визитка

.               


               «Никогда не путешествуйте с мертвецом» ©









           Вот уже четвертую весну четверо детей проектировщика Белова, — вихрастые брюнеты-близнецы Демьян с Демидом да младшие, не похожие ни на друг друга, ни на своих братьев погодки Дина и Дамир, — разыгрывали на кулачках, кому из них по-королевски разъезжать на переднем пассажирском сиденье, а кому трястись позади на боковых лавках в дребезжащем, оранжево-ржавом мультяшном минивэне, на котором эту визгливую ватагу трижды в неделю возили на другой конец города и высаживали возле полукруглого ангара с теннисными кортами под сводом — так уж сложилось в семействе Беловых, что схватка за право сидеть рядом с отцом сопровождала каждую вечернюю поездку звонкими детскими воплями: «Камень, ножницы, бумага!»
           Ночами же, когда отцовский «апельсинчик», как метко и нежно Беловы прозвали фургон еще в день покупки, притормаживал на парковке за мотелем «Волна», местные прошмандовки были готовы биться вусмерть ради шанса мантулить свою развратную вахту, возлежа до востребования на потрескавшихся дерматиновых ложах в просторном салоне, а не сидя за глухой перегородкой по правую руку от Белова, где они пропитываясь насквозь его дешевым табаком, выслушивая бесконечные бессвязные россказни о том, что десятилетние близнецы вот-вот доберутся до рейтинговых турниров, что перетяжка струн на ракетках стоит до безобразия дорого; что тренерша-деспот с физиономией пекинеса и наглым, дерзким салатовым маникюром требует непомерную мошну за индивидуальные уроки на грунте, что дизель на днях начал чадить сизым дымом, а жена, как ему порой кажется, слегка переусердствовала с литерой «Д», листая на сносях толстенный справочник детских имен...
           В своей неуемной страсти делиться с миром заботами и домашними вестями Белов явно походил на чеховскую Душечку, наивно полагая, что этому миру есть дело до чьих-то тревог и житейских пересудов. Так, подвизавшись в дизайнерском бюро автогиганта, он изнурял окружающих байками о феномене конструктора Волкова, по случаю — его учителя, способного придать идеальный, совершенный и чистый облик чему угодно — от трехколесного велосипеда до проекта городского парка; следом, женившись на чернявой раскосой красавице Томе, томил друзей елейными одами вперемешку с излишне откровенным, можно сказать, интимным беспокойством, что вот уже как второй год жена не может понести, а дальше, когда за пятилетку супруга выдала трех сорванцов и дочь, Белов пристегнул себя на семейный поводок, безраздельно отдавшись отцовскому долгу и отныне бесцеремонно посвящая в хроники отцовства кого ни попадя, включая проституток, которых он оберегал ночами и развозил по домам под утро. Положа руку на сердце, Белов не пел басни попусту — ради любимых чад он был готов раздать себя до самого конца, как крупье колоду, отчего и батрачил без продыху, днем маясь за проектным стендом в нищающем заводе, вечером — таксуя, а на выходных подкидывая девок в сауну при грошовом мотеле.
           В то роковое мартовское утро Белов встрял на своем фургоне в пробке перед закрытым шлагбаумом, там, где рельсы аккуратно отрезали город от дачного поселка, а причудливый, напоминавший русскую рулетку, график поездов и электричек частенько застигал водителей врасплох. Покручивая вертушку волн на магнитоле и насвистывая в пожелтевшие никотиновые усы мотивчик шансонье, он вдруг заметил, как из-за бетонной стелы с облупившимся оленем на борту, с той стороны, где старые профсоюзные дачи щетинились колючей оцинкованной спиралью на заборе, выбежала женщина в бесстыже-коротком, едва натянутом на огромный живот халате. Женщина была обута в нелепые домашние тапки, издали похожие на лиловые плюшевые чуни, и эти чуни вмиг вывозились в бурой весенней жиже из грязи и талого снега, пока она пробиралась от забора к железнодорожному переезду. Белов удивленно зыркал, как она тщетно дергает водительскую дверь машины, стоявшей первой перед шлагбаумом, и что-то кричит в узкую щель бокового окна; как она побежала в его сторону, огибая маршрутку и по-воробьиному потешно, неуклюже перескакивая через залитые водой колдобины. Он опустил стекло. Женщина, и впрямь смахивающая на всполошенного воробья, — вылитая Вайнона на допросе, походя подумалось Белову, — вцепилась обеими руками в дверь минивэна и медленно, словно читая магическое заклятье, выдавила: «Я... сейчас... рожу...»
           Через лабиринт гаражей, вдоль промзоны без светофоров, рассекая дворами квартал с двухэтажной народной стройкой, Белов за десять минут добрался до роддома — рядом корчилась в едком поту ряжаная в пошлый шелковый халат короткостриженная жизнь, сквозь которую пульсировало жадное до первого вдоха естество, заявляя о своих нехилых правах на этот мир.

