Глава 3

Утро понедельника. На улице стоял жуткий холод. Мороз так и щипал за щеки. Лена шла привычным путем: мимо серых панелек, ларька с шаурмой и старой детской площадки, где с качелей давно облезла краска. Тяжелый рюкзак давил на плечи. В кармане постоянно вибрировал телефон — Ксюша завалила сообщениями: «Лен, ты как?», «Тут все только о тебе и говорят», «Держись там».

Лена замерла у входа в школу. Глубоко вдохнула, выдохнула. Руки тряслись, но мороз был тут ни при чем.

Она открыла дверь и зашла.

В коридоре, как обычно, было шумно: кто-то бегал, кто-то спорил, хлопали дверцы шкафчиков. Но как только ее заметили, наступила тишина. Все разговоры сразу прекратились. Ребята начали оборачиваться и пялиться на нее — кто-то с любопытством, кто-то с жалостью, а кто-то и со страхом.

Лена повыше подняла голову и пошла прямо через толпу.

За спиной послышался шепот:

— Это она...

— Говорят, ее чуть не прикончили.

— А пацан жив остался?

— Слышал, бандиты его в подвале заперли...

— Кошмар какой-то.

Лена сжала кулаки в карманах и пошла быстрее, стараясь ни на кого не смотреть. Возле кабинета к ней подскочила Ксюша. Она вылетела из дверей и так сильно сжала Лену в объятиях, что у той перехватило дыхание.

— Лена! Боже, я так переживала! Ты в порядке? Это правда про Сашу?..

— Потом, — отмахнулась Лена. — Не при всех.

Ксюша молча кивнула и сочувственно сжала ее плечо.

Они зашли в кабинет.

До звонка оставалось пять минут, и все уже были в сборе. Как только Лена появилась в дверях, в классе стало абсолютно тихо. Тридцать человек, не отрываясь, смотрели только на нее.

Лена прошла к своей парте — второй ряд, середина. Села. Она доставала учебники из рюкзака на автомате, как робот, стараясь не замечать этого пристального внимания.

На задних партах кто-то кашлянул. Послышался шепот. Постепенно класс пришел в себя: все заболтали, начали смеяться и заниматься своими делами. Но Лена кожей чувствовала на себе чужие взгляды. Это не прекращалось. Ни на первом уроке, ни на втором.

На большой перемене к Лене подвалил Димка Серов. Это был высокий прыщавый парень, который обожал собирать все сплетни в школе.

— Лен, а реально что Сашку пытали? — спросил он, и его глаза прямо загорелись от любопытства. — Говорят, ему чуть ли не ногти вырывали...

Лена посмотрела на него так сурово, что Димка невольно сделал шаг назад.

— Отвяжись.

— Да ладно тебе, я же просто спросил...

— Свали, я сказала, — повторила Лена. В ее голосе появилось столько злости, что Димка решил не испытывать удачу и быстро смылся.

Ксюша обняла ее за плечи.

— Да забей ты. Он просто придурок.

— Знаю, — Лена потерла переносицу. Голова ужасно гудела. — Просто я уже не могу. Бесят эти взгляды и вечные допросы.

— Да ладно тебе, все наладится, — попыталась успокоить ее Ксюша. — Через неделю случится что-нибудь еще, и про эту историю все сразу забудут.

Но Лена понимала: не забудут. Такое не забывается.

На четвертом уроке была литература. Екатерина Аркадьевна, не отрывая взгляда от журнала, скомандовала:

— Дерина, к доске. Тема: символика в «Преступлении и наказании».

Лена поднялась со своего места. Каждый шаг до доски казался бесконечным, а класс — огромным и чужим. Она развернулась, и десятки глаз тут же уставились на нее: кто-то ждал подсказки, кто-то просто скучал, а кто-то надеялся на ее провал.

Она попыталась начать, открыла рот, но в горле будто застрял комок. В голове, где еще утром роились сотни умных мыслей о Достоевском, вдруг стало абсолютно пусто, как в выключенном телевизоре. Все красивые слова и выученные фразы просто разбежались. Перед глазами все поплыло, знакомые лица одноклассников превратились в размытые пятна, а тишина в кабинете стала такой тяжелой, что начало закладывать уши.

Она знала ответ. Она понимала этот роман лучше всех в классе. Но сейчас, под холодным взглядом учительницы, она не могла вспомнить даже собственного имени, не то что теорию Раскольникова.

— Мы ждем, Дерина, — вкрадчиво напомнила Екатерина Аркадьевна. И этот голос прозвучал, как захлопнувшийся замок капкана.

