Shalfey северный роман. Глава 9. 15

    Глава 9.15 (архивная)


  «Невозможно объяснить человеку, что такое депрессия — если человек сам в себе этого не испытал».

  …Март впервые назвал свое состояние по имени. Пусть про себя. Не вслух. Но, все же, назвал.

  «…И если бы знал он, этот человек, что такое "настоящая депрессия" — если бы понимал он разницу между депрессией — и очередным, пусть даже самым трудным жизненным испытанием, то поостерегся бы давать подобные советы, говоря о каком-то "выборе", "смене мышления" и прочей психологической мишуре. …Это все равно, как советовать оказавшемуся на пустынной дороге беспомощному водителю запустить на полную громкость музыку, включить дворники да засветить дальние огни, в то время, как у машины элементарно закончился бензин или спустили все, мать его, шины! Совет бесполезный, совет бессмысленный».

  Но Март и сам раньше думал так: все в жизни можно преодолеть, любую «депрессию» (хех!), о которой слыхал лишь понаслышке, считая болезнью хитроватых ленивцев. «Было бы желание. И любую "депрессию" можно вмиг позабыть!» — считал он, видя в новом — по тем временам — можно бы даже сказать «модном» диагнозе, лишь удобную отговорку и попытку признания за обычной человеческой слабостью официального характера, претендующего на «больничный». Как в религии: Недоказуемый Бог Слабаков, что уповают на внешние всемогущие силы. Только здесь — уповали на внутреннее бессилие.

  И казалось ему: возьми ты себя в руки, безнадежный ты человек — и делай уже, что должен, соберись уже — и живи свою жизнь достойно и счастливо! Будь «мужиком» в конце-то концов! Хотя бы в метафорическом смысле.

  Но, оказалось, по факту, что, очутившись «по ту сторону нормального человеческого бытия», невозможно не только «собраться» — и стать тем, кем ты на данный момент не являешься в самой полной мере, но сложно даже признаться себе самому в том, что «депрессия» поселилась именно у тебя — и не где-нибудь, но в твоей душе, в которой ты тоже когда-то имел невежество сомневаться.

  «Мы — маленькие единички возомнившего о себе Великого человеческого рода — живем в микрокапсулах наших жизней, многое предпочитая не замечать. Пока нас самих это "многое" не коснется. Мы просто не способны "замечать все". Но когда касание все-таки происходит — жизнь наша меняется. И мы меняемся вместе с ней. И начинаем понимать и чувствовать то, что не способны были понимать и чувствовать раньше. Ведь жизнь — такое сложное устройство, что может сломаться или неправильно сработать в любой, самый неподходящий для того момент… И тогда мы понимаем, насколько она была хрупка — и как малы были мы, и как велики были наши заблуждения — и относительно нас самих, и, относительно, всех наших жизней».

  «Ведь депрессия — это абсолютная, всепоглощающая тьма, в которой просто нет "выбора". Как бы часто тебе об этом не твердили другие. Ты словно ухнул в темную, ледяную прорубь. Туда. Под толстый, занесенный снегами лед. В стылую реку, с тихим, но мощным течением, из которой невозможно выбраться самостоятельно».

  «И вроде бы нужно-то всего лишь выплыть туда — наверх, обратно, к живым и счастливым людям; туда — где нет льда; туда — где воздух и свет; туда — где праздник, радость и жизнь!»

  «Но — чтобы выбраться из этой тьмы, нужен источник света, чтобы там, наверху, кто-то зажег для тебя в своей душе тонкий путеводный луч, хотя бы маленький карманный фонарик. А советы… Советы ничего не стоят. Тем более, если человек, который советы эти дает — сам через то не прошел — и если человек этот просто "не-по-ни-ма-ет"».

  «Но ведь всегда находятся те, кто, приходя в этот мир, радуются ему. Словно малые дети. Всю жизнь свою! — И всегда найдутся те, кому жизнь эта вскоре становится невыносимо скучна».

  «Последние — первых поймут. Потому что сами когда-то были такими, может быть, в детстве. — Первые последних не поймут никогда. Если сами не испытали того. А радость их — следствие не мудрости, но наивности».

  «Без печали и тоски полнота недостижима… Без них не может быть завершенности, ибо без них не может быть ни доброты, ни уравновешенности. А мудрость без доброты и знание без уравновешенности бесполезны», — сказал один из мудрых.

