После переворота

      После переворота, в котором Глеб Петрович принимал непосредственное участие в качестве защитника «Белого дома» на баррикадах в августе девяносто первого года и распада СССР, замкнулся в себе, не шутил, руководил сектором добросовестно, но с формальным оттенком, замеченным сотрудниками. Все задания сектор безусловно выполнял как положено, но объём их с каждым месяцем заметно сокращался. Выплата заработной платы задерживалась. Деятельность руководства предприятия почти не ощущалась. Предприятие как будто бы погружалось в вязкое болото, а сверху вниз его накрывала густая тень. В ней, по слухам сотрудников, происходили загадочные процессы финансовых, экономических манипуляций. Видали, не один раз, как наши руководители сопровождали иностранные делегации. В  связи с этим, пошли тревожные разговоры о продаже нашего предприятия... Это убивало.

     В секторе ещё теплился интерес к работе в  силу её творческой специфики. Глеб Петрович не оскудел идеями, заражал ими своих сотрудников. Они продолжали творить, питаясь надеждами, что всё-таки установится порядок в стране, и станет даже лучше, чем было... Но каждый новый день усугублял жизнь людей, и происходящее на предприятии удручало: удлинялась задержка зарплат, рабочих в цехах уже открыто стимулировали к выполнению работ бутылкой спиртного. 

    – Вы же коммунист, Евгений Николаевич? – Не очень корректно Глеб Петрович задал вопрос начальнику одного из отделов, встретив его в коридоре.
    – Приветствую тебя, дорогой. в чём суть твоего злого вопроса?
    – Я зашёл в цех. Хотел обговорить с фрезеровщиком один новый технологический метод обработки видовой детали, – Глеб Петрович потряс чертежом, – но разговор не состоялся: «А что я буду иметь за это?» – сказал он мне развязно, уже с хмельной усмешкой... Я неоднократно говорил и тебе, и на всех инстанциях, что такая практика разлагает рабочих, и это всё очень быстро плохо кончится.
    – Это быстро плохо кончится – громко засмеялся Евгений Николаевич. Отсмеявшись, он продолжил, - а кто обувь не жалел на протестных шествиях, кто горло драл на митингах, кто ночами прыгал на баррикадах у «Белого дома»?.. А?..   
    – Там, на Манежной площади, таких,как я, было много, очень много простых советских людей, ещё до «переворота», мечтавших о социализме «с человеческим лицом». Действительность в стране не соответствовала нашим представлениям о социализме. Большинство из участвующих на митингах принадлежало к средней интеллигенции, которые неплохо усвоили основы учений Маркса и Ленина.
    – Ты и тебе подобные обманулись дважды: социализм «с человеческим лицом», ещё не завершившись, обессилел и сам, почти добровольно сложил с себя полномочия и уступил место рыночным отношениям, иными словами, капитализму – это раз, и СССР распался – это два... Могло бы быть иначе... – не знаю... Слава Богу, что не разразилась гражданская война. Единственно, в чём я не могу разобраться, ваша «защита «Белого дома» погасила гражданское противостояние, или, наоборот, могла стать триггером гражданской войны... Время покажет... Рабочий класс свою роль отыграл и на глазах вырождается... А при помощи спирта рабочему, мы латаем дырки, заделываем многочисленные пробоины стремительно тонущего социалистического корабля. Он уже не функционирует, рабочий класс, как гегемон, умер, да и сам по себе, как класс, он не жилец... И мы – коммунисты уже временные в новом строе. Скоро начнётся массовый отказ от партбилетов.
   -  Ого! Вот это откровение! Сдались значит, товарищи коммунисты?.. Какие ваши дальнейшие планы?.. А впрочем легко догадаться: порвать партбилет и пристроиться к капиталистам в статусе по способностям. А честь и совесть?.. В выброшенным на помойку партбилете... Прощай, товарищ.

     От очевидной затянувшейся деградации предприятия Глеб Петрович терзался  сомнениями: «Что же произошло в августе девяносто первого года?... Выходит, что я и мне подобные участвовали в перевороте... Мы совершили контрреволюцию... Но ведь моя цель и многих, многих из тех с кем я шагал на митингах и протестных шествиях и в финале стоял на баррикадах, готовый к самому худшему, заключалась в том, чтобы социализм в нашей стране повернулся к человеку лицом, с распростёртыми к нему руками, чтоб каждый человек поверил ему и всей душой стремился его совершенствовать и самому совершенствоваться... Мы были уверены, что в таком не формальном, а настоящем социализме человеку бы открылось реальное будущее, необязательно с названием «коммунизм», увиделись бы ясные пути его достижения. Каждый человек мог бы чётко оценивать свои возможности, чтобы работать над собой с целью повышения своих возможностей: теоретических знаний и практических навыков. Когда человек по настоящему осознаёт реальность будущего, как результат всеобщего труда, у него возникает вдохновение, энтузиазм»... Глеб Петрович посмотрел в окно, благо, оно было прямо напротив и дающее широкий обзор двора. Через двор были широко открыты двери литейного цеха. Рабочие сидели кто на чём и курили. Беседы их, видимо, были горячими: они махали руками, один из них погрозил кулаком кому-то невидимому наверху.