Лена снова глотнула воздух, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холод. Ей казалось, что если она сейчас не заговорит, то просто растворится в этой звенящей пустоте под веселое хихиканье задних парт. Мир сузился до размеров классной доски, на которой не было написано ни единого слова спасения.

— Дерина? — Екатерина Аркадьевна недовольно свела брови. — Вы нездоровы?

— Я… — Лена с трудом сглотнула ком в горле. — Извините. Я не готова к уроку.

— Не готовы? У вас было целых две недели на подготовку!

— Я была на больничном, — прошептала Лена, надеясь на понимание.

— Болезнь не дает права забивать на учебу, — с нажимом произнесла учительница. — Садитесь. Два.

Лена вернулась за парту под сочувствующие взгляды ребят. Села и уставилась в книгу. Но строчки расплывались перед глазами.

Урок казался бесконечным.

Как только прозвенел звонок, Лена первой вылетела из кабинета. Она добежала до туалета, закрылась в кабинке и прижалась лбом к холодной плитке.

«Дыши. Просто дыши», — твердила она себе.

Но вдохнуть не получалось. Грудь словно сдавило железным обручем, а в горле стоял ком. У Лены началась паническая атака. Она уже знала, что это такое: в больнице врач объяснял, что после пережитого ужаса приступы могут вернуться в любой момент. Он советовал простые вещи: дышать глубже, медленно считать до десяти и пытаться зацепиться взглядом за какой-нибудь один предмет, чтобы прийти в себя.

Она честно старалась. Считала вслух, ловила ртом воздух, концентрируясь на каждом вдохе.

Постепенно сердце перестало бешено колотиться, и тревога начала уходить. Лена вышла из туалетной кабинки и открыла кран, чтобы плеснуть в лицо ледяной водой. Остановившись, она долго разглядывала себя в треснувшем зеркале. На нее смотрела бледная девушка с глубокими тенями под глазами и следами царапин, которые все никак не заживали.

Это было лицо совершенно незнакомого человека. Девочка, которой она была еще месяц назад, исчезла, а та, что стояла перед ней сейчас, казалась ей абсолютно чужой.

После уроков, когда Лена заталкивала учебники в сумку у школьной раздевалки, к ней подошла Маша Бруснецова.

Маша за последнее время сильно изменилась, и сейчас она выглядела совсем плохо. Было видно, что она сильно похудела: скулы заострились, а лицо стало совсем бледным, почти прозрачным. На ней был поношенный растянутый свитер и старые джинсы, а на лице ни капли макияжа. Волосы она просто кое-как затянула в хвост, будто у нее не было ни сил, ни желания смотреться в зеркало.

Взгляд у нее был потухший, как у человека, который долго не спал или столкнулся с чем-то по-настоящему страшным. Она замерла рядом, не решаясь начать разговор, и только нервно теребила край своего длинного рукава.

— Лена! — окликнула ее Маша.

Девушка обернулась.

— О, Маш. Привет.

Несколько секунд они просто стояли и смотрели друг на друга. Вокруг вовсю кипела школьная жизнь: школьники пробегали мимо, громко хлопали дверцы шкафчиков в конце коридора, кто-то заливисто хохотал. Обычный шумный день, который теперь казался Лене чем-то далеким и ненастоящим.

— Спасибо тебе, — выдавила Маша. — Если бы твой отец не вмешался и не вытащил Сашу, его бы уже не было в живых.

— Это тебе спасибо, — ответила Лена, застегивая куртку. — Если бы ты не рассказала, где они прячутся, мы бы ни за что их не нашли.

— Моего папу забрали, — Маша отвела глаза в сторону. — Говорят, дадут лет пятнадцать. А может, и того больше.

— Сочувствую, — тихо ответила Лена. И это не было пустой вежливостью. Да, Бруснецов был по-настоящему страшным человеком, совершившим ужасные вещи. Но для Маши он оставался отцом. И она любила его просто потому, что другого папы у нее не было.

— Не жалей, — Маша мотнула головой, будто стараясь отогнать тяжелые мысли. — Все справедливо. Он... он был монстром. Я просто изо всех сил старалась этого не замечать.

Маша нервно теребила край рукава, и Лена видела, как за этой напускной твердостью скрывается пустота. Одно дело ненавидеть злодея из выпуска новостей, и совсем другое — признать, что этот злодей каждый вечер желал тебе спокойной ночи.

Лена не стала спорить или утешать. Она знала из своих книг: когда рушится чей-то мир, лишние слова только мешают разгребать обломки.