  «Но и тоска с печалью — это еще не депрессия, — добавлял про себя Март, читая слова мудрого человека. — Но и никакая депрессия не обходится без них. Главное — пережить».

  — Вот и ладушки! — удовлетворилась в неведении Аиша.

  — Эх, Аишка-Аишка… — вновь загрустил Март, понимая, что озвучивать все это собеседнице — бессмысленно. — Ты лишила меня иллюзии… И мир снова стал серым. И опять стало грустно и свет померк… Понимаю, что звучит это эгоистично. Но, говоря об этом, мне становится немного легче. Но мы же друзья. И мне надо привыкнуть к этому. И, может быть, ты станешь исключением среди моих бывших друзей и останешься со мной…

  Хотя… Очень сильно он в этом сомневался. Да и, говоря по правде, не очень-то и хотел.

  — Тогда привыкай! У тебя куча времени. Что ты там поудалял? Как твое настроение? Я могу тебе чем-нибудь помочь? Расскажи, а почему ты сказал, что мир снова стал серым? Ты мог бы сформулировать это для меня? И какие были, как ты выразился, «иллюзии»? — засыпали Марта по существу.

  — Подобные вещи, на мой взгляд, не требуют объяснений… — привычно начал Март, словно рассуждая с самим собой, но — досадуя на Аишу, что снова приходится озвучивать элементарное. — Бывает такая «взаимность» — которую нельзя назвать дружбой. «Дружба» — слишком банально звучит для обозначения этой взаимности, — прозрачно намекнул.

  — Думаешь? Ну вот мне как раз интересно какими категориям ты мыслишь. Что вкладываешь в свои слова. Я бы хотела понять ход твоих мыслей.

  — Я мыслю категориями родства душ. И дружба тут ни при чем.

  — Ясно… Так… А подробнее? Ты понимаешь, для меня тут мало текста. Я не хочу догадываться, а хочу просто понимать о чем ты говоришь. Вот и все. Потому как в моей понятийности могут быть другие слова и образы.

  «И снова меня вынуждают озвучивать очевидные вещи, чтоб потешить свой слух».

  — Хорошо, попробую… — Март задумался, боясь, как бы снова чего не «наляпать». Но: — Понимаешь… У меня было ощущение, что мы вместе, что это что-то особенное, нетривиальное… Но сейчас у меня ощущение, — (осторожно обозначил Март «ощущением» почти что свою уверенность), — что я один из многих, что тебе просто приятно мое внимание, что тебе подобные мне нужны для ощущения полноты жизни — и ты подкармливаешь их своим вниманием и стандартными ласковыми нежностями, чтобы поддерживать в них огонь и интерес к себе, — (все же не смог он удержать самых мрачных своих подозрений). — Я могу ошибаться насчет тебя, но — как ты любишь повторять — я тебя не знаю. Я встречал женщин, которые питались мужским поклонением. И мне не хочется снова наступать на эти грабли и снова получать по лбу, который мечтает о коленях мифической «единственной», а не о контакте с деревянным отрезвителем из этой реальности. Я не могу назвать свои чувства любовью, — честно признал он, — у меня нет страсти к тебе как к женщине — и вообще, ты не в моем вкусе. Но я хочу тебя оторвать от земли и обнять сильно-сильно! Я хочу гладить твои волосы, твою обнаженную спину, держать твои руки, видеть тебя рядом без одежды и без тайн, но я не хочу проникать в тебя физически, не хочу тебя осквернять этим, хочу стать с тобой одним целым, но на другом, сверхматериальном уровне, хочу с тобой слиться воедино и осветить этот мир нашей полнотой, гармонией и счастьем…

  Вышло противоречиво и неоднозначно. И — Март, кажется, опять слегка увлекся. «И — даже не слегка, — промелькнуло в голове. — Язык мой — враг мой».

  Но — сообщение было уже отправлено; и — было уже прочитано.

  — Это что-то новое… — оценила Аиша, начиная угрожающе реагировать.

  Март напрягся, заерзав на стуле.

  — Вот уж о таком отношении ты никогда раньше не говорил…

  «Еще бы!»

  — Не знала, что оказывается все дело во мне…

  «Да как так?!»

  — Действительно, ты меня не знаешь…

  «Хех! Кто б сомневался!!»

