куртка...»
Но не крикнула.

Он подходил медленно. Не как охотник — как... я не знаю. Как к человеку. Опустился на корточки в двух шагах, протянул руку.
Собака забилась глубже под куст, зарычала. Тоненько, жалобно.
— Эй, — сказал он тихо. — Я не трону.
Она смотрела на него. Не на меня — на него. И я вдруг поняла: животные чувствуют. Они видят, кто есть кто. Книжные мальчики прошли бы мимо. А этот — остановился.
— Холодно, да? — он говорил так, будто она могла ответить. — Мёрзнешь? Понимаю. Я тоже не люблю холод.
Собака перестала рычать. Смотрела на него.

— Слушай, — он говорил всё так же тихо. — У меня дома тепло. И еда есть. И я один живу, скучно иногда. А ты вон какая красивая. Лохматая. Я таких люблю.

Я стояла и не могла пошевелиться.

Она сделала шаг. Один. Второй. Подошла к его руке, понюхала. И вдруг ткнулась мокрым носом в ладонь.
Бес засмеялся. Тихо, осторожно.

— Ну здравствуй, — сказал он.
И взял её на руки.

Собака не вырывалась. Она прижалась к нему, уткнулась мордой в его куртку и замерла. Перестала трястись.

Он стоял посреди улицы с грязной дворнягой на руках,  в своей дорогой куртке, которая теперь насквозь мокрая и провоняет псиной. И улыбался. Как ребёнок, которому подарили щенка.

Бес встал, повернулся ко мне. В одной руке — грязное, мокрое, лохматое чудовище, второй рукой он пытался подхватить пакеты, которые бросил в лужу.

— Ты чего стоишь? — спросил он. — Помоги давай.
Я подошла. Взяла пакеты. Смотрела на него.
— Ты серьёзно?
— Что?
— Ты берёшь её домой?
— А ты предлагаешь оставить?
— Но она же... она грязная, у тебя дома...
— Помою.
— А если она больная?
— Вылечу.
— А если она не захочет жить в квартире?
— Захочет. Там тепло.
— А если она не приживётся? Если будет гадить, кусаться, выть по ночам?
— Значит, будем лечить. Или привыкать. Или она меня — лечить.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то происходит. То, чего я не могу объяснить словами.

Вот оно. То, чего я ждала всю жизнь. Не от книжных мальчиков, которые умеют говорить красиво. Не от правильных, которые знают, как надо. От человека, который просто — берёт и делает.

Он не думал. Не взвешивал. Не прикидывал, удобно это или нет. Он увидел живое существо, которому плохо — и пошёл. В грязь, в своей дорогой куртке.
Потому что так надо.
Потому что он — такой.

И я вдруг поняла: с ним не страшно. Ничего не страшно. Потому что если он так — с собакой, с чужим ребёнком, — значит, и со мной будет так же. Не бросит. Не предаст. Не пройдёт мимо.
Я смотрела, как он идёт впереди, прижимая к себе эту дрожащую дворнягу, и что-то в моей груди сжалось, а потом отпустило. Навсегда.
Я люблю его. Люблю так, как не любила никого. Не за красоту, не за деньги, не за статус. А за то, как он держит эту собаку. За то, как он сказал «помою» и «вылечу». За то, что он не прошёл мимо.
И я хочу, чтобы он никогда не проходил мимо меня.

— Как ты её назовёшь? — спросила я у своего подъезда.

— Аня, — ответил он сразу.

— Почему Аня?

— Красиво. Имя хорошее. И она похожа.

— На кого?

— На Аню.

- Надо же, на Аню,- засмеялась я.

Он сказал мне «пока» и пошёл с собакой к машине, которую оставил у библиотеки. Посвистывая.

А моё сердце плавилось как свеча, пока я смотрела им вслед.

Я смотрела, как он уходит — высокий, красивый, с грязной собакой на руках, в мокрой куртке, насвистывая какую-то дурацкую мелодию. И думала: вот он. Мой человек. Которого я не искала. Который нашёл меня сам.

В книгах так не бывает. В книгах всё красиво и правильно. А здесь — мокро, грязно, нелепо и... настоящее. Самое настоящее, что было в моей жизни.

Я не искала. Я не ждала. Я не надеялась. Я просто жила — и вдруг он появился. Сел рядом на лекции, увязался за мной в кафе. Сказал, что хочет слушать, как я говорю о книгах. И я почему-то поверила.
Сначала думала: ну, очередной. Покрутится и уйдёт. Такие, как он, не остаются с такими, как я.
А он остался.

Он взял на руки чужого ребёнка. Он подобрал бездомную собаку. Он смотрит на меня так, будто я — не «полноватая библиотекарша в очках», а что-то важное. Нужное. Родное.

И теперь я не знаю, что делать. Потому что мой уютный мир, где всё было разложено по полочкам, рухнул. Потому что я влюбилась. Влюбилась так, что страшно дышать.
Но, кажется, дышать и не надо. Надо просто быть рядом. Как он сказал — рядом сидеть. И этого достаточно.
Надеюсь.


Бес

Однажды батя заглянул ко мне и ему открыла пьяная и голая Катька Мухина на шпильках и пробормотала «о, а вы Бес старший, де?» — покачнулась и упала прямо в его объятия.

С тех пор он часто любил нагрянуть просто так. Видимо, ждал хлеба и зрелищ.

Вот и нагрянул. А у меня дома Аня и Лера, которая зашла её навестить. И никаких голых пьяных красоток.

Я открыл, пустил отца. Тот зашёл и уставился на Аню. Собак у нас в жизни не было. И на Лерыча.

Я позорно сбежал на кухню делать чай. Дверь прикрыл, но неплотно. Встал у щели — так, чтобы мне было видно и слышно, а им нет.

Я хотел понаблюдать.

И вмешаться, если диалог зайдёт не туда.

Я никогда не знакомил девушек с родителями. Лерыч не была моей девушкой, и это было мало похоже на знакомство. Но мне было любопытно.

Отец тяжело опустился в кресло. Аня, почуяв нового человека, сунулась к нему носом в колени — он отодвинул  её ногой.

— Цыц, — сказал он. Аня обиженно ушла под стол.

Лера осталась стоять посреди комнаты, не зная, сбежать ко мне на кухню или остаться. Это была моя месть за  появление перед толпой мелких в библиотеке.

— Садитесь, — сказал отец.

Она села. На самый краешек дивана. Я видел это в щель. И почему-то вдруг занервничал.

— Ваше имя? — спросил отец.

Боже, он что её будет допрашивать? Бедный Лерыч. Я уже привык к беседам с отцом,  а на неподготовленных они могут произвести впечатление.

— Лера.

— Я вас не знаю.

— Я тоже вас не знаю.

Отец усмехнулся. Неласково.

— Дерзкая.

— Правдивая.

— И часто вы здесь? У моего сына?

— Иногда.

— А чего хотите?

Лера посмотрела на него спокойно. Слишком спокойно для той, на кого насел батя.

— Чаю хочу. Но ваш сын ушел его заваривать и боюсь, что надолго. Видимо, решил нас познакомить поближе.

Я чуть чайник не уронил.

Отец хмыкнул.

— Слушайте, Лера. Я вас не знаю, но таких, как вы, я видел много. Приходят, втираются, строят из себя не пойми кого, а потом — скандалы, истерики, алименты. Мой сын — лакомый кусок. Это вы понимаете?

— Понимаю.

— И что?

— И ничего. Я за алиментами не охочусь. У меня есть папа, работа и книги. А ваш сын... — она запнулась. — Мы просто общаемся. В прямом смысле этого слова. Словами через рот.

— Просто общаетесь, словами через рот. Надо же, — повторил отец. — А собака?

— Что — собака?

— Он никогда животных не любил. А тут — собака. Не вы ли надоумили?

— Я вообще против была. Это он сам. Подобрал на улице.

— Сам, — усмехнулся отец. — Он сам никогда ничего не делал. Всю жизнь плыл по течению.

— Значит, прибило к берегу, где собака.

Я замер. Аня из-под стола слушала.

Отец помолчал. Потом спросил тише, но жёстче:

— Чего вы добиваетесь, Лера?

— Тишины.

— Чего?

— Тишины. Чтобы мы могли просто быть рядом. И молчать, когда хочется молчать.

— И всё?

— А что ещё?

Отец встал. Я услышал, как скрипнуло кресло.

— Значит, так, Лера. Я не знаю, что у вас там, но, если вы его обидите — я вас найду. У меня ресурсы, связи и очень длинные руки. Поняли?

— Поняла. — Голос Леры был ровным. — А если он обидит меня?

— Что?

— Если он обидит меня. Что вы сделаете?

Пауза. Длинная, тяжёлая.

— Он не обидит.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я его так воспитал.

Я не выдержал. Вышел с чайником. Поставил его на стол. Сел рядом с Лерой. Ближе, чем планировал.

— Бать, хватит.

Отец посмотрел на меня. Удивлённо. Кажется, впервые в жизни удивлённо.

— Что?