— Как мама? — спросила Лена.

— Она все-таки ушла от него. Подала на развод вчера, — ответила Маша. — Мы решили уехать. Заберем вещи и переберемся к бабушке в деревню под Рязанью. Попробуем начать нормальную жизнь с нуля. Оставим все здесь: и его грязные деньги, и все, через что нам пришлось пройти.

— Наверное, это правильное решение, — тихо сказала Лена. Она не знала, как еще ее поддержать, и в горле стоял ком.

Маша посмотрела ей в глаза. В ее взгляде была видна глубокая боль, накопленная за годы, но сквозь нее пробивалось что-то новое. Кажется, это было облегчение, будто с ее плеч наконец-то сбросили непосильный груз. Она словно впервые за долгое время смогла просто глубоко вздохнуть, зная, что завтрашний день больше не пугает ее неизвестностью и домашним адом.

Для Лены этот переезд выглядел как бегство, но Маша видела в нем спасение. Деревянный дом под Рязанью и огород сейчас казались ей более надежной крепостью, чем их городская квартира, пропитанная ложью и страхом. Теперь у них не было больших денег и дорогих вещей, зато появилось право просыпаться по утрам без дрожи в руках.

— Мы справимся, — добавила Маша чуть тверже, и в этот момент она уже не казалась той испуганной девочкой, которой была еще неделю назад. — Уж лучше топить печку и ходить за водой, чем каждый вечер ждать, в каком настроении он вернется домой.

Лена кивнула, понимая, что иногда, чтобы обрести себя, нужно действительно все разрушить и уйти в никуда.

— Лен, послушай... ты очень сильная, — начала Маша. — Если честно, я всегда тебе по-доброму завидовала. У тебя настоящая семья: папа всегда за тебя горой, мама любит. У меня все было совсем не так. Мой отец... он бил нас с мамой, сколько я себя помню. Орал, что это такое «воспитание», что слабых нужно ломать. Я в этом выросла и правда верила, что у всех так, что это норма.

Ее голос задрожал, она едва сдерживала слезы.

— Но когда я увидела, как ты бьешься за Сашу... как твой отец не побоялся пойти против всех ради правды... до меня дошло: бывает другая жизнь. И я тоже хочу так жить.

Лена обняла ее. Маша уткнулась ей в плечо и разрыдалась.

— У тебя все получится, — тихо сказала Лена. — Самое трудное уже позади: ты сделала первый шаг.

Несколько минут они просто стояли молча, чувствуя поддержку друг друга. Потом Маша отстранилась и вытерла глаза ладонью.

— Мне нужно идти. Мама волнуется, а нам завтра рано уезжать.

— Будь счастлива, — искренне пожелала Лена.

Маша попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной и слабой.

— И ты тоже... — Она замялась, а потом быстро добавила: — Передай Саше... скажи, что я просто рада, что он живой.

Список сломанных судеб пополнился еще одним именем. Жертва была принесена, и с этим ничего нельзя было поделать. Лена оставила школьные стены позади и побрела в сторону дома.

Саша так и не появился в школе. Врачи выписали его, признав здоровым, но это касалось только тела. Внутри же он был совершенно разбит.

Лена заходила к нему каждый день сразу после занятий. Квартира Саши, тесная двухкомнатная хрущевка на четвертом этаже, встретила ее старой мебелью, выцветшими от времени обоями и горьковатым запахом лекарств. Ольга Викторовна каждый раз смотрела на девочку с нескрываемой надеждой.

— Спасибо, что приходишь, — говорила она. — Ты единственная, кто может его разговорить. Со мной он почти не разговаривает.

Саша лежал в своей комнате. Это было тесное, душное пространство, где каждый свободный угол занимали спортивные журналы, а со стен на него смотрели плакаты боксеров. Он просто неподвижно смотрел в потолок, будто пытался найти там ответы на свои вопросы.

Лена зашла и присела на край кровати. Она осторожно накрыла его ладонь своей.

— Привет, — негромко сказала она.

— Привет, — так же тихо отозвался он, даже не повернув головы.

Лена старалась заполнить тишину обычными школьными новостями. Она в красках расписывала, как Димка Серов сорвался и закатил настоящую сцену из-за двойки по алгебре. Смеялась, вспоминая, как Ксюша потеряла голову от нового физрука и теперь не пропускает ни одной тренировки. Она болтала о проделках Ганса и о киноновинках, на которые хотела сходить в выходные.