  — …У меня много друзей и я именно так дружу, — продолжали ему. — Много замечательных людей вокруг, и я умею вдохновлять. И есть те, кто вдохновляет меня. Много мужчин, много женщин и это честная, и окрыляющая дружба. Вообще, тема не про поклонение (здесь мне вообще это странно и почти оскорбительно). Что касается какой-то особенной связи душ, то этого нет. И здесь я абсолютный скептик. Человеческое тепло и симпатия — возможно, но не более для меня. И ты, вообще-то, знаешь, что мои личные темы и взгляды закрыты для окружающих. Тот, кого я всегда жду и будет рядом — это действительно рыцарь во всех смыслах, сильный и чувствующий человек способный на подвиги… Я это, собственно, никогда не скрывала. Тут уж, собственно, мое дело, кто это будет. У тебя довольно сложная картина мира и ты ищешь недостатки где угодно вовне, но не в себе. А дружить — действительно искусство. Но ей богу, лучше не общаться вовсе, чем так — с постоянной оглядкой и ощущением подвоха. Мы в разных позициях находимся: ты одинок в плане друзей, а я нет. Я очень люблю объединять людей и знакомить между собой, и это очень здоровская компания! Мне так по душе. Я во многом компанейский человек. А изначально написал мне ты — с поиском вдохновения и творческими идеями. И я это так и расцениваю. Базируюсь только на действиях и словах, обращенных в мой адрес. И только эти прекрасные стихи могут говорить о каком-то новом импульсе от тебя. Но ты же в целибате и в аскезе во многих отношениях. Так что и это я воспринимаю как творчество, и невероятную красоту поэзии. А про личное — Бог с ним. Ухаживать ты даже и не пытался. Но, наверное, и не надо было, так как я не предвижу почему-то гармонии в этом. Я тебе уже говорила: как тебе проще и как нравится. Хочешь — просто перестанем общаться и поблагодарим друг друга за хорошее время. Это платоническая любовь. По крайней мере, это что-то понятное. Ты тоже не в моем вкусе и, скажем, твое мышление и позиционирование как мужчины, не таково, как я привыкла видеть и чувствовать. Но при этом мне, как с мастера, хочется стряхнуть с тебя пыль, стряхнуть печали и просто вдохновить, познакомить с хорошими людьми, и показать что-то новое и теплое в мире! Обогреть, что ли. Я чувствую, что ты много страдал. Хочу просто быть другом… Может быть, проводником куда-то дальше. А про обнаженности… В бане мы уже были вместе, так что, это уже хоть что-то! — закончила Аиша, кажется, шуткой.

  Март задумался… Перечитал.

  В комнату вошла мама. Подошла к письменному столу.

  Март только что кончил.

  — Смотри, какую портянку мне Аиша накатала, — досадуя, предложил он матери ознакомиться.

  Та, услышав такое определение жанра, — сперва улыбнулась. Затем, показалось Марту, за Аишу даже слегка обиделась.

  Незадолго перед тем она заходила к сыну в гости, читала его «послание», когда Март ожидал ответ. А потому была некоторых событий в курсе, знала и о симпатиях сына. И, если заходила вовремя, бывало, читала что-нибудь из последних его диалогов. Аиша умела написать так — что Марту хотелось иной раз с кем-нибудь поделиться этим, с кем-нибудь разделить. И мать заглядывала иногда очень кстати.

  Но в этот раз Аиша хоть и написала «хорошо», главного посыла она все же не уловила. А потому расстроила. Март чувствовал разочарование. И безнадежность. И снова досаду, но, в большей степени, на себя. И бессмысленность продолжения.

  Ведь написал он Аише, что «она» не в его вкусе, лишь для того — чтобы поняла она, что ценят в ней не только лишь внешнее! Что телесная оболочка второстепенна для него и не имеет решающего значения. Ведь не секрет, что многие женщины желают именно такого к себе отношения. Но — Аиша на него обиделась. Или, по крайней мере, так Марту тогда показалось. Тем он объяснил ее резкий тон, если упустить, конечно, тему поклонения, которая тоже вряд ли кому-либо пришлась по душе, пусть даже являлась бы в какой-то степени правдой. «Все равно никто не признает».

  Но Март воображал идеальными такие взаимоотношения с женщиной, которые исключали реализацию не только инстинктивно-животных программ поведения, но и классических, «рыцарских» вывертов, включающих стандартные ухаживания, флирт, сладкие речи, банальные комплименты — и прочие «джентельменские» реверансы петушиного расшаркивания, — в общем, все то, внешнее, «этикетное», что так высоко ценила воспитанная в духе «розовых идеалов» Аиша.

