Перезимовали

Посвящается Иваньшиной Ольге Фёдоровне

   А вчера позвонила Фея. Поблагодарила меня за подсказку - писать мемуары: в одинокой старости, когда голова ещё работает и ничего особенно пока не болит - погрузиться в своё прошлое, пережить его заново неспеша, пообщаться со всеми, будто и не расставались, - всё равно как повидаться ещё разок напоследок, посидеть на дорожку у нарисованного очага - погреться... Но и призналась, что случаются у неё провалы в памяти: и представляет зрительно то, о чём хочет сказать, и описать подетально может, а название вспомнить - никак. Правда, потом оно, слава Богу, само неожиданно всплывает. Я поспешила её успокоить: и со мной часто бывает такое. Хоть и моложе я на десять лет. Сейчас, например, когда рассаду сею, - с названиями растений, самыми простыми - совсем беда.
   Но, чтобы не обидеть, не сказала я ей, что не смогла вспомнить, кто такая "Фея", когда во время утреннего входящего звонка на экране телефона отобразилось это её имя. Какое странное имя, подумала. Даже отвечать не стала - мало ли кто?.. И за целый день так и не вспомнила, а ведь сама в телефон записывала. Но когда вечером, вижу, опять вызывает - дай, думаю, всё-таки отзовусь: любопытно. Ну, она представилась, и я тут же вспомнила, почему именно "Фея", но об этом как-нибудь в другой раз.
   Рассказала она, что хворает, похудела, но от медицины современной старается держаться подальше: потому что раньше было - медицина для пациента, а теперь наоборот - пациент для медицины, для опробования на нём новых препаратов и технологий. То ли дело - старые врачи, вспоминает, которые практически вымерли. Вот сокурсница: из европейского зарубежья, где давно уже и весьма удачно обосновалась в замужестве с третьей попытки, приехала сюда повидаться с детьми-внуками, да что-то прихворнула. Зашла по старой памяти к соседу, бывшему терапевту: он уже подслеповатый, а без каких-нибудь узи, без КТ и даже без анализов определил, что у неё рак, причём уже лет восемь, и что осталось ей три недели. Так и вышло. Хорошо хоть на родине умерла и схоронили. Так что, жить надо налегке и всегда наготове, резюмировала Фея. Это точно, - окинула я безнадёжным взглядом подворье, по которому, за разговором, кружила с вёдрами от одного сарая к другому.

— Ну, а что всё-таки, если не секрет, Вас беспокоит?

— И низ живота болит, и выделения.

    Я ей в пример тогда сразу - маму свою, которой всё вырезали, оставив самую малость для сохранения женственности. Было маме тогда сорок три, я точно знаю, потому что мне было тринадцать и помню, в какого артиста я тогда была влюблена. Мама подошла ко мне и спокойно так сказала: "Я ложусь в больницу на операцию. Мало ли там как, - если вдруг умру, а папа на другой женщине женится, ты только, пожалуйста, её мамой не называй, зови "тётя Тамара"". Прожила мама 94 года.
    И про сослуживицу свою, которой вырезали всё в пятьдесят три, и которой сейчас восемьдесят три, я Фее рассказала. Правда, после операции у неё недержание мочи, но она к этому приспособилась.
    И про соседку, которой восемьдесят пять. Встретились осенью в подъезде, а она что-то не летит на свой пятый этаж, как обычно, а еле ползёт. Остановилась, и тоже - про выделения, про то, что вырезали всё недавно. Ещё обняла меня в конце - привычка у неё такая - и была её щека холодная, липкая какая-то - ну, прям, объятия смерти, - и дальше поползла. А после Нового Года встретились - уже опять летит, и на танцы свои ходит. Правда, пока не танцует там, а сети для фронта плетёт.
    А вот дачной соседке вырезали только половину, - про остальное, сказали, ходить наблюдаться. Но она не ходила и поэтому через шесть лет умерла.

— Так что, может, всё-таки Вам сходить? Если чего найдут - вырезать всё да и забыть.