Саша не перебивал, лишь изредка отрешенно кивал, будто подчиняясь какому-то внутреннему ритму.

— Саш! — не выдержала Лена, и ее голос дрогнул. — Пожалуйста, поговори со мной. Скажи хоть что-нибудь.

Он медленно повернул голову. Его взгляд, прежде живой и острый, теперь казался выцветшим. Он смотрел прямо на нее. Но Лена видела лишь пустую ледяную глубину, в которой не осталось ни чувств, ни слов.

— О чем нам говорить?

— Да о чем угодно. Просто скажи, как ты? Что у тебя сейчас в голове?

— Совсем ничего, — ответил он и снова откинул голову, уставившись в пустой потолок. — Я просто лежу. Просто существую.

— Саша, ну нельзя же так...

— Знаешь, о чем я думал все то время, пока меня заперли? — он, не моргая, встретился с ней взглядом.

— О чем?

— Я получил именно то, что заслужил. Это расплата за мою жадность и беспросветную глупость. Я сам залез в это болото по своей воле. Никто не приставлял мне пистолет к виску. Артур подкидывал идеи, а я соглашался, не раздумывая. Мне чертовски нравились легкие деньги. Нравилось думать, что у меня есть какая-то власть. Тогда я казался себе крутым, значимым, почти хозяином жизни. А потом карточный домик рухнул. И вот я на цепи в грязном подвале: избитый, униженный, подыхающий от голода. В той темноте я наконец-то увидел себя настоящего. Никакой я не герой. Просто перепуганный пацан, который возомнил себя богом, а на деле оказался никем.

Саша больше не смотрел на Лену. Он смотрел куда-то сквозь пространство, туда, где его былая самоуверенность превратилась в пепел. Весь его мир, построенный на красивых позах и чужих понтах, рассыпался, обнажив страшную правду: за каждый миг мнимого величия приходится платить настоящей, неподъемной ценой.

— Ты не сводишься к своим ошибкам, — тихо сказала Лена. — Ты живой человек. И ты не обязан быть навсегда прикован к одному неверному повороту.

Саша резко обернулся к ней, и она увидела в его глазах блеск слез, которые он так отчаянно пытался скрыть.

— Нет, все именно так. За эту «ошибку» ты чуть не расплатилась жизнью. Ты замерзала в том лесу, Лена. Из-за меня. Твой отец шел под пули тоже из-за меня. Вся твоя семья оказалась под ударом только потому, что я был рядом.

— Не вздумай винить себя, — Лена покачала головой, призывая его остановиться. — Это все из-за них. Из-за тех, кто запугал тебя, кто заставил подчиниться, кто нажимал на курок. Ты жертва во всей этой истории, Саша, а не преступник.

— Нет, — одна слеза все же скатилась по щеке. — Я соучастник. Я был в системе, я на них работал. Я же видел, что вокруг происходит дрянь, понимал все, но продолжал приходить и делать, что велят. Это и делает меня виновным.

— Но ты же бросил все. Ты хотел вырваться. Ты сам мне об этом говорил тогда.

Саша отвернулся к окну, вглядываясь в зимнюю мглу.

— Слишком поздно, — его голос стал совсем глухим. — Я все понял слишком поздно. Бывают моменты, когда уже ничего не исправить, как ни старайся.

Лена спросила почти шепотом:

— Что они с тобой делали?

— Сначала били, — он сглотнул и продолжил. — Все хотели узнать, кому я разболтал про их встречу. Я твердил, что никому, но они не верили. Самое жуткое было то, что Артур... он извинялся перед каждым ударом. Говорил: «Прости, Сань, ничего личного, работа такая. Босс приказал». А потом бил. В ход шло все: кулаки, тяжелые ботинки. Один раз притащили биту.

Лена почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, а лицо становится мертвенно-бледным.

— Потом, когда до них дошло, что я не вру, бить перестали. Держали на цепи, как каторжника или бездомную собаку. Еду давали раз в сутки: кусок хлеба и стакан воды. Воду набирали из ржавого крана. Она была мутная, с привкусом железа. Меня от нее выворачивало наизнанку, но я все равно пил. Другого выбора у меня просто не было. По ночам я постоянно слышал крыс. Они копошились где-то в темноте. Один раз крыса прыгнула на меня прямо во сне. Я проснулся от того, что почувствовал на ноге холодные лапы и мерзкую шерсть. С перепугу закричал на весь подвал. Артур прибежал, придавил ее ботинком и сказал: «Терпи малой. Скоро все это кончится».