  Март стремился к абсолютной искренности и простоте, а значит — к совершенной гармонии.

  А потому, ему нужна была такая женщина, которая плевала бы на все это «внешнее», была глубже этого — и, смотря в этот мир, — «видела» его, не обращая внимания на принятую в социуме прочую межгендерную мишуру, набившую уже у Марта приличную оскомину.

  Да и, сказать откровенно, Аиша действительно была не в его вкусе. Скажем… Не совсем в том ракурсе женской красоты, которую привык ценить Март. Хотя, для многих, Аиша обладала идеальной внешностью: ничего лишнего, но — параметры чуть более средних, модельных (насколько Март сумел различить в бане под простыней).

  Он же во всю свою сознательную жизнь предпочитал габариты несколько меньшие. «Чтобы все аккуратно, чтобы без яркой телесности, чтобы пропорции — близкие к девичьим». «Совершенно ничего лишнего», — такова была жизненная эстетика Марта. В том числе, в женской красоте.

  К тому же, Аиша была брюнеткой.

  «Но. Ведь жизнь… Жизнь! Она ведь такая штука! — временами рассуждал Март. — Которая любит вносить собственные коррективы… А вопросы красоты неоднозначны… Потому как если полюбишь ты человека — то полюбишь в нем все! В том числе, и так называемое "лишнее". Если таковое действительно присутствует в наличии».

  Но. Размышления в сторону. Пора было Аише что-то уже ответить. Март попросил маму из комнаты. И начал, желая поскорее со всем этим уже разобраться, да и завершить:
  — Ты хорошо все обозначила и сформулировала, все верно, — дружески согласился он. — Я не хотел тебя обижать и, тем более, оскорблять. Но — ты просила меня говорить как есть. И я сказал. Еще раз, прости. А обнаженность — это символ полной открытости и доверия, — объяснил «интимное». — И я снова накосячил! И вот как тут можно что-то изменить… И ты говоришь, что я — «мастер»… Это ложка меда или как? Хотя, что можно на это ответить. А что ты напоследок посоветовала бы мне как мастеру, кроме работы диафрагмой? — попросил последнее напутствие. — Или все уже сказано? Вот, все-таки, хорошо, что мы так поговорили. Теперь иллюзий нет — и можно свободно воспринимать происходящее. Скажи, а мне вообще стоит заниматься литературой и озвучиванием? — решил выяснить, по случаю, всю правду о себе. — Или и это мои иллюзии? Умоляю, скажи мне абсолютно честно и откровенно, как на духу! Я не хочу впустую тратить на это время, если это не имеет никакой ценности для других. Может быть, именно эти твои слова и твое мнение изменят мою жизнь… Не дай мне напрасно топтаться на месте! — почти взмолился Март, надеясь, что теперь появился шанс действительно узнать о себе «все».

  «После тех-то слов и в этом-то настроении!» — думал он. «Теперь-то Аиша точно не станет меня жалеть — и, может быть, скажет обо мне всю правду!» («Как бы неприятна она ни была». «Главное, чтобы честно».)

  — Послушай, если говорить про твой талант, то я полюбила в тебе поэта, — читал Март ответное, не веря, впрочем, ни единому слову. — Ты однозначно талантливый человек. Голос у тебя всепроникающий, бархатный и чувственный. Тебе стоит читать. Но и отпускать что-то тяжелое тоже надо уметь. Надо уметь также работать над собой, чтобы двигаться как раз вперед, а не топтаться на месте. А дружбу нашу я такой и видела — сродни творческому тандему — вдохновение и открытость — как дружили поэты и композиторы из могучей кучки!

  «Дипломатично», — усмехнулся Март, перечитав последнее. «Но, в общем-то, она молодец».

  — А насчет прозы что? — спросил, полагая, что после похвал может последовать наконец и критика.

  — Я не хочу тебя бросать как друга, — читал далее. — Мне кажется, что ты один совсем замкнешься. Но если позволено будет нам быть абсолютно открытыми и порой даже ругаться, то дело пойдет! Просто надо знать, что есть незыблемая дружба, которой ничего не страшно! Как-то так. И проза, конечно, тоже. Пиши! А вообще, надо прям писать и тут же выкладывать в общий доступ — и отдавать, и отдавать!

  «Золотые слова», — кивнул Март.

  Время было позднее.

  Они разбежались.