— Хватит, говорю. Она моя гостья. И мой друг. И я не дам её допрашивать.

— Я не допрашиваю, я...

— Допрашиваешь. Как шпионку. Она не шпионка. Она просто... Лера.

— И кто она тебе?

Я посмотрел на Леру. Она смотрела в пол.

— Друг, — сказал я. — Очень хороший друг.

— Друг, — повторил отец. — А собака?

— Собака моя. Я подобрал. Сам.

Отец посмотрел на Аню, которая всё ещё сидела под столом.

— А ну вылезай, — сказал он ей. Аня не сдвинулась.

— Она боится, — сказала Лера.

— Кого?

— Вас.

Он хмыкнул. Недоверчиво.

— Собак надо воспитывать.

— Собак надо любить, — ответила Лера. — Тогда они не боятся.

Он посмотрел на неё. Долго. Очень долго.

— Лера, — сказал он наконец. — Вы странная.

— Знаю.

— И мне вы не нравитесь.

— Помню.

Отец встал. Подошёл к столу, налил себе чай из чайника, который я принёс. Сделал глоток. Поморщился.

— Чай остыл, — сказал он. — Пока ты там в прятки играл. Думаешь я не заметил, как ты уши грел.

— Я заварю новый, — сказал я.

— Сиди. Сам разберусь.

Он ушёл на кухню. Мы остались вдвоём с Лерой. И Аней под столом.

— Прости, — сказал я тихо.

— За что?

— За него. Он всегда такой... собственник.

— Нормальный отец. Переживает.

— Он на тебя нападал.

— А я защищалась.

— Ты могла уйти.

— Могла.

— Почему не ушла?

Она посмотрела на меня.

— А ты почему вышел?

Я не ответил. Потому что сам не знал. Вернее, знал, но не хотел признаваться.


— А где у тебя... — донеслось с кухни. — Ладно, сам разберусь.

Лера улыбнулась.

— Кажется, он сдаётся, — шепнула она.

— Не надейся. Он ещё полчаса будет ворчать.

— Пусть ворчит. Главное — чтобы чай заварил.


Она была права. Батя заварил чай. Для нас.

Аня вылезла из-под стола и улеглась у ног Леры.

Потом он вышел и как ни в чем не бывало затеял с Лерычем разговор о книгах. я таких и не слышал и не читал. А они жарко обсуждали. Я даже не знал, что у меня такой просвещенный отец.

Я сидел пил сай смотрел на них и слушал в пол уха. На моих ногах лежала Аня. И мне было хорошо. Удивительное дело.

Бес всегда был центром любой тусовки. Душа компании, человек-праздник, тот, кто зажигал, вдохновлял, собирал вокруг себя людей. Если Бес где-то появлялся — вечер становился событием. Если Бес не появлялся — все спрашивали: «А где Бес? Что с Бесом?»
Он крутил романы легко и изящно, как жонглёр. Девушки сменяли друг друга, но ни одна не задерживалась дольше пары недель. Бес не убегал — он просто не оставался. Слишком яркий, чтобы привязаться к одному источнику света.
А потом что-то случилось.

Он перестал появляться на тусовках. Сначала пропустил одну пятницу — ну, бывает, занят. Потом вторую. Потом перестал отвечать в общем чате. Отвечал односложно, без обычных эмодзи и подколов.

Ботан первым забеспокоился. Позвонил — Бес ответил, но голос был какой-то… другой. Уставший, что ли. Спокойный.

— Всё норм, — сказал он. — Просто высыпаюсь.

Ботан не поверил. Бес не высыпался. Бес жил на адреналине и кофеине.

Режиссёр предлагал не дёргать — ну загулял мужик, бывает. Спортсмен молчал, но тоже косился на телефон.

А потом, через месяц, Бес написал в общий чат:
«В субботу жду всех у Ботана. Знакомиться. С меня пицца и виски».
Ботан прочитал сообщение раз пять.

— «Знакомиться»? — переспросил он вслух. — С кем?

Чат молчал секунд тридцать. Потоком посыпалось:
Режиссёр: Ты серьёзно?
Спортсмен: ???
Ботан: В смысле «у Ботана»? У меня? А меня спросить?
Бес: У тебя квартира больше. И ты вкусно кормишь.
Ботан: Я кормлю, когда готовлю. А ты предлагаешь пиццу.
Бес: Пицца — тоже еда.
Режиссёр: Ты не ответил. С кем знакомить?
Бес: Придёте — увидите.
Спортсмен: Это что-то серьёзное?
Пауза. Длинная. Ботан смотрел на экран и почему-то задержал дыхание.
Бес: Не знаю. Хочу, чтобы вы посмотрели.
Режиссёр: Бес, ты заболел?
Бес: Возможно.
Ботан: Та самая с которой ты подобрал собаку?
Режиссёр: Собаку? Бес, у тебя собака?
Спортсмен: Ты завёл собаку?
Бес: Её Аня зовут.
Режиссёр: Девушку или собаку?
Бес: Собаку.
Режиссёр: А девушку как зовут?
Бес: Лера. Но она не моя девушка. Не знаю, кто она мне.
Ботан: Где вы познакомились?
Бес:  На лекции, куда ты меня затащил. И я проспал.
Ботан: То-то ты быстро слинял
Режиссёр: Подожди. Ты ходил на лекцию? Бес? Добровольно?
Бес: Не добровольно. Ботан затащил.
Ботан: Я затащил его один раз. И он там с кем-то познакомился. Я тогда ещё подумал: странно
Режиссёр: Бес познакомился с девушкой  — это не странно. Это нормально.
Ботан: Странно то, что он ее от нас, лучших друзей, скрывал..
Спортсмен: Скрывал?
Ботан: Да.
Режиссёр: Бес, это серьёзно?
Длинная пауза. Ботан представил, как Бес сидит сейчас где-то, смотрит в телефон и думает, что ответить. Или не думает — просто не знает.
Бес: Я не знаю. Поэтому и зову вас. На смотрины.
Ботан: А она знает, что ты нас зовёшь?
Бес: Знает.
Ботан: И согласилась?
Бес: Сказала: «Посмотрим, какие у тебя друзья».
Режиссёр: Опасная женщина.
Спортсмен: Почему?
Режиссёр: Потому что хочет смотреть не только на него, а на нас. Значит, она умная.
Бес: Она библиотекарь.
Режиссёр: Тем более.
Ботан: В субботу, значит. Во сколько?
Бес: В семь. С меня пицца, виски и, видимо, объяснения.
Режиссёр: А с нас что?
Бес: С вас — быть хорошими. Плиз
Ботан перечитал последнее слово три раза. «Плиз». Бес никогда не говорил «плиз». Бес вообще не просил. Он брал.
Ботан: Ты это серьёзно?
Бес: Ботан, я серьёзно.
Ботан: Ладно. Будем.
Режиссёр: Интересно, какая она.
Спортсмен: Главное, чтобы ей с нами норм было.
Бес: Ей с вами норм будет. Вопрос — вам с ней.
Режиссёр: А что с ней не так?
Бес: Всё так. Слишком так. Я сам не понимаю.
Ботан: В субботу разберёмся.
Чат затих. Ботан отложил телефон и посмотрел в потолок. Бес — и «пожалуйста». Бес — и «не знаю». Бес — и «хочу, чтобы вы посмотрели».
Что-то в мире сдвинулось.



Смотрины

Они собрались на квартире у Ботана. Мать с бабушкой уехали на выходные в какой-то санаторий, так что можно было не прятаться по углам, говорить вслух всё, что думаешь, и не бояться, что кто-то зайдёт с чаем и вежливым вопросом «а вы, мальчики, кушать будете?».

Режиссёр развалился в кресле, закинув ноги на журнальный столик прямо поверх журнала «Сноб», который мать Ботана выписывала исключительно для статуса. Он крутил в пальцах зажигалку и щурился, как сытый кот.

— Ну и как это понимать? Месяц молчания, а потом — «познакомьтесь, это моя девушка. Ах нет, не девушка, я сам не понимаю, кто». У него вообще бывают девушки дольше двух недель?

Ботан помешивал кофе. Он всегда помешивал кофе, когда нервничал. Даже если кофе был холодный.

— У него редко  бывают девушки дольше двух ночей, — поправил он, не отрывая взгляда от кружки. — Две недели — это уже гражданский брак по его меркам. Если бы мы вели статистику, то...

— Мы не ведём статистику, — перебил Режиссёр.

— Зря. Она бы была впечатляющей. — Ботан всё-таки поднял глаза. — Я посчитал однажды, чисто из любопытства. За последние три года — семнадцать.

— Чего — семнадцать?

— Девушек. Которые провели у него больше двух ночей. Те, что меньше, не считал. Там количество давно перевалило за то, что мы с вами можем вообразить. Там счет идет на сотни.

Режиссёр присвистнул.

— И ты молчал?

— А что говорить? Это его жизнь.

— А эта — восемнадцатая?

— Наверное. Но что-то мне подсказывает, что эта — особенная.