     Руководители всех уровней на предприятии, как правило, были членами коммунистической партии. Глеб Петрович таковым не был (единичное исключение). Но коммунисты, с которыми Глеб Петрович мог свободно говорить на разные темы, явно избегали обсуждать с ним политическую и социальную обстановку в стране. Чувствовалось, что они и сами были в растерянности от лицемерных названий социализма, сознательно ложного его трактования. Новая теория социализма, далекая от научности, приводила их в недоумение. Лозунги, лозунги, лозунги, в которые никто не верил, но которые красными , прямоугольными пятнами назойливо рябили в глазах и разрушали благородную цветовую гармонию города, естественно раздражали... В них была экспрессия: несбыточная и смешная...Но всем было не до смеха...
     Женщины интуитивно раньше и острее мужчин почувствовали для себя и своих семей опасность в происходящих переменах.

     Во время обеденного перерыва Глеб Петрович, сидя за рабочим столом,  писал эскиз к будущей своей картине  маслом на маленьком кусочке грунтованного холста, натянутом на картон. Микроскопическая художественная мастерская организована из минимальных по размеру ручного этюдника для уличных набросков, крохотного настольного мольберта и стакана для кистей. Всё это располагалось на выдвижной доске под столешницей, в ней же были встроены две маленькие баночки с пиненом и льняным маслом. По окончании перерыва доска со сложенными этюдником и мольбертом задвигалась, и Глеб Петрович мгновенно перестраивался на рабочий лад. Во время таких сеансов всегда кто-нибудь из сотрудников, не мешая начальнику, стоял за спиной и наблюдал за процессом. 

     На книжной полке на стене справа стояли пара таких же эскизов», три портрета сотрудников сектора, написанных с натуры маслом на холсте. На полу в углу прислонились изображением к стене две зарисовки сепией на картоне молодожёнов: модельщицы (талантливой мастерицы) Любови Викторовны и инженера соседнего отдела Леонида Тимофеевича. Зарисовки выполнены втайне от них и предназначены в качестве подарка на свадьбу. Глеб Петрович приглашён на свадьбу уже в ближайшую субботу. 

     Глеб Петрович посмотрел в окно. По двору когда-то знаменитого предприятия Брауна, а ныне не менее значимого ЦКБ сновали туда-сюда жадные до наживы, нацеленные на даровую добычу агенты иностранных корпораций. Они ходили по цехам  и просчитывали целесообразность приобретения предприятия. Такое зрелище большинство сотрудников угнетало, обезволивало, некоторые громко возмущались, но их возмущения быстро перерождалась в различные противозаконные действия – хищение списанного, и не только, имущества, полезного в личном хозяйстве: на так называемых дачах на шести сотках и в «хрущёвских» квартирках.

     Глеба Петровича охватила грусть. Он вытер кисти, сунул их в стакан с водой, задвинул свою минимастерскую в стол и отдался грусти на оставшиеся пятнадцать минут. Судьба дочери его не заботила, но привыкший добиваться решения любых задач, стоящих перед ним в учёбе, в быту и на производстве, он уже который год не может понять, почему она, окончив художественное училище, покинула родителей. Жила в мастерской художника три года, успешно отрабатывая в реставрационной мастерской на Кадашевской набережной. Не сообщив родителям, вышла замуж за этого художника, родила сына и совсем перестала общаться с родными.   

     Долго молчавший телефон вдруг неприятно громко затрещал. «Напугал как, чёрт, – вздрогнув от неожиданности, подумал Глеб Петрович и поднял трубку.
     - Слушаю вас...
     - Глеб Петрович, дорогой, приветствую тебя!.. Узнаёшь?..
     - Вячеслав Иванович, рад слышать твой бархатный голос.
     - Как твои дела, дизайнер?..
     - Никак. Работаем в ящик стола, новых тем нет, зарплаты нет. Гениев своих загружаю работой с малых предприятий, коих уйма расплодилось, но платить им за работу нечем пока. Надежды слабые есть, но мои творцы интенсивно ищут место своего применения... Большинство из них подрабатывают на стороне.

