Жильцы плинтуса. Глава 6. Коля

Он лежал в щели и смотрел, как уходит Вадик. Смотрел не глазами — глаза уже почти не видели, — а усами. Усы чувствовали вибрацию шагов, тепло уходящего тела, ток воздуха от открывшейся двери.

— Ушёл, — сказал старый с надломленным усом.

— Ушёл, — подтвердил Коля.

И замолчал.

Он не помнил, когда в последний раз говорил так много. Годы (десятилетия?) молчания сделали своё дело — голос скрипел, как ржавая петля, слова приходилось вытаскивать из себя, как гвозди из старой доски. Но сегодня он говорил. Потому что сегодня случилось то, чего он ждал пятьдесят лет.

Кто-то ушёл.

Не просто ушёл — ушёл, потому что Коля его убедил.

— Ты чего задумал? — спросил старый, подползая ближе. — Раньше молчал, а тут разговорился.

— Время пришло, — ответил Коля.

— Какое время?

— Моё.

Он закрыл глаза и провалился в прошлое.

---

Он был не Коля. Он был Николай Иванович. Инженер-строитель, главный специалист проектного института. Тридцать лет стажа, десятки построенных объектов, уважение коллег, премии, грамоты, портрет на доске почёта.

Жена — красавица, дочь — отличница, дача в престижном посёлке, машина — последняя модель. Всё, как положено.

А потом грянули девяностые.

Институт закрыли. Проекты заморозили. Зарплату перестали платить. Коллеги разбежались кто куда: кто в коммерцию, кто в охрану, кто на рынок торговать. А он остался. Сидел в пустом кабинете, чертил на клочках бумаги, приносил проекты потенциальным заказчикам, а они крутили пальцем у виска.

— Кому это нужно, старик? Сейчас другие времена.

Жена ушла первой. Сказала: «Ты не умеешь приспосабливаться». Дочь уехала в Германию, вышла замуж, звонила раз в год по праздникам. Он остался один в трёхкомнатной квартире, с чертёжной доской и ящиком пыльных проектов.

Он не спился. Не озлобился. Просто замер.

Сначала перестал выходить на улицу. Потом перестал мыть посуду. Потом перестал есть горячее. Сидел в кресле, смотрел в стену и чертил в голове здания, которые никогда не построят.

А под плинтусом жили они.

Коля знал о них всегда. Ещё с советских времён, когда за тараканов давали премии, а он отказывался травить — жалел. «Твари божьи», — говорил он жене. Та ругалась, ставила ловушки, но они всё равно выживали.

После ухода жены они стали его единственными соседями.

Сначала просто шуршали по ночам. Потом Коля начал разговаривать с ними. Сначала шёпотом, стесняясь сам себя, потом громче.

— Эй вы, — говорил он. — Как вам там? Не холодно?

Они не отвечали. Но шуршали громче, будто понимали.

Однажды ночью Коля упал. Просто встал с кресла, пошёл на кухню и рухнул. Сердце? Давление? Он не знал. Он лежал на полу и смотрел на плинтус.

Из щели высунулась голова. Маленькая, бурая, с блестящими глазками.

— Живой? — спросила голова.

— Живой, — ответил Коля. И даже не удивился.

— Ну и лежи, — сказала голова. — Мы рядом.

Он лежал день. Потом второй. Потом неделю. Вставал только в туалет и сразу возвращался на пол. Ел то, что находил на кухне — сухари, крупу, консервы. А потом перестал вставать совсем.

— Ты чего не встаёшь? — спросила голова (она была одна и та же, или разные — Коля перестал различать).

— А зачем? — ответил он.

— Ну, люди встают. Ходят. Работают.

— Я уже не человек, — сказал Коля. — Я проект, который закрыли.

Голова ничего не ответила, только пошевелила усами.

Шли годы. Коля лежал и смотрел в щель. Он заметил, что у него стали расти усы. Сначала просто волоски, потом длинные, чуткие. Они шевелились сами по себе, реагировали на звуки, на движение, на свет. Потом кожа стала грубеть, темнеть, покрываться налётом. Панцирь, понял он. Я становлюсь тараканом.

Странно, но это его не испугало. Даже обрадовало. Теперь он точно свой.

Он научился ползать. Сначала плохо, неуклюже, потом лучше. Забирался в щель, сидел там часами, слушал их разговоры. Они говорили о крошках, о тепле батареи, о том, кто вчера упал замертво, о том, что скоро зима и батареи включат.

Коля слушал и чувствовал покой. Никаких проектов, никаких заказчиков, никакой дочери в Германии. Только шорох и темнота.

Однажды (через год? через десять?) в щель заглянул кто-то новый. Человек. Молодой, лет сорока, лысеющий, с отчаянием в глазах.

— Эй, — сказал человек. — Вы тут?

Коля высунулся. Усы его были длинными, почти до пола.

— Ты кто? — спросил человек.

— Я — ты через много лет, — ответил Коля. И скрылся.

Человек тот пролежал у плинтуса неделю и ушёл. Не выдержал. Вернулся к людям.

Коля смотрел ему вслед и думал: «Правильно. Уходи. Пока не поздно».

Потом были другие. Четверо за полвека. Все приходили, ложились, становились своими, а потом уходили. Или умирали. Коля не различал.