Спортсмен сидел в углу. Он вообще всегда сидел в углу, если была возможность. Крутил в руках пульт от телевизора, смотрел в одну точку, делал вид, что его тут нет. В последнее время это получалось у него особенно хорошо.

— Ты её видел? — спросил Режиссёр у Ботана.

— Нет, откуда. Я собаку вчера видел. Он с ней ко мне приехал после работы. И мы втроём гуляли в парке.

— Бес гулял с собакой в парке?

— Да. И собака дворняжка, которую он подобрал на улице. До этого Бес никого на улице не подбирал. Ни женщин, ни собак.

Режиссёр присвистнул второй раз. Для него это был второй уровень тревоги.

— Бес подбирает дворняжку? Это что-то новое. Может, эта девица ведьма? Приворожила? Околдовала?

— Ты в это веришь?

— Я верю в то, что Бес изменился. И меня это пугает.

— Представляю. — Ботан наконец отставил кофе. — И это меня пугает больше всего.

Спортсмен подал голос из угла:

— Может, она богатая?

— Бес не нуждается в чужих деньгах. — Ботан покачал головой. — Его папаша столько отстегнул на день рождения, что он мог бы купить небольшой остров. Или два.

— Тогда что?

— Не знаю. Но сегодня узнаем. Они придут к восьми. Ровно.

Спортсмен напрягся. Это было видно даже в полумраке.

— Я, может, пойду... У меня завтра тренировка рано...

— Сидеть. — Режиссёр ткнул в него пальцем, даже не глядя. — Мы должны быть в сборе. Это стратегически важно.

— Что важно? — Спортсмен покраснел так, что стало видно даже в темноте. — Я вообще не понимаю, зачем я тут. Я...

— Ты его друг. — Ботан сказал это спокойно, без насмешки, без желания уколоть. Просто факт. — И если он привёл кого-то на смотрины, значит, это серьёзно. А мы должны понять, что это за человек.

— Почему я?

— Потому что ты — это ты. — Режиссёр убрал ноги со стола и посмотрел на Спортсмена в упор. — Если она пройдёт тебя — пройдёт всех.

Внутри у Спортсмена все заледенело. Он знает!! Откуда? Он заставил себя выдохнуть хотя сердце бешено билось в груди.
Спортсмен хмыкнул, но остался. Куда он денется.

Ровно в восемь раздался звонок в дверь.

Они вошли — Бес, сияющий как медный таз, и она. Невысокая, чуть полноватая, в простом свитере и джинсах, без макияжа, с небрежно собранными в пучок волосами, из которого выбивались пряди.

— Знакомьтесь, — Бес расплылся в улыбке, которая могла бы растопить Антарктиду. — Это Лера.

Она улыбнулась. Тихо, спокойно, без кокетства, без желания понравиться.

— Привет.

И вошла. Как будто всегда здесь была.


Ужин прошёл в лёгкой напряжённости. Бес без умолку рассказывал какие-то байки, Лера слушала, улыбалась, но почти не говорила. Когда Бес ушёл на кухню за добавкой (он всегда уходил на кухню за добавкой, потому что умел делать так, чтобы это выглядело как забота, а на самом деле просто давало паузу), Ботан решил, что время пришло.

— Ты где училась? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Даже слишком нейтрально, как у робота.

— На филфаке. — Она повернулась к нему, и в её взгляде не было ни тени напряжения. — Закончила два года назад.

— Филфак, — Ботан приподнял бровь. Это был его коронный жест, означающий «я сейчас начну тебя проверять, готовься». — И кем работаешь?

— В библиотеке. — Она сказала это так просто, как будто призналась, что любит мороженое. — Старые книги, архивы. Ничего интересного.

— А что читаешь?

Она посмотрела на него внимательно. Не с вызовом — с интересом. Как смотрят на человека, с которым можно поиграть в интересную игру.

— Ты хочешь проверить, начитанная ли я?

Ботан смешался. Так прямо ему ещё никто не отвечал. Обычно люди начинали оправдываться, перечислять классику, краснеть, бледнеть, врать. А она просто спросила.

— Ну... вроде того.

— Правильно. Я бы тоже проверяла. — Она улыбнулась. — Давай без загадок. Кафка, «Процесс». Прочитала в шестнадцать, три года потом в кошмарах снилось. Достоевский — всё, кроме «Подростка», почему-то не зашло. Набоков — обожаю «Дар», «Лолиту» перечитывала раз пять, каждый раз по-новому. Из современных — Уэльбек, хоть он и мужик сложный, местами противный, но честный. Из наших — Водолазкин, очень люблю его язык, он как будто кружево плетёт. А ещё Пелевин, ранний, до того как он начал сам себя пародировать. «Чапаев и Пустота» — гениально, «Generation П» — сильно, а потом... ну ты знаешь.

Ботан открыл рот и закрыл. Она назвала «Подростка» — ту самую вещь, которую он сам не мог дочитать уже полгода. И Пелевина разложила по полочкам так, как он сам всегда хотел, но не решался, потому что боялся выглядеть снобом.

— Ты серьёзно?

— Что?

— Про «Подростка». Я тоже... не идёт. И не могу понять почему. Вроде бы Достоевский, вроде бы все приёмы на месте, а...

— А не цепляет, — закончила она за него. — Потому что Достоевский там устал. Чувствуется. Он уже всё сказал в предыдущих романах, а тут просто добивает темы, добивает характеры, добивает идеи. Технически гениально, но душа уже не вложена. Он как будто пишет потому, что надо дописать, а не потому что не может не писать.

Ботан смотрел на неё и не верил. Он никогда не слышал, чтобы кто-то так точно формулировал то, что он сам чувствовал, но не мог выразить.

— Ты... ты правда в библиотеке работаешь?

— Правда. — Она усмехнулась, и в этой усмешке не было горечи. — Знаю, звучит как анекдот. Библиотекарша, которая читает Уэльбека и разбирает Достоевского по косточкам. Но мне нравится тишина. И книги пахнут правильно.

— Как пахнут правильно?

— Старой бумагой, пылью, временем. . Это... магия.

С кухни вернулся Бес, поставил на стол тарелку с мясной нарезкой.

— О чём болтаете?

— О Достоевском, — сказал Ботан. И вдруг понял, что это звучит не как занудство, а как что-то важное.

Бес присвистнул.

— Ну вы даёте. Лерыч, ты с ним поосторожнее. Он может говорить о книгах до утра. Реально до утра. Я один раз заснул под его лекцию о Толстом.

— Я заметила, — улыбнулась она. — У тебя взгляд становится такой... отсутствующий, когда ты о книгах говоришь. Как будто ты там, внутри них.

Ботан смутился. Никто никогда не замечал этого. Даже он сам.

— А ты... ты часто уходишь в книги?

— Раньше часто. — Она посмотрела куда-то в сторону, на стеллаж с книгами. — Сейчас меньше. Сейчас я больше в людях.

— В людях?

— Ну да. Смотрю на человека и пытаюсь понять, какая у него история. Что он читает в себе, когда остаётся один. Бес, кажется, читает в себе одиночество. Поэтому он так любит быть в компании.

Бес поперхнулся виски. Ботан замер.

— Откуда... — начал Бес.

— Я же говорю: смотрю. — Она пожала плечами. — Ты когда в компании, ты светишься.

— И что? — Бес пытался улыбаться, но улыбка выходила натянутой.

— Ничего. Просто вижу.

Она сказала это так просто, что Ботан вдруг понял: она действительно видит. Не притворяется, не играет в психолога, не пытается казаться глубокой. Просто видит.

Как будто у неё есть какой-то внутренний рентген.

После ужина переместились в гостиную. Бес включил музыку, достал виски. Разговор стал общим, но Режиссёр всё присматривался к Лере. Что-то в ней было не так. Не плохо — необычно. Как будто она знает что-то, чего не знают они.

— Бес говорил, ты сценарии читаешь? — спросил он как бы невзначай, разливая виски по стаканам.

— Иногда. — Она взяла стакан, но не пила, просто держала в руках, грела. — Если попадаются.

— И как?

— По-разному. Большинство — вода. Слова ради слова. Люди пишут, потому что хотят писать, а не потому что им есть что сказать. Это чувствуется сразу.

— Как?

— Как в еде. Можно есть потому, что голоден. А можно потому, что вкусно. А можно потому, что надо. Сценарии «надо» читать невозможно.

Режиссёр усмехнулся.

— И много ты таких «надо» перечитала?

— Достаточно. Работа такая.

— А были... не «надо»?

— Были. Редко, но были. Жемчужины.

— И много жемчужин?

— Мало — Она посмотрела на него прямо. — Ну вот твой старый сценарий вполне хорош

Режиссёр поперхнулся виски.

— Что?

— Бес дал почитать. Сказал, что ты гений. Ну я и  прочитала.

Режиссёр чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он никогда никому не давал свои сценарии. Никому, кроме Беса. Потому что Бес — это Бес, он похвалит даже список покупок.

— И?

Она молчала целую вечность. В комнате было слышно, как тикают часы. Странно, что она вообще их услышала.