     – Глеб, дружище, я в курсе ваших невесёлых дел. К нам в Торговую палату зашёл один интересный предприниматель по каким-то своим связям. Я случайно встретился с ним в лифте. Когда я вошёл, он, вынимая из папки фотографию формата А4, уронил на пол, и она спланировала к моим ногам. Я поднял её и, успев обратить внимание на интересное здание, изображённое на ней с пометками на архитектурных фрагментах, спросил его: «Вы архитектор?» Он ответил: «Нет, я простой предприниматель, по совместительству коллекционер». Он оказался коммуникабельным человеком и приятным собеседником. Пока поднимались на нужный этаж, он успел мне поведать о проблемах с организацией галереи в изображённом на фотографии здании. Я порекомендовал тебя в качестве консультанта и дал ему твой номер телефона.., – услышав возглас недоумения Глеба Петровича, добавил, – прости, что заранее не предупредил: решение принял, пока были в лифте... Выйдя из лифта, мы разошлись по разным кабинетам. Уже на ходу он обещал тебе позвонить... Так что сегодня вечером жди звонка.
     – Удружил, приятель.., однако спасибо: предложение твоё своевременное.., в случае удачи.буду у тебя в долгу.., время изменчивое.
     – Верно заметил... Глеб, дорогой, я только поэтому тебе и позвонил. Извини, я поспешу. Будь здоров. Да! Чуть не забыл сказать, что зовут его Борис Викторович, фамилия Говоровский... До встречи.
    -  До свидания, Вячеслав, успехов тебе!
     Глеб Петрович, уже задумавшись, рассеянно положил трубку. «Если Говоровский позвонит, то, наверняка речь пойдёт о концепции галереи и об интерьере выставочного пространства... – Глеб Петрович вдруг хохотнул, – а ведь он даже не сообщил мне ничего о содержании коллекции... И я, олух, не поинтересовался о самом главном... Ну и ну... Уставать стал, что ли, или само предложение выглядело неправдоподобным на фоне фантастических жизненных обстоятельств... Долой волнения, Глеб... Спокойно дождёшься звонка, и всё прояснится, а сейчас за работу.

     Глеб Петрович нажал на кнопку звонка своей квартиры...
     – Кто там?
     – Я, Машенька.
     Дверь открылась, и улыбчивая Мария Фёдоровна, шутливо наклонившись, взмахом руки, пригласила мужа войти. Одна её улыбка цвета морской волны в больших глазах, и жемчужный блеск зубов смели напрочь с души Глеба Петровича весь накопившийся за день мусор забот, свойственных времени политической ломки в стране... Ему нравилось, что его Машенька никогда не предавалась унынию, как бы им тяжело в жизни не было. В нём тоже уныние мгновенно преобразовывалось в любые формы сопротивления неблагоприятным обстоятельствам в жизни.

     Круглый стол на кухне, предназначенный для роскошной, по советским меркам трапезы, ожидал главу семьи и его верную жену сиротливо стоящими тарелочками с сардельками с картофельным пюре. На подставке из чайника со свистком шёл жиденький парок. Рядом стоял заварной стеклянный чайник с крепко заваренным индийским чаем. В сахарнице желтоватый песок, в маслёнке немного сливочного масла, на блюде аккуратно нарезанные ломтики батона... Всё, как надо... Помывши руки Глеб Петрович удовлетворённо посмотрел на стол и сел на стул. Он подождал Машу. Когда она пришла и села за стол, виновато взглянув на мужа, он, поняв её взгляд, приступил с удовольствием на лице к поеданию сардельки с картошкой. Потом они молча пили чай с тонко намазанными сливочным маслом ломтиками батона и с сахаром.
     – Масло кончилось, Глеб...
     – Не горюй, подруга. У меня появились надежды на крутой поворот к лучшему.
     – Ты всегда был оптимистом, а мне не очень то верится в наш успех. Время разрушения страны сильнее нас с тобой... Я начала знакомиться с мамашами, у которых дети не успевают в учёбе. Две мамы уже согласились приводить ко мне учащихся за плату, конечно маленькую, но хоть какую-то, чтобы нам как-то существовать... Пять учащихся наберу и будет немного легче.
     – Не торопись, родная моя. Сегодняшний вечер подарит нам надежду. Звонил Вячеслав Иванович, тебе передал привет и сообщил, что сегодня мне позвонит коллекционер по фамилии Говоровский и предложит мне заняться дизайнерской разработкой галереи для его коллекции...
     – Интересно... А что за коллекция?
    -  Самое смешное, что я не знаю про коллекцию ничего: Вячеслав Иванович забыл мне о ней поведать, а я был так ошарашен неожиданным предложением, что самое главное упустил из виду и не поинтересовался... Но ничего страшного... Если позвонит, то всё и прояснится.

Продолжение следует