           — У меня нет денег. Не успела собраться. Но я отблагодарю... — как-то совсем обреченно прошептала она в приемном покое.
           — Да что вы, не беспокойтесь. С богом... — параноидально общительный Белов успел всучить ей глянцево-черную, переливающуюся на серебряном тиснении изумительную визитку, свою маленькую прямоугольную гордость, напечатанную по великому блату в заводской типографии: ХУДОЖНИК-КОНСТРУКТОР УКЭР ОАО «ГАЗ» Белов Станислав Константинович.



           Когда-то здесь было почтовое отделение, разместившееся на уличной стороне хрущевки вместе с магазином «Подарки» и продуктовым. Сызмальства, заглядывая сюда по поручению мамаши с квитками на оплату коммуналки, я поражался, с какой щедростью были розданы почтальонам квадратные метры: вечно полупустое помещение с оскорбительно высоченными потолками, — хоть вешай кольца и снимай рекламу кроссов со слэм-данками, — в то время как мы не могли разминуться в крохотной однушке тремя этажами выше, где даже холодильнику пришлось торчать в прихожей, чтобы нам сподобилось обедать на тесной кухоньке, то бишь трапезничать всем разом, не задевая интерьер локтями.
           Нынче на месте советской эмблемы с конвертом болталась вывеска рюмочной «Фортуна». Я дернул обитую синими металлическими листами дверь, которая тяжело подалась навстречу, заскрипев тугой, приколоченной снизу, пружиной...
           Сдается, хозяева забегаловки решили обойтись без ремонта — просто расставили в обшарканном почтовом зале несколько застеленных клеенкой столов да воткнули пару барных полок позади витрины со скошенным прямым стеклом и подмигивающей изнутри белой лампой, в хирургическом свете которой разложенные на тарелках ломтики сыра и бледные чебуреки выглядели как крысиная приманка. Справа от входа, словно привратный страж на табурете, сидел высушенный дочерна мужичонка с живописной всклоченной рыжей бородой. Он учтиво, как и все забулдыги, поприветствовал меня, подняв одетую в митенку руку, в другой руке держа мятый пластиковый стакан с медового цвета пойлом на дне. Больше в рюмочной никого не было.
           Я прошел через зал к прилавку, на краю которого одиноко пылился пивной кран. И здесь никого.
           «Да тут она, тут! Опять в наушниках, наверное, не слышит. Посмотрите там...» — донесся сзади голос рыжего стража. Я чуть приподнялся на носках, облокотился на высокую витрину и увидел сбоку в закутке какую-то девчонку, читавшую книгу за круглым одноногим столиком. Заметив меня, малолетка прервала чтение, вместо закладки переложив страницу чайной ложкой. Ее движение заняло секунду, но ошибиться было невозможно — точно такая же книга с темно-бирюзовой обложкой лежала на прикроватной тумбе дома; я возился с ней второй месяц, плутая в терминах и ласково проклиная Никитина. Штудирование подобного в заплеванной рюмочной выглядело странно, абсурдно и дико, как афиша «Триумфа воли» в синагоге.
           — Пятьсот и стакан томатного. Природоведение прогуливаешь?
           — Мне двадцать шесть. Жизнь тут прогуливаю... — барменша, которой с виду не дашь и семнадцати, взглянула на меня еще раз, задумалась на миг и отодвинула пластиковые стаканы в сторону, разлив водку и сок в стекло.
           — Уборная где, не подскажешь?
           — Вторая дверь по коридору. — она щелкнула шпингалетом на калитке прилавка. — На следующем перекрестке есть нормальный бар, кстати. Минуту пешком...
           — Водка горит? — спросил я, проходя мимо в тусклый коридор. — Если горит, то бар уже нормальный.
           Туалет с убегающим ввысь потолком был похож на лифтовую шахту. Странности в этой рюмочной не заканчивались: между раковиной и стеной примостилась сложенная раскладушка, а сами стены были увешаны потрясающими, огромными черно-белыми снимками легендарной «Чайки», пузато-задушевных «двадцать первых», строгих номенклатурных «ноль вторых» — прикрытые простым стеклом фотографии автомобилей сошли бы для любого музея, а на покоцаных стенах клозета смотрелись еще абсурднее, чем книга про трилобитов на одноногом столике барменши...
           Я устроился возле окна. Пропустил три полтинника сходу, разбавив глотком томатного. Подумалось о матери, закопанной давеча. Отмучилась. Отец ушел годом ранее, и мать тут же превратилась в обертку от самой себя — по инерции еще шуршала, как фантик, имитируя жизнь, но все самое важное уже было безвозвратно сожрано временем. Ушла вслед.
           Все-таки у настоящей любви один корень — ее цветки не живут отдельно.
           Пропустил еще шесть подряд, чтобы невзначай не завизжать от тоски.