— Третья сцена, — сказала она наконец. — Та, где он разговаривает с отцом в гараже.

Режиссёр замер. Эту сцену он переписывал семнадцать раз. Семнадцать, мать его, раз. Каждое слово выверял.

— Что с ней?

— Она гениальна. — Она сказала это так просто, как будто сообщила, что сегодня вторник. — Я плакала.

Режиссёр выдохнул. Потом вдруг нахмурился.

— А финал?

— А что финал?

— Ты поняла, о чём я?

— Поняла.

— И?

— Слабый.

— В смысле — слабый? — Режиссёр чуть не вскочил. — Я над ним три месяца работал!

— Тем более. — Она не отвела взгляда. — Ты так долго над ним работал, что замучил. Он вымученный. Ты шёл, шёл, шёл к чему-то большому, наращивал напряжение, раскачивал эмоции, а в конце... слив. Он просто уходит. Это не финал, это бегство.

Режиссёр молчал. Она сказала то, что он сам думал последние полгода, но боялся признаться даже себе. Он просыпался ночами и думал: «Почему я не могу закончить? Почему всё, что я пишу, разваливается в конце?»

— И что бы ты сделала? — спросил он тихо.

— Я бы... — она задумалась, и в этом молчании не было игры, не было желания покрасоваться. Она действительно думала. — Я бы не давала ему уйти. Я бы заставила его остаться и посмотреть в глаза тому, кого он предал. Не для того, чтобы получить прощение. Для того, чтобы увидеть, что он наделал. Без этого история не закончена. Без этого она просто останавливается.

— Но это же больно.

— А жизнь — больно. — Она сказала это без пафоса, без надрыва. Просто факт. — Ты хотел снимать правду или сказку?

— Правду.

— Тогда пиши правду. Даже если она больно. Тем более если больно.

Режиссёр смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Она говорила о его сценарии так, как будто прожила его. Как будто знала каждого героя лично.

— Ты кто вообще такая? — спросил он тихо.

— Я? — она улыбнулась. Улыбка у неё была тёплая, без насмешки. — Я та, кто читает сценарии. И говорю правду тем, кто готов её услышать.

Бес, который всё это время делал вид, что занят виски, а на самом деле слушал краем уха, подошёл и сел рядом с ней на подлокотник кресла.

Спортсмен сидел, смотрел на Леру и друзей и почему-то вспоминал о своих провалах. наверное дело было в виски. Он не пил, но Бес налил на полмизинца и ему, видимо, хватило, чтобы снова перестать контролировать свои мысли

Возраст: 19 лет. Первый серьёзный подход. Девушка — старшекурсница, умная, красивая, сама его выбрала.

Она пришла к нему после соревнований. Он выиграл, был на адреналине, и когда она поцеловала его в раздевалке, он подумал: «Вот оно. Наконец-то. Я просто был занят спортом, поэтому не хотел. А теперь — да».

Они пошли к ней. У неё была маленькая квартира, пахло кофе и её духами. Она включила музыку, налила вина. Всё было правильно. Идеально. По учебнику.

Он сидел на диване, пил вино и чувствовал, как адреналин уходит. А вместе с ним уходит и надежда. Тело было ватным после соревнований, но дело было не в усталости. Дело было в том, что когда она села ему на колени и начала расстёгивать его рубашку, он понял: внутри тишина.

Она целовала его шею, шептала что-то про то, какой он сильный, а он смотрел на люстру над её диваном и считал плафоны. Шесть штук. Три горят, три перегорели.

— Всё хорошо? — спросила она, почувствовав, что он замер.

— Да, — ответил он. — Просто... Слушай, я дико вымотался. Соревнования. Ты не представляешь, какой это отжиг. Я сейчас просто отключусь.

Она посмотрела внимательно. В её глазах мелькнуло что-то похожее на обиду, но она кивнула.

— Конечно. Отдыхай. Может, чай?

— Нет, я лучше поеду. Отосплюсь по-человечески.

Он ушёл. Спускался по лестнице и чувствовал такое облегчение, что кружилась голова. «Я не импотент, — думал он. — Я просто устал. Спортсменам надо восстанавливаться. Это нормально».

Он верил в это ровно до тех пор, пока не лёг в свою кровать и не понял, что спать совсем не хочет. Он хочет только одного — чтобы его оставили в покое.

Возраст: 21 год. Вечеринка у друзей.

Она была пьяна. Сильно пьяна. И хотела его откровенно, не скрывая. Она тёрлась об него так, что у любого нормального парня  снесло бы крышу. Он чувствовал её тело, её руки, её дыхание на своей шее — и внутри было ровно так же пусто, как если бы он стоял в очереди в магазине.

«Ну почему? — думал он, механически двигаясь в такт музыке. — Почему я ничего не чувствую? Она красивая. Она доступная. Все на меня смотрят и завидуют. А я стою и думаю, когда этот трек кончится».

Она потащила его в ванную. Знакомая история для таких вечеринок. Он пошёл. Потому что надо было соответствовать. Потому что друзья видели, как они уходят, и уже одобрительно ржали вслед.

В ванной было тесно и душно. Она прижала его к стене, впилась в губы. Он закрыл глаза и попытался представить что-то возбуждающее. В голову лезло только расписание тренировок на завтра.

Её руки уже расстегивали его ширинку. И тут паника накрыла с головой.

«Она сейчас увидит. Увидит, что я ничего не чувствую. Что тело работает, но глаза мёртвые. Она расскажет подругам. Подруги расскажут друзьям. Всё рухнет».

Он мягко, но настойчиво отстранил её.

— Погоди. Ты пьяна. Я не хочу, чтобы утром ты пожалела.

Она засмеялась, попыталась снова полезть.

— Я не пожалею.

— Я пожалею, — сказал он твёрже. — Давай не здесь. Не так.

Она надула губы, но спорить не стала. Они вышли из ванной через пять минут, и он сразу пошёл к столу. Друзья встретили его улюлюканьем.

— Ну что, быстро кончил? — заржал кто-то.

Он усмехнулся той самой кривой усмешкой, которую потом оттачивал перед зеркалом.

— Я вообще не начинал. Она наклюкалась в хлам. Я не пользуюсь такими.

Это была первая сознательная легенда. И она сработала. Его похлопали по плечу: «Норм мужик, правильный».

Он выпил залпом стакан воды и подумал: «Я только что получил уважение за отказ от секса, которого всё равно бы не случилось. Я гениальный лжец».

Возраст: 23 года. Девушка друга. Точнее, бывшая девушка друга. Точнее, та, которая смотрела на него весь вечер, и друг сказал: «Слушай, она от тебя тащится, если хочешь — действуй, мы в хороших отношениях».


Он не хотел. Но не мог отказаться — это было бы подозрительно.

Они поехали к нему. Всю дорогу в такси она держала его за руку и говорила без умолку. Он кивал, улыбался, а внутри рос холод. Предстояло то, чего он боялся больше всего: секс с женщиной, которая ждёт. Которая настроена. Которая имеет право.

Дома он включил свет помягче, налил вина, сел рядом. Она смотрела на него с таким обожанием, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Ты даже не представляешь, как я давно хотела с тобой, — сказала она. — Коля столько про тебя рассказывал. Ты для него герой.

«Герой», — подумал он. — «Если бы Коля знал, какой я герой...»

Она поцеловала его. Он ответил. Тело включилось — спасибо тренировкам. Он довёл её до дивана, раздел, лёг сверху. И замер.

Потому что в этот момент она открыла глаза и посмотрела на него с такой нежностью, с таким доверием, что его захлестнула волна тошнотворного стыда.

«Она думает, что я её хочу. Она думает, что это особенное. А я лежу на ней и думаю о том, что на ужин съел что-то несвежее и живот немного побаливает. Я — чудовище».

— Подожди, — сказал он хрипло.

Она замерла.

— Что?

— Я... Слушай, я не могу.

Она села, натянула одеяло на грудь. В глазах было сначала недоумение, потом обида, потом что-то похожее на гнев.

— Я тебе не нравлюсь?

— Ты очень нравишься. Дело не в тебе.

— А в ком? Во мне? Я делаю что-то не так?

— Нет! — Он почти крикнул. — Ты делаешь всё правильно. Дело во мне. Колян мне как брат, а ты как бы была с ним, так что..

Она смотрела на него, и в её взгляде он прочитал приговор. Жалость. Женщина, которую он отверг, жалела его.

— Ты какой-то странный, — сказала она тихо. — Коля говорил, что ты... Ну, в общем, что у тебя девушек много. А ты...

— Я запутался, — сказал он. — Прости. Пожалуйста, прости.

Она оделась молча. Ушла, не попрощавшись.

Он сидел на диване голый, смотрел на дверь и чувствовал, как внутри что-то умирает. Та часть, которая ещё надеялась, что когда-нибудь всё получится. Что он просто не встретил ту самую. Что спорт виноват. Что усталость.

Теперь он знал. Дело не в ней. Дело в нём. Он сломан. И это никогда не починить.