Слезы медленно покатились по его лицу, оставляя влажные дорожки.

— Тогда я поверил ему. Думал, он обещает, что меня отпустят домой. Но через день я подслушал их разговор за дверью. Один из них сказал: «Как только мать все подпишет, пацана в расход. Сделайте все чисто, без следов. В лесу прикопаете». В тот момент до меня дошло, что на самом деле значило это «скоро кончится». Он говорил о моей смерти.

Лена притянула его к себе. Он уткнулся ей в плечо и зарыдал надрывно, как плачут люди, которые слишком долго держались из последних сил.

— Я так сильно боялся, Лен, — захлебываясь слезами, шептал он. — Каждую ночь лежал и ждал: вдруг сегодня? Вдруг прямо сейчас дверь откроется и все. И не будет больше ни тебя, ни мамы, ни завтрашнего дня. Вообще ничего не будет.

Лена крепче сжала руки, пытаясь защитить его от этих воспоминаний. Она чувствовала, как его бьет мелкая дрожь, и понимала: те страшные ночи в подвале все еще не закончились для него. Они просто переехали в его сны. Теперь ей предстояло стать для него той самой стеной, за которой можно было перестать ждать удара и просто начать дышать.

— Я уже другой, — он отстранился и заглянул ей в глаза, словно надеялся найти там прежнего себя. — Тот Саша, которого ты знала... Он остался в том подвале. Его больше нет. А кто сейчас перед тобой, я и сам не понимаю.

Лена осторожно коснулась его щеки, смахивая пальцами слезы.

— Что бы ни случилось, я буду рядом.

Он перехватил ее ладонь и крепко прижал к лицу, будто она была его единственной опорой и зажмурился.

— Не знаю, зачем я тебе такой. Я тебя не заслуживаю.

— Заслуживаешь, — твердо повторила Лена, не отводя взгляда. — И не смей в этом сомневаться.

Но где-то глубоко внутри тихий голос упорно шептал правду: «Ты сама себе врешь. Вы оба стали другими, и того, что было раньше, больше нет. Признай это: ваши дороги разошлись, и дальше вам, скорее всего, не по пути».

***

Отец Лены практически жил на работе. Дело Бруснецова и его банды разрасталось, как снежный ком: каждый день следствие натыкалось на новые подробности. Выяснилось, что коррупция пустила корни гораздо глубже, чем казалось вначале. В грязных схемах были замешаны не только местные чиновники, но и верхушка области. Суммы украденных бюджетных денег росли на глазах. Теперь речь шла уже не о миллионах, а о десятках миллионов.

Владимир Александрович стал центральной фигурой в этом процессе. Федеральное руководство назначило его главным следователем и наделило особыми полномочиями. Для него это был мощный карьерный рывок, но вместе с тем и смертельно опасная игра. Теперь он стоял на пути у людей, которым было нечего терять.

По вечерам отец возвращался домой совсем без сил. Молча опускался на стул на кухне, долго грел руки о кружку с чаем и рассказывал о прожитом дне лишь короткими фразами.

— Сегодня колол начальника из управления капстроительства, — произносил он, массируя натруженные виски. — Тот в итоге поплыл, начал давать показания. Выяснилось, что они годами подделывали сметы на ремонт больниц и школ. Завышали ценники в три раза, а разницу просто пилили между собой. И ведь пятнадцать лет эта кормушка работала, представляешь?

— Господи, — прошептала мать, в ужасе прижимая ладонь к губам. — Пятнадцать лет... И все это время они жили как ни в чем не бывало, спокойно спали по ночам.

— И никто ничего не замечал. Или просто притворялись слепыми, — отец усмехнулся. — Вся эта система прогнила насквозь, от верхушки до самого низа.

— Володя, — мать подалась вперед и почти перешла на шепот, опасаясь, что Алина может подслушать. — Скажи честно, тебе угрожают?

Отец не произнес ни слова — и от этого стало только страшнее.

— Значит, угрожают, — повторила она, бледнея.

— Звонили мне, — нехотя признался он. — Голоса незнакомые, скрытые. Требовали бросить дело и уехать из города. Велели обо всем забыть. Сказали, что если не послушаюсь, семье не поздоровится.

Мать побледнела и невольно прижала ладонь к груди.

— Господи, за что же это все...

— Послушай, не бойся, — отец накрыл ее руку своей, пытаясь успокоить. — Я уже все устроил. Возле дома теперь дежурит наряд. За школой Лены и садиком Алины тоже присматривают мои люди. Вам ничего не угрожает, вы под защитой.