           — А что за галерея в сортире? Такие фотографии не грех бы в баре развесить, нет? — я чуть захмелел и полез с расспросами, заказав еще бутылку.
           — Это рисунки, — донеслось из-за прилавка, — уборщик малюет... Ночует здесь и малюет...
           — Рисунки, рисунки, мои рисунки... — рыжий только и ждал повода заговорить, как подрагивающая от вековых инстинктов гончая ждет сигнала охотничьего рожка. — Не угостите «кедровочкой»? Я обычно «кедровочку». Двести — самое то...
           Рыжий давился настойкой, тараторя про братьев-близнецов и младшеньких, немыми благородными жестами одновременно отказываясь от халявной закуски. Барменша поглядывала на нас поверх стойки, едва сдерживая смех, давно, видимо, зная все байки уборщика наизусть.
           Допивая огненную вторую, я выслушал историю горемычного художника-сутенера, в дом которого однажды заявился участковый и, отчего-то смущаясь да краснея по-девичьи, ознакомил семейство Белова с материалом проверки по факту смерти в роддоме некой гражданки, умудрившейся до своей внезапной кончины заполнить все заявления и больничные бланки и, между прочим, указать в них фамилию отца, напечатанную на глянцево-черной, изумительной красоты визитке...
           Ну а дело о подсунутом отцовстве, как, собственно, и жизнь Белова, были закончены неделю спустя, после того, как врач, разобравшись с анализами самаритянина, начал беседу с классической дилеммы про хорошую и плохую новость.
           — Да откуда плохие взялись-то? Я эту бабу на Петряевском переезде увидел и через десять минут в роддом сдал! Давайте без подсластителей, что за новости?
           — У вас врожденная азооспермия, вы абсолютно бесплодны. Я вам сейчас все объясн....

           Белов не дослушал и вышел из кабинета эксперта, проваливаясь в ватный, удушающий как петля висельника, морок.
           У входа в поликлинику стоял старый мультяшный фургон, в котором вихрастые брюнеты-близнецы Демьян с Демидом да младшие, не похожие ни на друг друга, ни на своих братьев погодки Дина и Дамир, разыгрывали на кулачках, кому из них по-королевски разъезжать на переднем пассажирском...








     *Волков — Волков С.В., ведущий дизайнер завода «ГАЗ» (1970-1999 гг.), заслуженный конструктор РФ (1994 г.)
     *Вайнона — Вайнона Райдер, американская актриса, неоднократно подвергавшаяся аресту за кражи в магазине.
     *слэм-данк (бросок сверху) — баскетбольный бросок, при котором игрок выпрыгивает и забрасывает мяч в корзину одной или двумя руками сверху вниз.
     *книга с бирюзовой обложкой — «Происхождение жизни. От туманности до клетки» — научно-популярная книга Михаила Никитина.
      *афиша «Триумфа воли» — (нем. Triumph des Willens) — пропагандистский фильм о съезде НСДАП в 1934 году в Нюрнберге.