На следующий день в раздевалке Коля спросил:

— Ну как она?

Он улыбнулся той самой кривой улыбкой.

— Огонь. Спасибо за наводку.

И это была самая страшная ложь в его жизни. Потому что он врал другу про секс с его бывшей, зная, что на самом деле просто вышвырнул её из дома, унизил и заставил сомневаться в себе.

Он стал не просто лжецом. Он стал тем, кто ранит других, чтобы защитить себя.

Как-то он наблюдал, как Бес окручивает очередную. Имя он не запомнил — какая разница? Света, Маша, Лена. Все они смотрели одинаково: сначала на Беса с блеском в глазах, потом на него, Илью, с тем же блеском. Желание. Ожидание. Требование. «Ты такой большой, сильный, наверное, и в постели зверь». Он уже слышал это сто раз. Сто разных ртов произносили одни и те же слова. Ему хотелось зевнуть.

Бес мог флиртовать с тремя одновременно и получать от этого кайф. Сам он  смотрел на это и пытался понять: что именно здесь кайф? Обмен репликами, которые ничего не значат? Прикосновения, за которыми ничего не стоит? Обещания, которые никогда не будут выполнены? Бес обещал и забывал. Он  не мог обещать даже себе.
Каждый раз, когда Бес заводил разговор о девушках, он  чувствовал  себя пришельцем, который наблюдает за ритуалами туземцев.

— Слышал, та блондинка из клуба опять звонила? — Бес толкнул его локтем, довольно скалясь. — Говорит, только обо мне и думает.
— Угу, — он  кивнул, делая глоток колы.
— А ты чего скис? У тебя вон сама на шею вешалась, та, в красном.
— Надоело.
— Что надоело?
— Всё. Смотреть. Слушать. Участвовать.

Бес заржал: — О, у нас философ проснулся. Слушай, может, тебе найти ту, которая заставит мозг отключиться.
«Мозг у меня никогда отключается, — подумал он . — Даже если тело включается».

Иногда он ловил себя на том, что рассматривает девушек, как тренер рассматривает соперников: оценивает, просчитывает, анализирует. «Эта будет настойчивой, придётся врать дольше. Эта романтичная, сбежать будет сложнее — обидится. Эта простая, отмажусь тренировкой». Ни одна не вызывала желания просто подойти и... нет, не раздеть. Просто быть рядом. Молчать. Смотреть в одну сторону.


Самый болезненный момент — когда Бес, сам того не зная, тыкал в его рану.

— Слушай, — Бес вдруг стал серьёзным, что случалось редко. — А ты вообще кого-нибудь любил? По-настоящему?
Он замер. Кола во рту показалась кислой.
— А то, — ответил он на автомате.
— Кого? Расскажи.
— Было дело.
— Да ладно, колись. Я ж тебе всё рассказываю.
— Забей.
Бес посмотрел на него долгим взглядом, от которого захотелось провалиться.
— Странный ты, — сказал Бес наконец. — Иногда мне кажется, что я тебя вообще не знаю.
«И не надо, — подумал он. — Если узнаешь — убежишь».

Она села рядом сама. Положила руку ему на колено. Он посмотрел на её пальцы — аккуратный маникюр, колечко на безымянном. Потом на её лицо — улыбка, блеск в глазах, лёгкое опьянение. Потом на Беса через зал — тот уже целовался с какой-то.
— Поехали ко мне? — спросила она.
Он допил виски.
— Тренировка завтра в шесть утра.
— Ну и что?
«Ну и ничего, — подумал он. — Вообще ничего. Ни в шесть, ни в семь, ни с тобой, ни с другой».
— Извини, — сказал он, убрал её руку и пошёл к бару за добавкой.

— Слышал, Вика из женской сборной на тебя глаз положила, — сказал кто-то из команды. — Красивая, зараза.
— Угу, — он завязывал шнурки.
— Ну и что молчишь? Действуй!
— Ага, — кивнул он, натянуто улыбнувшись.

«Скучно, — подумал он. — Смотреть на неё скучно. Говорить с ней скучно. Представлять, как я с ней, — скучно».

Он лежал и смотрел в потолок. Рядом спала та, с которой он наконец «довёл до конца». Довёл. Как доводят до конца скучную работу. Она была довольна. Она что-то шептала про то, какой он нежный и сильный. Он слушал и думал: «Я только что сделал это. Я переспал с человеком. Я сделал всё правильно. Теперь я нормальный?»
Ответ пришёл сразу: нет.
Потому что внутри было ровно то же, что и всегда. Пустота. Тишина. Скука.
Самая страшная скука на свете — скука от того, что должно быть самым желанным.

Он ушёл в другую комнату и смотрел в окно. Скрип паркета за спиной. Она. Бесовская девушка, не девушка. Лера.

— Привет, — сказала она.
— Привет, — ответил он.
— Можно постоять с тобой?
— Постой. Но со мной скучно.
— Не бывает скучно рядом с кем-то. Тебе либо скучно самому по себе, либо нет.
— Тебе не скучно с самой собой?
— Иногда. Но чаще нет. Я хорошо в себе разбираюсь. А ты?
— Я?
— Ты в себе разбираешься?
— Разбираюсь.
— И что наразбирал?
Он усмехнулся. Криво.
— Много чего. Ничего хорошего.
— Например?
— Например, я не такой, как все.
— А все — какие?
— Ну... — Он замялся. — Хотят того, чего я не хочу. Думают о том, о чём я не думаю. Живут так, как я не могу.
— Чего ты не ходишь?
Он молчал. Смотрел в окно. Она ждала.
— Секса, — сказал он наконец. Голос сел почти до шёпота.
— Не хочешь секса?
— Не хочу.
— Совсем?
— Совсем. Ни с кем. Никогда.
Он сказал это и замер. Впервые вслух. Впервые кому-то. Сердце колотилось где-то в горле.
Она молчала. Долго. Целую вечность.
— И давно? — спросила наконец.
— Всегда.
— С детства?
— С тех пор, как понял, что все вокруг сходят с ума по этому. А я — нет.
— И что ты делал?
— Врал. Всем. Друзьям, девушкам, себе. Говорил, что было. Говорил, что хочу. Говорил, что устал, что спорт, что режим. Придумывал.
— Получалось?
—— Сначала да. Потом хуже. Приходилось врать больше. Убегать, чтобы не догадались.  Пару раз даже дошёл до конца — думал, поможет. Не помогло. Смотреть на них и считать минуты.
— На кого — на них?
— На девушек. Которые ждали, что я их захочу. А я лежал и думал о том, что съел на ужин. Считал плафоны на люстре. Смотрел в потолок и ждал, когда это кончится.

Он говорил и не верил, что говорит. Слова выходили сами. Как вода из прорванной трубы.

— Ты пробовал с кем-то поговорить?
— Нет.
— Почему?
— С кем именно поговорить?
— С друзьями.
— Они не поймут.
— Откуда знаешь?
— Знаю. Бес спросил однажды: «Ты вообще кого-нибудь любил?» Я чуть не сказал. А потом посмотрел на него и понял: нельзя. Он с бабами как рыба в воде. Для него секс — как дышать. Он не поймёт.
— А Ботан?
— Ботан всё просчитывает. Он начнёт анализировать, искать причины, предлагать решения. А решений нет.
— А Режиссёр?
— Режиссёр в своём мире. Он смотрит на жизнь как на кино. Я для него был бы интересным персонажем. Не хочу быть интересным персонажем.
Она кивнула. Просто кивнула.
— А родители?
— Мать будет плакать. Отец скажет, что я не мужик. Лучше пусть думают, что я бабник, чем это.
— Бабник? Ты?
— Я притворялся. Рассказывал им про девушек. Про то, как мы... ну, ты поняла. Отец гордился. Мать говорила: «Только осторожно».
— Тяжело.
— А ты думала.
Она помолчала. Потом спросила:
— А чего ты хочешь на самом деле?
— Не знаю.
— Чего бы хотел, если бы мог выбрать?
— Чтобы никто не лез. Чтобы не надо было врать. Чтобы можно было просто... быть. Не доказывать. Не соответствовать. Не притворяться.
— Просто быть?
— Да.
— А с кем?
— Что?
— С кем просто быть? Одному или с кем-то?

Он задумался. Впервые за долгое время — по-настоящему задумался.

— Не знаю. Наверное, с кем-то, кто не будет ждать. Кому не надо будет от меня ничего такого.

— А просто так? Рядом?
— Да. Просто рядом.