— А как же ты? — мать говорила шепотом, и голос ее ломался от напряжения.

Отец ничего не сказал. Он лишь отвел взгляд, будто не выдержал ее глаз. И этого оказалось достаточно.

Лена стояла в коридоре, ловя каждое слово, и чувствовала, как внутри все леденеет от недоброго предчувствия.

На следующий день школу встряхнуло чрезвычайное происшествие. Лена сидела на химии, пытаясь сосредоточиться на формулах, когда в дверь настойчиво постучали. В класс вошла завуч — женщина с вечно поджатыми губами и лицом, не сулившим ничего хорошего.

— Извините, Нина Петровна, — произнесла она, едва взглянув на учительницу. — Можно пригласить Дерину?

В ту же секунду десятки глаз с любопытством уставились на Лену. Она поднялась с места, ощущая, как страх тугим узлом скручивается где-то под сердцем.

— Что произошло? — спросила Лена, выходя в пустой коридор.

— За тобой приехали. Из милиции, — завуч смотрела с сочувствием. — Ты только не переживай. Сказали, что это формальность, просто хотят задать пару вопросов.

Лена молча спустилась на первый этаж. В вестибюле, у самых дверей ее ждали двое в форме. Мужчина на вид лет тридцати, выглядел до смерти уставшим: под глазами залегли тени, а взгляд был тяжелым и безразличным. Рядом с ним стояла женщина, которая внимательно изучала входящих.

— Елена Дерина? — негромко спросил мужчина, сверившись с каким-то листком.

— Да, это я, — ответила Лена, чувствуя, как липкий страх подбирается к самому горлу.

— Старший лейтенант Павлов, — представился офицер и кивнул на коллегу. — Это лейтенант Зуева. Нам нужно задать тебе несколько вопросов. Пройдем в кабинет директора?

Они вошли в кабинет. Директор, пожилая женщина в строгих очках, молча кивнула гостям и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. В комнате сразу стало очень тихо.

— Садись, — Павлов коротким жестом указал на стул.

Лена опустилась на край сиденья. Пальцы предательски дрожали, и, чтобы скрыть это, она крепко сцепила руки на коленях, не сводя глаз с милицейских.

— Мы из отдела по борьбе с оргпреступностью, — заговорил Павлов, пристально глядя на нее. — Занимаемся делом Бруснецова и его банды. Твой отец возглавляет следственную группу. Тебе это известно?

— Да, — коротко ответила Лена.

— Скажи, — он чуть подался вперед, — он делится с тобой подробностями? Может, упоминал имена свидетелей или говорил о каких-то важных уликах?

Лена почувствовала, как внутри нарастает напряжение, и непроизвольно нахмурилась.

— Нет. С чего такие вопросы?

Павлов и Зуева обменялись быстрым красноречивым взглядом.

— Вчера вечером случилась утечка, — произнесла Зуева, глядя прямо на Лену. — Кто-то предупредил важного свидетеля о том, что за ним едут. Он сбежал. Мы полагаем, что «крыса» находится внутри следственной группы.

У Лены внутри все похолодело.

— Вы считаете, что мой отец…

— Мы пока никого не обвиняем, — жестко вставил Павлов. — Мы просто отрабатываем каждую версию. Скажи честно: твой отец берет работу на дом? Ты видела у него служебные бумаги?

— Иногда приносит, — ответила Лена. — Если засиживается допоздна. Но он никогда не оставляет их на виду, все сразу убирает в сейф. В этом плане папа очень строг.

— Кроме него кто-нибудь еще может открыть сейф? — спросил Павлов.

— Код знает мама. Но она бы никогда...

— Понятно, — коротко бросил следователь, делая пометку в блокноте. — Еще кое-что. В последнее время в дом приходили посторонние? Или, может, были странные звонки?

Лена сразу вспомнила встревоженное лицо отца.

— Звонили. Папа упоминал об анонимах, которые ему угрожали.

— И чего именно они хотели?

— Требовали, чтобы он бросил дело. Обещали, что иначе пострадает вся семья.

Павлов и Зуева снова обменялись взглядами.

— Твой отец сообщал об этом куда-нибудь... официально?

— Не знаю, — Лена покачала головой. — Вряд ли. Он был уверен, что это просто пустые слова, обычные угрозы.

— Боюсь, они могут оказаться не такими уж и пустыми, — негромко проговорил Павлов, словно размышляя вслух. — Ладно, Елена. Спасибо, ты очень помогла. Если вдруг в памяти всплывет еще какая-нибудь деталь, любая мелочь, звони мне в любое время.