— Да я пойду, но когда окончательно потеплеет. Пусть посмотрят. Но, конечно, делать ничего не буду. Маму мою они угробили - когда выписали её из больницы умирать, до неё не дотронуться было, кричит, стонет - так всё болело, а объяснить ничего не может, тогда друзья привели хирурга-пенсионера, он обнаружил у неё переломы, и сказал, что в больнице её роняли. И мужа моего не спасли, и сыночка...

    Слушала я вполуха, а при этом вспоминала позавчерашний рассказ односельчанки - о том, что в храм пришли новенькие: пожилая бездетная супружеская пара, у обоих рак, у него снаружи, но уже внутрь пошёл, а у неё и так внутри, - они порешили просто дожить, как Бог даст... Про это я Фее, разумеется, тоже не сказала, и, завершая разговор, чистосердечно выразила надежду на лучшее: что предложат мне опять поработать в садоводстве водолеем, и что совпадём мы, как прошлым летом, на том же холме над рекой, и за деревянным столом в беседке, под жужжание пчёл и цветение уютного садика, где всё разрисовано милыми картинками её мужа, будет читать мне она свои мемуары... Она откликнулась растроганно, что будет рада, если и в городе я когда-нибудь приду к ней в гости, где она подарит мне какую-нибудь картину мужа.

— Да куда же я её повешу? У меня мыши съедят. Пусть племянникам Вашим, в наследство.

— Да не нужны нынешним племянникам ни картины, ни книги. Им лишь бы денег заработать и промотать их - катаются туда-сюда, а возвращаются - пустота. Снова зарабатывают и снова катятся, и так по кругу.

   Говорила она, как и при тех, летних встречах, без умолку, да так складно, подробно, с такими точными и выразительными сравнительными оборотами. А выглядела, как будто домашнюю девочку из хорошей семьи - улыбчивую, изящную, созданную для счастья - продержали целых семьдесят пять лет в детском саду и выпустили оттуда, растерянную, переполненную впечатлениями, обиженную и напуганную, "Ну почему? Ну почему?" - всё никак не может понять и не у кого спросить...
И была она худенькой, а что ж теперь-то?

     — И всё-таки перезимовали, - улыбнулись наши голоса друг другу с облегчением, на прощанье, -    
Когда-то ждали первого снега с нетерпением, а теперь зимой страшно - только холод, скользко и сосульки... Какой ласковый март - солнечный, теплынь!

     Хоть весёлой нашу беседу не назовёшь, а, тем не менее, закружила я после неё по вечернему подворью окрылённо. До того, что чуть не свалилась, недаром "марток - надевай сто порток" и "не говори гоп, пока не перепрыгнешь": днем-то всё плывёт, а к вечеру подмерзает, скользко. "Э, нет, не хватало ещё чего-нибудь себе сломать или расшибиться в лепёшку", - торможу и скорей иду надевать ледоходы.

   А на следующий день, ещё раз прокрутив в голове весь вчерашний разговор, вспомнила я, как заболела девяностодвухлетняя мама ковидом, и как думали: дома оставлять её или в больницу везти? Хорошо, догадалась я позвонить разумнице одной, Ольге Фёдоровне, она помоложе, но родителей уже похоронила, живёт одна - попробуй один выживи в этом мире! - каждый шаг продумывает. Она так посоветовала: "Во-первых, спросите - как мама хочет, а во-вторых, все мои знакомые старички, кого в больнице лечили - там и умерли, а дома кое-кто всё-таки выжил. Сами подумайте: если она еле ходит, кто ей горшочек вынесет, кому она вообще будет там нужна?" И мама, благодаря этому совету, выжила. А потом, в другой раз, когда скорую вызывали уже по маминой онкологии - одышке из-за скопления жидкости, врач пожилой приехал, и тоже сказал: "Можем и забрать, как хотите, но я бы на вашем месте не трогал". И медсестра с ним пожилая была - ну очень пьяная, лицо опухшее, после новогодних праздников, - но и она головой кивала в подтверждение, - и как я им всем благодарна за то, что никто нигде мою маму не ронял... Дай Бог здоровья  и благополучия этим добрым людям! А Ольге Фёдоровне я прямо сейчас позвоню и в очередной раз поблагодарю её за все советы, хоть обычно она очень занята и каждая секунда у неё расписана для дела, не то, что у меня.

18 марта 2026г. Мемуары.