Она кивнула.
— Это я умею.
Он посмотрел на неё. Впервые за весь разговор — прямо.
— Ты?
— Я. Могу просто сидеть рядом. Молчать. Не ждать. Не требовать.
— И зачем тебе это?
— А зачем тебе?
— Я спросил первый.
Она улыбнулась. Чуть-чуть.
— Мне нравится тишина. Я в ней выросла. С книгами, с папой, с собой. Мне не надо, чтобы внутри кто-то играл на барабанах. Мне хорошо, когда спокойно.
— И ты готова сидеть с тем, у кого внутри... пусто?
— А у тебя правда пусто?
— Правда.
— А вот мне так не кажется.
— Почему?
— Потому что пустой человек не боится. Не переживает. Не прячется. А ты прячешься. Значит, есть что прятать.
Он смотрел на неё. В глазах защипало.
— Ты чего? — спросила она тихо.
— Ничего. Просто... никто так со мной не говорил.
— А как говорили?
— По-разному. Подкатывали. Ждали. Обижались. Бросали. Спасали. Лечили. А никто просто не спрашивал.
— А что бы ты ответил, если бы спросили?
— Не знаю. Я сам не знал, что отвечу, пока ты не спросила.
— И теперь знаешь?
— Теперь знаю.
— И что?
— Я устал врать.
— Так не ври.
— Легко сказать.
— А ты попробуй. Со мной.
— А если не получится?
— Получится. Ты уже начал.

Он смотрел на неё. Обычная девушка. В очках. С чашкой, которую греет в руках. Бесовская, не девушка. Лера.

— Ты никому не расскажешь? — спросил он.
— Нет.
— Откуда мне знать?
— Ниоткуда. Придётся поверить.
— Я не умею верить.
— А врать умеешь. Попробуй другое.

Он молчал. Долго. Очень долго.

— Лера, — сказал он наконец.— Спасибо.
— За что?
— Что спросила. Что слушаешь. Что не лечишь.
— Я и не умею лечить. Я только слушать умею.
— Этого достаточно.
— Правда?
— Правда. Впервые — правда.
Она улыбнулась. Тепло.
— Ну вот. А ты говорил — не умеешь.

Они помолчали. В комнате было тихо — только голоса из гостиной и дыхание друг друга.

Лера посмотрела на него ещё раз. Улыбнулась — уже по-другому, легко.
— Мне пора, — сказала она. И обняла его. Как сестра. Ему было приятно.

И вышла.

Илья остался стоять у окна. Слышал, как Бес что-то сказал, как щёлкнул замок.

А потом — тишина.

Но другая. Не та, от которой хочется бежать.

Она вышла в прихожую первой, накинула куртку, повернулась к  Бесу.

— Не провожай, я сама.
— Провожу.
— Бес, там такси, я доеду.
— Провожу, — повторил он. И добавил тише: — Надо.
Она посмотрела внимательно. Кивнула.
Он одевался молча. Куртка, кроссовки, телефон. Всё как всегда. Только руки чуть дрожали, когда застёгивал молнию. С чего бы.
На улице было холодно. Лера подняла воротник, спрятала нос. Бес шёл рядом, руки в карманах, смотрел под ноги.
— Замёрзнешь, — сказала она.
— Бывало.
— Без шапки ходишь.
— Не люблю.
— Глупо.
— Знаю.
Такси ждало у подъезда, жёлтое, с шашечками. Она открыла дверь, обернулась.
— Спасибо за вечер.
— Ты заходи ещё.
— Позовёшь?
— Позову.
Она улыбнулась. Чуть-чуть. Села в машину, захлопнула дверь.
Он стоял и смотрел, как такси отъезжает, сворачивает за угол, исчезает. Стоял долго. Пока не замёрз окончательно.

Потом зашёл обратно в подъезд, нажал кнопку лифта и подумал: «Что это было?»

В квартире Ботан убирал со стола. Режиссёр развалился в кресле, крутил в пальцах пустую рюмку. Спортсмен сидел в углу, смотрел в одну точку, делал вид, что его нет.

— Ну и как тебе? — спросил Режиссёр.
— Кто? — Ботан делал вид, что не понимает.
— Она.
— Лера?
— Нет, Бес в юбке. Она, конечно.

Ботан поставил тарелки, сел.

— Странная.
— Это всё, что ты можешь сказать?
— А что ты хочешь, чтобы я сказал? Я её первый раз вижу.
— И?
— И — странная. Не такая, как его обычные.

— Слава богу, — сказал Режиссёр. — Его обычные — это диагноз.
— А эта?
— А эта — библиотекарша.
— И что?
— И то. Библиотекарша, которая  читала мои сценарии.
Ботан поднял бровь.

— Твои? Она читала твои сценарии?
— Бес дал.
— Бес?
— Ага. Бес. Который читает только этикетки на виски.

Режиссёр хмыкнул, но как-то странно — не насмешливо, а задумчиво.

— Она сказала про третью сцену. Про отца в гараже. Сказала, что гениально.

— А ты?
— А я чуть не заплакал.

Ботан присвистнул.

— И это всё?
— Нет. Она сказала, что финал слабый.
— И?
— И она права.
Ботан откинулся на спинку дивана. Смотрел на Режиссёра внимательно.

— Ты это серьёзно?
— Что?
— Ты признаёшь, что кто-то прав насчёт твоего творчества?
— Она не кто-то. Она — Лера.

В комнате повисла тишина. Потом из угла раздался голос. Спортсмен.

— Она видит.
Все обернулись.

— Что? — переспросил Ботан.
— Видит. Она так... смотрит. И видит.
Режиссёр и Ботан переглянулись. Спортсмен говорил редко. Если говорил — значит, было о чём.

— И что она в тебе увидела? — спросил Режиссёр осторожно.

Спортсмен молчал долго. Потом поднял глаза.
— Меня.

Тишина стала густой, как кисель.

— Это хорошо или плохо? — спросил Ботан.
— Не знаю. Но она не сбежала.

Ботан хотел спросить ещё, но в этот момент щёлкнул замок. Вошёл Бес. Красный от холода, без шапки.

— Проводил?
— Ага.
— И?
— И ничего. Села, уехала.
— А ты?
— А я постоял.
— Долго?
— Не считал.
Бес сел на подлокотник кресла, выдохнул.

— Мужики, — сказал он. — Я, кажется, попал.
— Во что? — спросил Режиссёр.
— Не знаю. Но это что-то новенькое.

Спортсмен посмотрел на Беса. Потом перевёл взгляд на дверь, в которую только что вышла Лера. И вдруг улыбнулся. Сам себе. Чуть-чуть.
Ботан это заметил. Но ничего не сказал.

Он вдруг понял, или сейчас или никогда. Отступать некуда.  Бес травил очередную байку, Ботан кивал, Режиссёр словно смотрел в объектив, хотя камеры в руках не было.

— Я ни с кем не сплю, — сказал Илья
Все замерли.

— В смысле? — Бес не понял. — Ты же... У тебя же...
— Нет. Никогда. Ни с кем. Ну точнее, было несколько раз. но это мне не помогло.
— Подожди, — Ботан включил свой аналитический режим. — А те девушки? Которые сами вешались? Которых ты водил на свидания?
— Я сбегал. Почти всегда. До того, как дело доходило до секса.
— Зачем? — Бес выглядел растерянным.
— Потому что я не хочу. Вообще. Никого. Секс для меня — как для вас... Не знаю... Как есть землю. Можно, но зачем?
— А ты случайно не..? — спросил Бес.
— Нет. Мне всё равно. Мужчины, женщины — разницы нет. Я никого не хочу.
— Так не бывает, — сказал Бес.
— Бывает, — тихо ответил Илья. — Я думал, что я сломан. Лечился. Дрочил, чтобы разбудить себя. Трахался с одной, думал, что это исправит. Не исправило. Я просто другой. И я устал врать.

Сначала Бес хочет засмеяться. Это защитная реакция — обратить всё в шутку, как он делал всегда. Но он смотрит на Илюху и видит: тот не шутит. И Бес вдруг понимает, что этот парень, которого все хотели, который мог иметь любую, — на самом деле был одинок так, как Бесу и не снилось.

— Ты... — Бес замялся. — Ты сколько лет врал?
— Лет десять. С тех пор, как понял, что со мной что-то не так.
— И мы не замечали?
— Вы видели то, что хотели видеть. Плейбой. Спортсмен. Красавчик.

Бес вдруг вспомнил все свои разговоры о девушках, все хвастовства, все «слабо». Ему стало тошно.

— Прости, — сказал он. — Я не знал.
— Откуда? Я врал хорошо.
— Но зачем? Мы бы поняли.
— Поняли бы? — Илья усмехнулся. — Ты, Бес? Ты, для которого секс как воздух? Ты бы понял человека, который вообще не хочет?

Бес промолчал. Потому что правда: он бы не понял. Раньше.

Ботан молчит дольше всех. Анализирует. Перебирает в голове все случаи, все намёки, все странности. И вдруг пазл складывается.

— Вот почему ты молчал, когда мы обсуждали девушек, — сказал он медленно. — Всё это время ты просто не мог участвовать.
— Не мог.
— А та девушка, с которой ты... Ну, довёл до конца?
— Было. Я думал, что если сделаю это — стану нормальным. Не стал.
— И что ты чувствовал?
— Ничего. Пустоту. И ненависть к себе.
Ботан смотрел на него и видел не «сломанного», а человека, который прошёл через то, что ему, Ботану, даже не снилось. Через попытку насиловать себя, чтобы быть как все.
— Ты сильный, — сказал Ботан.
— Я усталый.
— Это одно и то же.