Он протянул ей небольшую карточку. Лена взяла визитку, ощущая, как та холодит пальцы.

— А отец? — голос ее дрогнул. — Он... ему что-то угрожает?

— Мы делаем все, чтобы его обезопасить, — произнес он, внимательно глядя ей в глаза. — Но ты тоже будь начеку. Любая мелочь: кто-то чужой во дворе, странный звонок или ощущение слежки — сразу звони мне. Ты меня услышала?

— Да, — едва слышно ответила Лена.

Дверь за ними закрылась, и в кабинете директора воцарилась тяжелая тишина. Лена осталась одна, бездумно сжимая в руке глянцевый прямоугольник визитки. Страх, который она так долго и старательно прятала в самый дальний уголок души, наконец, прорвался наружу, накрывая ее ледяной волной.

Вечером того же дня Лена возвращалась из школы.

Февральские сумерки сгущались стремительно: едва стрелки часов коснулись пяти, как город поглотила почти полная темнота. Один за другим оживали фонари, разливая по заснеженному тротуару тусклые желтоватые пятна.

Лена прибавила шагу, стараясь спрятаться от стужи в глубине капюшона. Ветер был злым и колючим. Он легко пробивался сквозь одежду, пробирая до самых костей.

Она свернула в свой двор, непривычно пустой и затихший. Лишь где-то на окраине детской площадки в сумерках виднелся силуэт человека с собакой. Лена пошла к своему подъезду, но внезапно по спине пробежал холодок: появилось чувство, что за ней следят.

Она резко обернулась. Ни души. Только пустой двор, скрипящие на ветру качели да глухие темные окна первых этажей, похожие на пустые глазницы.

Лена ускорилась, однако тот, кто шел сзади, не сбился с ритма, шаг за шагом сокращая расстояние. Сердце забилось где-то в горле. Она снова оглянулась, надеясь, что ей все-таки почудилось.

Буквально в десяти шагах стоял мужчина. Высокий, в темной куртке, с глубоко надвинутым капюшоном, скрывавшим лицо. Тот ли это незнакомец с лестницы или кто-то другой? Лена не стала дожидаться ответа и бросилась бежать.

Человек мгновенно прибавил шаг, преследуя ее. Лена пулей влетела в подъезд и рванула к лифту. Но тот, как назло, все еще не работал. На дверях висела та самая табличка «В ремонте». Задыхаясь, она бросилась к лестнице и за несколько секунд преодолела два пролета.

Внизу с тяжелым грохотом захлопнулась входная дверь. По лестнице эхом разнеслись гулкие стремительные шаги.

Лена взлетела на третий этаж, затем на четвертый, свой. Трясущимися руками она выхватила ключи из кармана и, промахнувшись пару раз, все же вставила их в замочную скважину.

Шаги на лестнице звучали все ближе, отчетливее.

Наконец дверь поддалась. Лена влетела в квартиру, с силой захлопнула ее и провернула все замки. Она прислонилась спиной к холодному дереву, пытаясь унять бешеное сердцебиение и судорожно глотая воздух.

Спустя минуту шаги раздались уже на ее площадке. Они затихли прямо у двери.
Наступила мертвая тишина. Лена замерла, боясь даже вздохнуть. И в этой пустоте раздался стук. Три коротких четких удара.

— Лена, — раздался за дверью незнакомый мужской голос. — Не бойся, я не причиню тебе вреда. Мне нужно просто поговорить.

— Кто вы такой? — выкрикнула она, инстинктивно пятясь в глубь прихожей.

— Друг твоего отца. Меня зовут Семенов, я местный участковый. Мы уже виделись раньше.

Фамилия показалась ей знакомой. Лена напрягла память и вдруг вспомнила: отец рассказывал о Семенове. Это он был среди тех, кто тогда участвовал в операции, когда Сашу вытаскивали.

Лена осторожно приблизилась к двери и прильнула к глазку. На лестничной клетке стоял мужчина лет пятидесяти в форменной куртке. Выглядел он измотанным, но взгляд был спокойным и прямым. Она окончательно узнала его. Он действительно заходил к ним несколько раз по делам.

Немного успокоившись, Лена приоткрыла дверь, но предусмотрительно оставила ее на цепочке.

— Что вам нужно?

— Передай это отцу, — Семенов выудил из кармана помятый конверт. — Скажи ему дословно: «Крот» найден. Это Рубанов, его напарник. Он сливает информацию Бруснецову. Его вот-вот возьмут, но пока он на свободе, пусть отец будет начеку. Рубанов сейчас как загнанный зверь. Он очень опасен.