Он оставался. Самый старый, самый мудрый, самый тараканий из всех людей, которые когда-то были людьми.

А потом пришёл Вадик.

---

— Ты чего замолчал? — спросил старый с надломленным усом, толкая Колю в бок.

Коля открыл глаза.

— Вспоминал, — сказал он.

— Долго вспоминал. Мы уж думали, всё, отмучился.

— Не дождётесь, — усмехнулся Коля.

Он посмотрел на свои лапы. Шесть штук, все в мозолях, все в пыли. Когда-то у него были руки. Сильные, умелые. Чертили, строили, обнимали дочку.

— Слушай, дед, — сказал старый. — А зачем ты его отправил? Он же свой был. Прижился.

— Не свой, — ответил Коля. — Он человек. А люди не должны жить в щелях. Это мы уже не люди, нам можно. А ему — нет.

— Почему это?

— Потому что у него глаза не погасли. Я видел. Он на свет смотрел и не щурился. Значит, ещё может.

Старый замолчал, переваривая.

— А ты? — спросил он наконец. — Ты сам? Можешь?

Коля долго не отвечал. Он смотрел в темноту и видел солнце. Огромное, жёлтое, жаркое. Таким оно было пятьдесят лет назад, когда он последний раз выходил на улицу.

— Не могу, — сказал он. — Поздно. Я уже не человек. Я — почти таракан. Мне здесь место.

— Жалко, — вздохнул старый.

— Ничего, — Коля пошевелил обломками усов. — Зато он выйдет. И, может, вспомнит обо мне. Передаст той, которая пахнет сиренью.

— А кто это?

— Жена моя, — тихо сказал Коля. — Она сирень любила. Посадила под окнами, каждый год цвела. Я тогда ещё смеялся: зачем столько, весь двор провоняет. А теперь... теперь я этот запах во сне вижу.

Он замолчал. В темноте текло время, шуршали жильцы, где-то капала вода из крана.

— Коль, — позвал старый. — А ты её любил?

— Любил, — ответил Коля. — Только поздно понял. Когда уже ползать научился.

Они замолчали надолго.

А потом Коля запел. Тихо, скрипуче, почти без голоса. Старую песню, которую пели во дворах, когда он был молодым.

Ой, цветёт калина в поле у ручья...

Жильцы замерли. Они никогда не слышали, чтобы тараканы пели.

Парня молодого полюбила я...

Коля пел и видел перед собой не щель, а небо. Синее, высокое, бесконечное. И женщину в белом платье, которая пахла сиренью.

— Коль, — прошептал старый, когда песня кончилась. — Красиво.

— Это жизнь была красивая, — ответил Коля. — А я её профукал.

— Не профукал. Ты тут, с нами. Ты наш.

— Свой среди чужих, — усмехнулся Коля. — Чужой среди своих.

Он закрыл глаза. Перед ним проплывали картинки: чертёжная доска, дочка в первом классе, жена на даче, солнце сквозь листву, запах сирени.

Всё это было. Было.

— Слушай, — сказал вдруг Коля. — А Вадик ведь вернётся?

— Не знаю, — честно ответил старый.

— Не вернётся, — решил Коля. — И правильно. Пусть живёт. А мы тут... мы всегда тут.

Он вздохнул и пополз в глубь щели, туда, где темнее всего, где не видно даже собственных лап.

— Ты куда? — спросил старый.

— Воспоминания досматривать, — ответил Коля. — Мне их много накопилось. На полвека.

И скрылся во тьме.

---

А утром (или ночью) старый с надломленным усом обнаружил, что Коля не шевелится. Лежит в самой глубине, лапы поджал, глаза закрыты, усы не дрожат.

— Коль, — позвал он. — Ты чего?

Тишина.

Он подполз ближе, тронул усиком.

— Коля!

Никакого ответа.

Старый отпрянул. Потом подполз снова, прислушался. Сердце не билось. Совсем.

Он выбрался из щели, подполз к остальным.

— Коля... того, — сказал он.

Жильцы зашумели, забегали. Молодая, шустрая, высунулась первой.

— Как того?

— Умер, — сказал старый. — По-человечески. Или по-тараканьи — не разберёшь.

Они замолчали. Впервые за долгое время под плинтусом было тихо.

— А что делать? — спросила молодая.

— Ничего, — ответил старый. — Тут не хоронят. Тут просто исчезают. Или остаются в памяти. Если есть кому помнить.

— А кто запомнит? Мы?

— Мы — да. И Вадик, может, если вернётся.

— Он не вернётся, — сказала молодая. — Коля же сам его отправил.

— Значит, никто, — подвёл итог старый.

Он подполз обратно к щели, заглянул внутрь. Коля лежал неподвижно, и в темноте казалось, что он улыбается. Обломками усов, морщинистым панцирем, всей своей долгой тараканьей жизнью.

— Прощай, — сказал старый. — Спасибо, что был.

И зашуршал прочь.

А в щели, в самой глубине, остался лежать тот, кто когда-то был Николаем Ивановичем, главным инженером, строителем, мужем и отцом. Тот, кто выбрал темноту, но успел отправить на свет хотя бы одного.

— Ой, цветёт калина... — прошелестел ветер из форточки.

Или не ветер.

Или просто память.

Которая остаётся, даже когда некому помнить.

---

Продолжение следует...