Режиссёр не говорит ничего. Он просто смотрит. Как всегда. Но в этот раз в его глазах не холод оценщика, а что-то другое. Уважение? Восхищение? Зависть?

— Ты только что сделал то, на что я не способен, — сказал он наконец.
— Что?
— Сказал правду. Вслух. Всем. Без камеры, без сценария, без права на дубль.
— А ты бы снял это?
— Я бы попытался. Но у меня бы не вышло так честно.
Они посмотрели друг на друга.
— Ты главный герой, — сказал Режиссёр. — Ты всегда им был. Просто мы не знали.

После слов Ильи повисла тишина. Тяжёлая, густая, как смола. Каждый смотрел в свою тарелку, в стену, в пол — куда угодно, только не друг на друга.

И вдруг Бес засмеялся. Коротко, нервно, непохоже на себя.

—Раз у нас день откровений… — Бес замялся, потянулся к стакану, но пить не стал, просто покрутил в руках. — Я, блин, влюбился. По-настоящему. В первый раз в жизни.

Ботан поднял голову. Режиссёр замер.

— В Леру? — спросил Ботан.

— Ага. — Бес усмехнулся, но вышло криво. — В неё. Которая, кажется,  на меня даже не смотрит как на мужика. Которая книжки читает и чай пьёт. Которая сказала, что со мной... — он запнулся. — Что со мной хорошо. Просто хорошо. Представляете? Меня бабы богом называли, зверем, жеребцом — а она говорит — хорошо. И мне с ней... страшно.

— Страшно? — переспросил Режиссёр.

— Страшно, что она уйдёт. Что я сделаю что-то не так. Что она поймёт, какой я на самом деле... — он запнулся. — Я привык, что бабы от меня тащатся. А она просто рядом. И не тащится. И если она уйдёт — у меня ничего не останется. Вообще. Ну кроме вас, конечно

Он замолчал. В комнате стало тихо.

— Ты любишь её, — сказал Илья. Не вопрос — утверждение.

— Наверное. — Бес посмотрел на него. Впервые — растерянно, без игры. — Я не знаю, как это. Я никогда не любил. Я только трахал. А это... это другое. Это страшно. Это гораздо хуже. И лучше. Но скорее  хуже.

Повисла пауза. Ботан кашлянул.

— Можно я теперь?

Все повернулись к нему.

— Я всю жизнь думал, что меня любят за что-то, — сказал Ботан медленно, будто вытаскивал слова из себя по одному. — Отец — за успехи. Мать — за послушание. Девушки — за то, что я утешаю, слушаю, подтираю слёзы после... ну, после некоторых. А просто так... просто за то, что я есть... меня никто не любил.

— Мы любим, — сказал Режиссёр.

— Вы друзья. Это другое. Я про... ну, вы понимаете. Про ту, которая будет со мной, даже если я не решу её проблемы. Даже если я буду слабым. Даже если я ничего не добьюсь. Которая не будет ждать, что я её спасу или починю.

Он снял очки, протёр стекла. Без очков он был другим — беззащитным, почти чужим.

— Я боюсь, что меня нельзя любить просто так. Что я должен быть полезным, нужным, правильным. А если перестану — останусь один.

— А ты пробовал быть неправильным? — спросил Бес.

— Нет. Страшно.

— А чего ты ждёшь? Что кто-то придёт и разрешит?

— Наверное.

Бес хмыкнул.

— Не придут. Самому надо.

Ботан кивнул. Медленно, будто примерял эту мысль.

— Знаю. Но как — не знаю.

— Разберёмся, — сказал Бес.

Они помолчали. Потом Режиссёр вздохнул — глубоко, как перед прыжком в воду.

— Ну и мне, видимо, пора.

— Ты-то чего? — Бес посмотрел на него. — У тебя всё пучком. Талант, родители, образование...

— Родители, — перебил Режиссёр. — Ты сказал ключевое слово. Родители, которые великие. Отец — писатель, мать — критик. А я.… я бездарность.

— С чего ты взял? — удивился Ботан.

— С того, что я годами не могу написать сценарий. С того, что я вру всем, что пишу, а сам сижу и смотрю в пустой лист. С того, что я снимаю только то, что никого не заденет, только то, что понравится, только то, что безопасно. А настоящего — боюсь.

— А сейчас? — спросил Илья.

— А сейчас я только что услышал, как вы трое сказали правду. И я понял, что, если не скажу — я просто лопну.

Он замолчал. Сглотнул.

— Я боюсь, что во мне ничего нет. Что я пустой внутри. Что все мои разговоры про кино, все цитаты, вся насмотренность — это просто ширма. Чтобы никто не увидел, что там... ничего.

— А там есть что-то? — спросил Бес прямо.

Режиссёр посмотрел на него. Долго.

— Не знаю. Но сегодня я впервые захотел узнать.

Илья вдруг улыбнулся. Той самой улыбкой, которой никто из них не видел раньше — тёплой, настоящей.

— Добро пожаловать в клуб.

— В какой?

— Тех, кто устал врать.

Они посмотрели друг на друга. Четверо. Каждый со своим страхом, со своей болью, со своей правдой. И впервые — без масок.

— Мужики, — сказал Бес. — Мы, конечно, дали жару.

— Это ты про что? — спросил Ботан.

— Про то, что мы двадцать лет дружим — и только сейчас узнали, кто мы есть на самом деле.

— Лучше поздно, чем никогда, — сказал Режиссёр.

Илья посмотрел на них. На Беса, который впервые признался, что боится потерять. На Ботана, который сказал, что хочет быть любимым просто так. На Режиссёра, который наконец перестал притворяться гением.

— А вы знаете, — сказал он тихо. — Я ведь всегда боялся, что если вы узнаете — вы уйдёте. Будете смеяться.

— А мы не ушли и не смеемся — ответил Бес.

— Да. Не ушли. И не смеетесь

Они помолчали. Долго. Хорошо.

— А давайте выпьем? — предложил Режиссёр.

— Давно пора, — ответил Бес.



Эпилог

Полгода спустя

Бес проснулся от того, что в лицо тычется мокрый нос.

— Аня, твою мать, — простонал он, отворачиваясь к стене. — Восемь утра. Суббота.

Аня тявкнула и стянула с него одеяло.

— Она права, — сказала Лера из кухни. — Вставай. Я блинов напекла. Я уже и с Аней погулять успела пока ты, соня, дрыхнешь.

— Ты напекла блинов?

— Я попыталась.  В интернете рецепт посмотрела.

Бес засмеялся. Встал, натянул джинсы, пошёл на кухню. Аня бежала впереди, скользя когтями по паркету.

Лера стояла у плиты. В его рубашке. С лопаткой в руках. На тарелке дымилась стопка блинов. Часть из них подгорела.

— Красота, — сказал Бес, чмокнул её в макушку и сел за стол. — Мои любимые — уголь.

— Ты издеваешься?

— Ни разу. Уголь полезен. Организм чистит.

Она засмеялась. Села напротив. Аня улеглась у ног Беса, положила морду на тапок.

— Ты сегодня к своим? — спросила Лера.

— Ага. Ботан звал. Говорит, Илья хочет познакомить с кем-то.

— С кем?

— Не знаю. Сказал — «с важным человеком». Для Ботана все важные. Но нас Илюха ни с кем не знакомил до этого, так что возможно он прав.

— Поедешь?

— А ты?

— Я в библиотеку. Детское чтение. Потом к вам. А пока без меня посплетничаете. Ты пожалуешься на семейную жизнь.

— Неужели. Я доволен. Тепло, светло, мухи не кусают. Опять же, художественная самодеятельность.

— Ты в прошлый раз дракона изображал. Дети до сих пор просят.

— Приду, — пообещал Бес. — В следующую пятницу.

Она улыбнулась. Он знал эту улыбку — тёплую, без требований. Улыбку человека, который верит. И поцеловала его.

Режиссёр сидел в маленьком зале и смотрел, как на экране бегут титры.

«Люди, которые всегда со мной».

Пятнадцать минут. Чёрно-белое. Без слов. Просто лица — крупные планы, глаза, руки, улыбки. Те, кого он снимал полгода. Бес с Аней на руках. Ботан за столом с книгой. Илья, сидящий на подоконнике и смотрящий в окно. Лера, греющая чашку.

И — кадр, который он добавил в последний момент: все четверо на кухне у Ботана, смеются, Аня прыгает вокруг, за окном вечер.

Титры кончились. Зал молчал.

Потом захлопали.

К нему подошёл мужчина с бородой, организатор фестиваля.

— Лев, это очень сильно. Мы хотим, чтобы вы открывали программу завтра.

Режиссёр кивнул. Хотел сказать что-то умное, но в голове было пусто. Только одна мысль: «Я сделал это».

Вечером он позвонил отцу.

— Пап, у меня фильм взяли на фестиваль.

Отец молчал долго. Потом сказал:

— Я горжусь тобой, сын.