Лена просунула руку в узкую дверную щель и взяла конверт.

— Почему вы не скажете ему лично? Это же его жизнь.

Семенов воровато оглянулся на пустой этаж.

— За мной хвост, — проговорил он. — Если увидят нас вдвоем, все станет ясно. А я не могу так рисковать. У меня семья.

— Я все поняла, — произнесла Лена, стараясь, чтобы голос не выдал внезапный холод внутри.

— Береги отца, — Семенов строго на нее посмотрел. — Он по-настоящему хороший человек. Таких сейчас почти не осталось.

Он развернулся и быстро скрылся в ночной темноте. Лена закрыла дверь на все замки и прислонилась к ней спиной, пытаясь унять дрожь.

В руках был конверт. Она вскрыла его прямо в прихожей. Внутри оказались документы и пачка фотографий. На снимках Рубанов, напарник отца, которого в их доме всегда считали своим, сидел в окружении людей в дорогих костюмах. Рядом лежали распечатки банковских переводов на его имя. Суммы были огромными.

Рубанов. Значит, все это время рядом с отцом был предатель.

Лена спрятала конверт подальше от чужих глаз. Теперь оставалось только ждать. Отец вернулся поздно, когда часы уже пробили полночь. Лена не спала. Она сидела на кухне в темноте. Отец на секунду растерялся, увидев дочь на кухне. Он будто хотел что-то спросить, но не успел. Лена молча протянула ему конверт.

— Это передал Семенов, наш участковый. Просил, чтобы ты был начеку.

Отец вскрыл конверт и быстро пробежал глазами по бумагам. В ту же секунду его лицо словно превратилось в камень.

— Рубанов, — процедил он сквозь зубы с плохо скрытой ненавистью. — Дрянь какая.

— Пап, это правда? Он что, заодно с ними?

— Судя по всему, да, — отец резким движением убрал документы назад. — Завтра же отвезу это Кравцову в ФСБ. С такими уликами Рубанова возьмут под стражу сразу.

— А если он пронюхает? Если успеет скрыться или… или попробует тебе помешать?

Отец поднял на нее взгляд и попытался улыбнуться, чтобы успокоить:

— Не успеет. Я буду начеку.

На следующее утро, пока отец торопливо собирался на работу, в прихожей резко зазвонил телефон.

Он снял трубку и замер. Пока он слушал, краска медленно сходила с его лица, оставляя мертвенную бледность.

— Что? Когда это случилось? Где он сейчас? Понял. Выезжаю.

Отец опустил трубку и несколько секунд просто стоял, глядя в пустоту перед собой.

— Володя! — мать встревоженно подошла к нему и коснулась его руки. — Что произошло?

— Прокурор Вианоров, — глухо отозвался отец, не глядя на нее. — Его нашли сегодня утром в машине. Пуля в голове. Официальная версия — покончил с собой.

— Боже мой! — мать в ужасе прижала ладонь к губам.

— Но это не самоубийство! — отец с силой сжал кулаки, и в его голосе прорезалась злость.

— Его убрали. Он подобрался слишком близко к их схеме, и они решили не рисковать.

— Володя... Может, довольно? Давай бросим все, уедем куда-нибудь далеко...

— Нет. Нельзя. Стоит мне отступить хоть на шаг, они почувствуют мой страх. И тогда навалятся с удвоенной силой. Единственный способ это прекратить, довести дело до конца. Они все должны оказаться за решеткой.

— Но они же убивают! — мать не выдержала, и по ее щекам покатились слезы. — В следующий раз целью можешь стать ты!

— Не стану, — отец крепко прижал ее к себе. — Обещаю тебе. Я предельно осторожен, и за моей спиной есть люди.

Он заметил Лену, которая замерла в дверном проеме, ловя каждое слово.

— Лена, — позвал он серьезно. — Сегодня из школы одна не возвращайся. Договорись с Ксюшей или попроси кого-то из взрослых проводить тебя до самого подъезда. Ты меня услышала?

— Да, папа, — прошептала она.

Хлопнула входная дверь. Отец ушел, забрав с собой остатки уверенности. Лена и мать остались на кухне в оглушительной тишине.

— Я боюсь, Леночка, — одними губами произнесла мать. — Очень боюсь.

— Я тоже, мам, — Лена обняла ее за плечи, чувствуя, как их общий страх заполняет комнату. — Я тоже.