Режиссёр выдохнул. Впервые в жизни — выдохнул.

Он уже начал снимать настоящее большое кино о них, в основном об Илье,  о том как сложно казаться тем, кем не являешься.  Он верил, что это будет хорошее кино. Надеялся.

Илья сидел в кафе и смотрел на людей за соседним столиком. Двое парней. Один что-то рассказывал, жестикулировал, второй слушал и улыбался. Обычные. Ничего особенного.
— Илья?
Он обернулся. К его столику подходила девушка. Короткая стрижка, большие глаза, худая, как подросток. В руках — телефон и потрёпанный блокнот.
— Катя, — сказала она. — Админ группы. Привет.
— Привет.
Она села напротив. Не сразу — сначала замерла, будто давая ему возможность передумать. Потом опустилась на стул.
— Я закажу себе чай, — сказала она. — Ты будешь что-то?
— Воду.
— Хорошо.
Подошёл официант, Катя сделала заказ. Когда он ушёл, она повернулась к Илье и просто стала ждать. Не рассматривая, не оценивая. Просто ждала.
Илья молчал. Она не торопила.
— Я не знаю, с чего начать, — сказал он наконец.
— Это нормально. Многие не знают. Начинай с любого места. Хоть с сегодняшнего утра.
— Сегодняшнее утро было обычным.
— А вчера?
— Тоже обычным.
— А год назад?
Он посмотрел на неё. Она не отводила взгляд.
— Год назад я ещё врал, — сказал он.
— Кому?
— Всем. Друзьям, девушкам, себе.
— А сейчас?
— Сейчас меньше. Друзьям сказал. Себе... пытаюсь не врать.
— Тяжело?
— Очень.
— Знаю. — Она кивнула. — Я тоже врала. Лет десять. Пока не упёрлась в стену.
— И что случилось?
— Ничего особенного. Просто поняла, что если не скажу — лопну. Сказала одной подруге. Она не поняла. Сказала, что мне просто не встретился тот самый. Знаешь эту песню?
— Знаю.
— Потом второй. Тоже не поняла. Потом родителям. Мать заплакала, отец ушёл в гараж. Я думала, всё, конец.
— А что было потом?
— Потом нашла группу. Прочитала первый пост и чуть не разревелась. Потому что кто-то написал про мою жизнь. Не похоже — а точь-в-точь.
Она говорила спокойно, без надрыва. Как о чём-то, что уже переболело.
— Ты давно в группе? — спросил Илья.
— Два года. Сначала просто читала. Потом начала писать. Потом стала админом.
— Помогает?
— По-разному. — Она пожала плечами. — Иногда да. Иногда нет. Но хотя бы знаешь, что ты не один. Это много.
Принесли чай и воду. Она взяла чашку, отхлебнула.
— Рассказывай дальше, — сказала она.
— Я не знаю, что рассказывать.
— А что хочешь, чтобы я знала?
Он задумался. Впервые его об этом спросили так прямо. Не «что с тобой не так», а «что ты хочешь, чтобы я о тебе знала».
— Я устал, — сказал он.
— От чего?
— От того, что надо объяснять. Что я не такой. Что я не болен. Что мне не нужен тот самый человек, который меня вылечит.
— А что тебе нужно?
— Не знаю. Может, просто чтобы не объяснять.
Она кивнула.
— Здесь не надо объяснять. Здесь все такие.
— Все?
— По-разному. У каждого своя история. Но базово — да. Никто не спрашивает «почему». Спрашивают «как ты с этим живёшь».
— И как ты живёшь?
— По-разному. — Она улыбнулась. — Иногда хорошо, иногда плохо. Как все. Просто без этого всего.
Он смотрел на неё. Обычная девушка. Не красивая, не страшная. Просто человек. Который не смотрит на него как на загадку.
— Ты говорила, что врала десять лет, — сказал он.
— Да.
— А кому было труднее всего сказать?
— Себе.
Он кивнул. Это он понимал.
— А потом?
— Потом друзьям. Но они не все поняли.
— И что ты делала?
— Искала новых. — Она сказала это просто, без горечи. — Тех, кто поймёт.
— И нашла?
— В группе — да. В жизни... по-разному. Но я не перестаю искать.
Они помолчали. В кафе было шумно, но за их столиком стояла тишина. Та самая, в которой можно дышать.
— Катя, — сказал Илья.— А ты... ты с кем-то встречаешься?
— Нет. — Она не смутилась. — Не встречаюсь. Не ищу специально. Но если появится человек, с которым можно просто быть рядом — я не против.
— И как понять, что это тот человек?
— А никак. — Она усмехнулась. — Придётся рискнуть.
— Я не умею рисковать.
— Научишься. Все учатся.
Она допила чай, поставила чашку.
— Знаешь, я за эти два года столько историй наслушалась. Про то, как люди себя ломали, пытаясь быть нормальными. Про то, как женились, рожали детей, а потом всё равно не могли. Про то, как врали годами. И каждый раз одно и то же: они думали, что они одни.
— А они не одни.
— А они не одни, — повторила она. — И ты не один.
Он смотрел на неё. И вдруг понял, что хочет ей верить.
— Катя, можно я тебе позвоню? Просто так.
— Просто так — можно. — Она улыбнулась. Впервые за разговор — тепло, почти по-свойски. — Я не кусаюсь. И не спрашиваю лишнего.
— А что спрашиваешь?
— То, что ты сам захочешь рассказать.
Он кивнул. Это было именно то, что нужно.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— Что пришла. Что говоришь. Что не лечишь.
— Я и не лечу. Я просто слушаю.

Она встала, протянула руку. Он пожал — сухую, тёплую.

— Илья, — сказала она. — Добро пожаловать в клуб.
— В какой?
— В тот,  где можно быть самим собой.

Он улыбнулся.

Она пошла к выходу. У двери обернулась.

— Ты звони. Правда. Мы тут все немножко странные, но своих не бросаем.
Дверь закрылась.
Илья остался сидеть. Смотрел на пустую чашку, на улицу за окном, на людей, которые шли мимо.
Обычные люди. У каждого своя история.
И он больше не один.
Когда он вышел из кафе, на улице было темно. Он посмотрел на небо. Звёзды. Миллиарды звёзд. Каждая — особенная
Он улыбнулся. Впервые за долгое время — улыбнулся просто так.

Они собрались у Ботана. Все.

Бес приехал первым, с Аней. Ботан открыл дверь, Аня сразу побежала на кухню — знала, где миска.  Она так часто бывала у Ботана в гостях, что у неё тут завелась и лежанка, и миска, и с десяток собачьих игрушек.

— Лера где? — спросил Ботан.

— На работе. Вечером приедет.

— А Илья?

— Скоро будет. Он с какими-то новыми друзьями.

— С какими?

— Увидишь.

Пришёл Режиссёр. С бутылкой и странной улыбкой.

— Что с тобой? — спросил Бес.

— Фильм взяли на фестиваль.

— Тот самый?

— Тот самый.

Бес заржал, хлопнул его по плечу.

— Я же говорил — ты гений!

— Ты никогда не говорил.

— Ну, значит, пора сказать.

Пришёл Илья. Не один. С ним — девушка. Короткая стрижка, большие глаза, худая.

— Знакомьтесь, Катя, — сказал он. — Мы из одной группы.

Все замерли.

— Из какой группы? — спросил Бес.- Анонимные алкоголики? Шучу, не смотри так будто хочешь мне втащить.

— Асексуалы, — сказал Илья спокойно. — Таких, как я, много. Просто мы молчим.

Катя улыбнулась.

— Очень приятно. Илья мне всю дорогу о  вас рассказывал.

— обо мне? — спросил Бес. — Говорил, что я пьяница и болтун?.

— Нет, — Катя посмотрела на него внимательно. — Он сказал, что вы лучшие друзья на свете.  Вы все вчетвером. 

Бес замер. Потом вдруг улыбнулся. По-настоящему.

— Ладно, проходите. У нас тут, кажется, пир горой.

Вечером, когда Лера приехала, они сидели на кухне. Все. Бес, Лера, Ботан, Режиссёр, Илья, Катя. Аня спала у ног Ильи, она не чаяла в нем души, и эта их любовь была взаимной.

— А давайте в следующую пятницу опять соберёмся? — сказал Бес.

— Опять? — спросил Ботан. — Мы сегодня только собрались.

— Ну и что. Давайте традицию заведём. Каждую пятницу — у Ботана. С меня пицца и виски.

— С меня блины, — сказала Лера. — Они у меня подгорают иногда, но Бес любит.

— Люблю, — подтвердил Бес.

— А с меня фильм, — сказал Режиссёр. — Я буду снимать.

— Опять? — спросил Илья.

— Уже не опять, а снова. Про всех. Про нас.

Илья посмотрел на Катю. Та кивнула.

— Снимай, — сказал он. — Мы никуда не денемся.

За окном был вечер. Горели фонари, кто-то сигналил во дворе, пахло пиццей и близким дождём.

Обычный вечер. Обычная компания. У которой не осталось секретов друг от друга.